Охота Байху

«Мир богов озарен весною!». Докатились. И даже не скажешь, кто первый начал. Кто первый вслух сказал, понятно — младший Ши, кому ж еще. Трепло треплом, но задолго до него понятно было все. Просто громко на всю сеть сказал, что у всех в уме вертелось. Что уж за год такой, непонятно, но проще сказать, кто роман не завертел. Пэй Мин, Инь Юй, хоть не факт, Повелитель Громов, собственные слуги, опять имя забыл… И — вот кто бы подумал — Му Цин! Тоже не факт, но Фэн Синь легко поклялся бы, если б попросили. Он паршивца этого с юных лет знает, ошибиться сложно. Может, читать и не умеет его, но глаз-то не лишен! Видит этими же глазами, что что-то не так. Не так смотрит, не так отвечает. Шпильку кинешь, а он как не слышит, разве что пошлет потом лениво. Будто мыслями не здесь, не до простого люда ему. Даже на заданиях, и то в облаках, как не прибили еще. Подумал бы, что размышляет о вечном, но… Но где Му Цин и где вечное — это во-первых. Женщины, вроде как, еще дальше — но есть же во-вторых. Смотрит он… ну демоны дери, влюбленно! Странно такие-то вещи о нем думать, но и Фэн Синь родился не вчера. Странно, не странно, а факты таковы. Чтобы Му Цин и влюбился… нет, вот так новость! Ни одна живая душа не поверит, самому не верится. А ведь влюбленный взгляд именно что вот такой. Сомневался Фэн Синь, признать нужно, долго. На что только не списывал — хворь какая, хоть они богам неведомы, от демона по затылку прилетело, совесть, в конце концов, замучила. Совесть от Му Цина еще дальше женщин, но верилось в это сильней. А потом… — …Приличному богу, да такого не знать! — кивнул в сторону кого-то из младших. — Ах, вы! — а тот и всполошился. — Вас не спросили, генерала-подметалу! Му Цин… только рукой махнул. И говорить продолжил, прядь волос с лица отбросив. И не раз, и не два такое. Даже Владыке не по себе бывало. И Столица Небес целехонька стоит год с лишним — а это для них из ряда вон, так долго ничего не рушить. Влюбился. Вариантов больше нет. Но тупик выходит так и так — если и влюбился, то в кого? У них женщин-то раз-два обчелся, среди старших богов вообще Линвэнь одна. Ну, и младший Ши в женском облике. Из младших? Чтобы Му Цину да приглянулась младшая? Из служащих? Смертная?.. Нет, это точно уж полный бред! Кто тогда? Некому ведь, абсолютно некому. Или Фэн Синь, дурак, надумал себе? Проверить надо. Проверить. Опускаться, естественно, не нужно в проверке, он генерал юго-востока все-таки седьмой век. Потому в служащего своего перевоплощается, чтоб не выделяться. Что он, не знает, как Му Цин готов подозревать во всех грехах каждый куст? Ну… ну глупо, да. Зато сработает точно. Все равно же должен разок к зазнобе своей зайти за день? Или написать? Весточку отправить? Вот! А Фэн Синь тут как тут. …Только ни к кому не заходит Му Цин. Ни в один день, ни в другой, ни в третий. Нет, он не подряд следил! Да если б и подряд, один хрен. Ну ничего подозрительного, хоть тресни! Распорядок дня чужой уже выучил, и толку. Утром как у всех — проснулся, умылся, завтрак. Потом — дворец Линвэнь на шичень примерно. Видать, в архивах ищет что-то перед тем, как идти на демона. На Му Цина, в общем-то, похоже — он человек до жути дотошный, ему по-другому никак. А потом на задание, если есть, или на молитвы отвечать. Возвращается как придется, редко поздно. После отчеты пишет, как полагается. Иногда служащие относят, иногда сам. Если заданий нет — отчеты строчит, духов войны тренирует. Работает. И спать. И чего? Все боги войны так живут. И Фэн Синь, и Тайхуа, и Пэй Мин. Разве что у Линвэнь торчат поменьше, но в архиве точно уж для любви не место. Да и сама Линвэнь вряд ли разрешила бы, никакое непотребство не совместишь с работой. А что-то все же не так, это ясно. — Опять одни девки молятся! — Зато шеститысячный храм уже строят тебе, Наньян. Помогаешь им, выходит. — А ты… ближнего врага, да не подденешь? — Ой, ну тебя. Мы… пф-ф, да прямо уж враги. Фыркнул и ушел. Спокойно ушел, не обижаясь. А год назад расквасил бы нос. Таки надумал? Бред? Может, Му Цин повзрослел просто-напросто, все их ссоры перерос? Но есть ведь то, что не перерастешь. Они не враги друг другу, это верно. Не враги, но бывшие друзья. Это, как оказалось, много хуже. Больше слабостей знаешь — меньше настроен противника жалеть. Вспоминаешь, из-за чего все, и бьешь сильней в сотню раз. Сколько ни считай Му Цина просто тем, кому не страшно спину доверить… прошлого-то не переписать. Сяньлэ не отпустить вот так, никакая весна не спасет. Влюбись ты хоть двести раз, а останешься тем, кем был. Тем, кому дали все — а он в чашку плюнул в ответ. И не забыть обоим шесть с лишним веков об этом. Чтоб какая-то женщина, и все мигом стерла? Все, что так… так… Так вспоминать не хочется, но позабыть нельзя. — Бывает такое, Наньян, — задумчиво тянет Пэй Мин. — Иной влюбится — мать родную забудет, не то, что сам себя. Еще и в первый раз, тут точно все, без шансов. — Да разве ж… — Успокойся ты. Весна пройдет, первым в глаз получишь, — еще и смеется! — А пока радуйся. И вином угощайся, говорю, отличное! Фэн Синь на отражение свое в чарке дольше смотрит, чем вино пьет. Весь покой, какой был, из-за Му Цина растерял, а сам разве лучше? А сам не плавал в облаках из-за Цзян Лан? Дела, между прочим, хуже некуда были, а он по девкам!.. Как Его Высочество только все стерпел. Что бы, интересно, он сказал? «Рано или поздно всем влюбиться суждено»? «Разве ж плохо, любовь — чувство светлое»? «Нам ли судить, Фэн Синь?» «Пусть что хочет, то и делает. Нам до посторонних быть дела не должно»? Так, конечно, не сказал бы. Но именно то бы подумал! Разве не стал Му Цин ему посторонним после того раза с рисом, разве не безразлично быть должно? Должно-то должно… но нет. Не выходит у Фэн Синя, и у Высочества не вышло тоже. Тогда, по крайней мере, он же видел. Прошу тебя уйти. Горько прозвучало. Му Цин и ушел, и не вернулся больше. Как и Фэн Синь потом. Оба они, если строго смотреть — предатели. Обоим стыдно, а сказать некому. Стыдно перед тем, кто все простит — но, будь так добр, наступи на гордость, извинись. А когда еще придется, неизвестно же, когда Высочество вознесется в третий раз. Если вознесется. Нет, когда, мыслить нельзя иначе. — Опять гора свитков! — А ты иного от духов литературы ждал? В невеселых мыслях не заметил даже, как от Пэй Мина вышел. И посредь улицы уже, слева дворец Циина, справа дворец Линвэнь. Из ее сада — звонкие голоса служащих. — Так надоело!.. — А мне-то как за столько лет, не представляешь. — Если б мог, всю работу у тебя бы забрал! — А чем мне заслуги зарабатывать, не подумал? — Пф-ф-ф! Вот уж дело, своими поделюсь! …Такое «пф-ф-ф!» знакомое, что аж не по себе. Голос другой, совсем другой — юный, звонкий — но, если в тон вслушаться, не по себе еще сильнее. Ну все, доследился за Му Цином, везде мерещится теперь! Не может же быть!.. Зачем ему?! Еще и с духом литературы, причем, судя по голосу, юношей… Мало было ему обет нарушить, в рукава подался?! Нет, Фэн Синь же генерал! И не в обличье служащего, в собственном! Не дай Цзюнь У, увидит кто!.. Но еще Фэн Синю знать надо наверняка. Сад Линвэнь, конечно, высоким обнесен забором, не увидеть с улицы ничего. Но кто при дворе жил, тот не то, что щелку — дыру, чтоб вылезти, в два счета найдет. А как иначе, по-другому в город с принцем не сбежишь. Еще раз. Не дай Владыка, кто увидит. Вид сквозь щелку никакущий, но хватит и того. Духа литературы сразу видно, дух войны к щели спиной. Мальчик-ученый, как все духи дворца Линвэнь, и паренек из дворца Сюаньчжэня. Никого больше, Му Цина не предвидится и близко. Все, Наньян, с тебя достаточно, пора бы и честь знать!.. — Так и будешь, А-Цзе? — дух войны спрашивает. Какая, к херам, А-Цзе… или «какой», вдруг и впрямь имя юноши? — Что, уже насмотрелся? — дух литературы смеется. — Некрасиво вышло? — ханьфу отряхнув. — Ну почему некрасиво сразу? — дух войны аж смутился чуть. — Но я, знаешь ли, на тебя хочу взглянуть. Интонация знакомая, ну точно. Снисходительность с насмешкой только Му Цин так мешать и умеет. Но тут насмешка не как при Фэн Сине, а… добрая, что ли? Дружеская? Му Цин и дружеская? Да ерунда это все. Пацан, небось, от своего же генерала понабрался, только в самом яду не хватит, чтоб один в один. А Фэн Синь, как дурак последний, отлипнуть от щели в заборе не может! — Так уж хочешь? — это он… заигрывает, не послышалось? — Страсть как хочу, А-Цзе, — а этот чуть ли не мурлычет. Ладно, рукава так рукава, их дело, интересного тут что?!.. — Тогда смотри. Дух литературы золотом светится. Скидывает облик. Быстро, как лучинка, раз — и… — А ты тоже не медли, м? — женским голосом. И дух войны засиял за ним — только моргать успевай. Совершенный Владыка Линвэнь расправила рукав. Пышный, расшитый серебром рукав такого же расшитого платья. Мужчина перед ней шагнул вперед. — Так и не снимаешь? — Это все-таки ты подарил, Сяо Цин. И улыбнулась. …Какая А-Цзе, значит?! Ну, тут простой ответ! Наньгун Цзе. Она же — Владыка Линвэнь. Она же — хозяйка дворца литературы, куда Му Цин не зайти не может. Блять. Блять, Му Цин… Сяо Цин, еб вашу мать… — И еще подарю, — нежно-нежно. — Надоест же вечно в одном и том же. — Ты когда-нибудь мне платье без швов сошьешь, — а она все смеется. — Перехвалишь меня! — Ничуть. Он ее приобнял, да? Да, причем за талию, и слава богам, если не пониже. Фэн Синю не видно, и лучше бы не видел! Му Цин и… и Линвэнь. Вместе. В саду воркуют, как голубки. Боги, за что?! Как?! Быстрее бы смирился, окажись он рукавом! И как это случиться-то могло?!.. Нет, к выбору Му Цина нет вопросов, а Линвэнь куда смотрела?! Ну правда. Что в нем может женщина найти, он же строптивый засранец, каких поискать. Только и умеет, что глаза закатывать, еще ворчит, как старик, иногда. О чувствах слова никогда не скажет, хоть клещами тяни, а потом еще ты виноватый. И чего уж нашлось в нем такого, чтобы сама Линвэнь?.. — А-Цзе? …Мать родная, сколько нежности! Фэн Синь и не знал, что Му Цин столько выдать способен. С одной стороны, и повода-то не было, с другой — такой, как он, да нежности? Такой, как он. Зажатый в юности, ядовитого сарказма полный нынче. По пальцам можно посчитать, когда иным Фэн Синь его видел, но чтоб нежным? Ласковым? Хоть сколько-нибудь добрым, раз на то пошло? Если и было, не при нем явно! — Да? Линвэнь тоже хороша! Ничего, кроме усталости, нет в ее выражении обычно, а тут!.. Даже словами описать трудно, что тут, честно сказать. Да, Синь-эр? — Поцелуй меня? Ебаныврот, ну не хватало!.. Мало того, что к нежности страсть прибавилась — нет, ну он же замурчит сейчас! — Му Цин еще и вполоборота к щели встал. Как нарочно, чтоб все видно было Фэн Синю! Заподозрил бы даже, что попался, но тогда не стали бы дальше ворковать. От щелки чертовой отойти не выходит — но хоть глаза надо закрыть! Му Цин, не Му Цин, неприлично смотреть, как пара целуется!.. Блять, пара, побери их Хуа Чэн… А глаза не закрываются, и все тут. И смотреть Фэн Синю на все. Линвэнь улыбается ласково. Чуть-чуть на себя Му Цина тянет, рукой за плечо держа. Другую руку на затылок ему — а потом привстает повыше, и!.. …Ладонь на затылке так и остается. Направляет. А Му Цин — прижимает обеими руками к себе. Она своими губами накрывает его — и целует. Поцелуй… страстный. Отсюда видно, какой. Но, вместе с тем, мягче касаний розовых лепестков. Блять, блять, блять, зачем Фэн Синь не ослеп еще?!.. А смотрит зачем?! Боги, это же Му Цин… ну для чего?!.. Линвэнь, разорвав поцелуй, что-то шепчет ему в губы. Руку бы на отсечение дал, что «люблю». Он в ответ целует в щеку. Так чутко, любовно, сладко. И смотрит… Смотрит. Смотрит до безумства влюбленно, неотрывно на нее. И улыбается. Счастливо-счастливо. — Милый! — Лан-эр, тебя одну люблю. …Вот теперь точно хватит. Все. Нельзя мешать влюбленным. От силы палочка благовоний сгорела, пока глядел. Но чувство, что годы прошли. До собственного дворца по привычке ноги несут, мысли об ином совсем. Мешать нельзя, конечно, кто он тут, мимо шел всего-навсего. Да и незачем мешать-то, ничего крамольного не делают, работа не стоит. Даже рукава не обрезал никто, чин по чину, мужчина с женщиной. А то, что Му Цин даос, то его одного дело. Шестьсот лет воздержания — уже немалый срок, кто бы тут осудил. Но Фэн Синь за это осуждать и не думал. Чужой выбор, не его же. Причем со всех сторон выбор неплох, захочешь, осудить не сможешь. А он и не хотел, честно сказать, ни разу. Только вот… как можно так?! Му Цин первым его высочество бросил, подачкой не вышло откупиться. Первым ушел, первым не вернулся. Вознесся тоже первым, в люди выбился раньше всех. И первым же все то, что прежде было, из жизни вычеркнул. Как оказалось, теми чернилами, какими пишут во дворце Линвэнь. Жирной полосой, чтобы наверняка. Потому что невозможно так улыбаться счастливо, хоть немного о поступках сожалея. Хоть чуть-чуть стыдясь, хоть иногда все исправить мечтая. Не говорит никто, что нужно в вине топиться — пусть и неплохо было бы — но и сиять, как медный таз, когда столько натворил… Никогда Фэн Синь таким его не видел. Представить не мог, что может таким быть. Без тени недовольства, с улыбкой спокойной на лице. Взгляд, насколько мог судить, открытый, не как всегда. И в нем во всем — в глазах, в голосе, в жестах — нежность, ласка, счастье. Какое тебе счастье, хочется спросить. Добился бы сам, демон бы с тобой. Так помогли же, а тот, кто помог, неизвестно где теперь. Не узнать даже, как он там, что он, где он. Владыка, должно быть, и то не знает, а ты хоть бы сожалел! А ты… а ты как позволяешь себе, когда его высочество где-то там доедает последний кусок?! Да, сам хорош, подал бы пример. Му Цин, если б услышал, заорал бы — сам, мол, высочество пойди найди! Сам обеспечь, сам помоги хоть чем-то, вот и поговорим тогда! Тогда — да, поговорят. Если настанет оно. Но все-таки… Вот так всех бросить, и даже не жалеть? Ведь не может тот, кто жалеет хоть немного, так светиться, не бывает такого!.. Ну, что. Хотел же найти, в кого Му Цин влюбился. Вот, нашел. И что ж ты, Владыка Наньян, недоволен? Да доволен он, вполне доволен! Всем, кроме Му Цина, доволен от и до! Прекрасно все, мир богов вечен, любовь — чувство светлое, дела Владыке Наньяну отныне до голубков этих нет! Нет и не будет, даже так! …А все равно. Не по себе почему-то, хоть тресни. Фэн Синь спать ложится, чтоб унять мысли. Во сне-то не придут точно, если уснуть выйдет. А выйти должно, все равно к ночи дело. — Сяо Цин! — А-Цзе, радость моя! Линвэнь весело, по-девичьи смеется. Юная, красивая… да, в их возрасте же вознеслась. — Синь-эр! — Лан-эр, прелестная! Цзян Лан улыбается. Одна в целом свете такая, не найти прелестней во всем Сяньлэ. Выспаться не удается за ночь. Беспокойный, противный сон. Может, поэтому как только, так сразу с Му Цином опять подрались.