Охота Байху

Иногда в сянци или го играют сами с собой. Как правило, чтоб научиться с двух сторон просчитывать ходы. Дело полезное, сказать против нечего. Разве что некому пояснить, почему партия не сходится. По всем законам логики выиграть «черные» должны были. Но вот незадача — камни кончились. Количество камней, конечно, ограничено в го. Но не настолько же! И в предыдущих ходах никак их не уменьшить, противник тоже не дурак… Только Владыка Линвэнь сама себе проиграть может, еще и потом удивляться. С другой стороны, как-то развлекаться надо. Работы меньше не станет, сколько ни пытайся, духов литературы дергать неохота. У Владыки сегодня три встречи, Пэй Мин суетится за Пэй Су, в Восточном море разбушевался Черновод… Даже Сяо Цин весь в делах — вместе с Циином уже неделю гоняют демонов. А ей тут скучать. Переписывать свитки да переставлять камушки. Должность верховного бога литературы — мечта из мечтаний. Но и у нее свои сложности. В том числе то, что приходится в одиночку порой бездельничать. Еще и погода, как назло, непривычная. На Небесах всегда тепло, всегда солнечно — а сегодня будто специально дождь. Да не просто дождь, ливень стеной, ни войти, ни выйти. Визит Повелительницы Дождя, будь неладен. Все боги, кто на местах, по дворцам закрылись, Цинсюань, и тот дальше духовной сети носу не кажет. Линвэнь еще в смертной жизни такие дни не любила. Ни туда, ни сюда. Рынок закрыт в непогоду, а дома даже не почитать — вся родня косо смотрит. Только сядешь, сразу «приоделась лучше бы», «нормальные девки трогать книг не станут», «умом цену набивают, когда есть, за что платить»… Ну да. В борделе лицо дороже разума. А Наньгун Цзе, увы, не сказать, что вышла лицом. Не уродина, но зацепиться не за что. Говорят, Сяо Цин не любит уродин. Вообще дурнушек не переносит, если слушать сплетников. А ее называет самой красивой. Никогда не устает смотреть, не забудет комплимент отвесить. Чувство, что ему, на самом-то деле, на внешность все равно — любимый человек же всегда красив? — Не плачь! Не слушай! Не слушай ублюдков! — Ругаться бес… бесполезно!.. — Тогда Бай Цзинь их побьет! Цзе самая-самая! А ублюдки лгут, вырвать им языки! Сяо Цин, быть может, бить не побежал бы… Но высказал бы на месте все, что думает. Изящно, как он любит, чтоб сопернику на его место указать. Заодно и на разумность, и на то, что лучше бы генерала юго-запада не гневить. Пэй Мин говорит, это все ее вкус в мужчинах. Мол, одни генералы тебе, Дорогая Цзе, нравятся. Это она им одним нравится. И не сказать, что Линвэнь против. — За милую Цзе с каждым сражусь! Не на жизнь, а на смерть! …В какие только дебри не заносит мысли, когда нечего делать. Не хватало еще моду на туфли почти семь веков назад вспомнить. Вот почему что нужно, то забывается быстро, а всякая дрянь… — Нас, я вижу, посетила Юйши Хуан? Камни го летят ко всем чертям. Мокрый до нитки Сяо Цин довольно улыбается. А с верхнего ханьфу течет ручьем. Линвэнь его сдает без промедлений слугам, залить полы не хватало. Вот тоже хорош — без зонта, без ничего, с лица и волос, того гляди, натечет целое озеро. Полотенце ненамного спасает, но хоть великого потопа избежать удалось. — Не суетись ты так, — кивает ей, на софе устроившись на подушках. — Просто дождь, хоть и сильный. — Это у тебя «просто дождь», — фыркнув. — А у меня свитки, капнешь — не прощу. Он только фыркает в ответ. Знает, что Линвэнь ему потоп простит, не то, что каплю. Ему, и больше никому. И приглашающим жестом манит присесть рядом — места хватит, чтоб уютно полулежать под боком. А чай слугам уже заказан, торопить их бессмысленно. Отказывать бессмысленно тоже. Ей Сяо Цина не хватало всю неделю, и вряд ли будет хоть когда-то хватать. Конечно, если он с ней в одном дворце поселиться не решит и про должность бога забудет, но о том не стоит мечтать. Стоит радоваться тому, что есть — что он с ней сейчас. Полураздетый, волосы мокрые распущены, улыбается, как сытый кошак. Красивый. Только вот… — Ты не рано ли вернулся? — запоздало припомнив. — Мне уйти обратно? — в противовес словам ее приобнимает за плечо. Мол, все равно не уйду. — Нет уж! — решительно. — Но… ты же сам говорил, две недели точно не будет вас. — Мои земли чисты. Дальше Циин сказал, справится один, — прохладным, ледяным почти тоном. Атмосфера вмиг меняется вокруг. — Я пытался спорить, да все без толку. Только провозится дольше в одного, но не насильно же. — А чем еще тебе Циин не угодил? — без претензий, без лишних слов. Честно говоря, догадывается она, каков ответ… Тем более, после случая с Инь Юем и Бай Цз… Божеством Парчи. Сяо Цин Цюань Ичжэня никогда не любил, раз на то пошло, Инь Юй ему куда больше нравился. Да, сил меньше, но зато молчаливый, спокойный. И слушал его всегда, как старшего, безоговорочно. А Цюань Ичжэнь… Ему Линвэнь добрый шичень объясняла, почему о Наследном принце Сяньлэ нельзя у южных генералов спрашивать. Еле как поверил, и то не до конца. После этого, наверное, излишни все слова. — Да… да знаешь, особо и ничем, — задумчиво. — Как всегда себя ведет, хлебом не корми, дай с кем подраться. Вопросы задает дурацкие не к месту, то одно, то другое… И еще подробности, каких Линвэнь знать не хотела. Болтает в пылу под руку, когда надо — слова не допросишься, про «шисюна» говорит так, будто про Владыку. — …Но это ладно, это ерунда все, — неожиданно плечами пожав. — Даже то, что про свадьбу спрашивал, а я чаем чуть не подавился, демон с ним. Ерунда. — А что тогда не ерунда? — То, что на него смотришь — и про Инь Юя вспоминаешь сразу. «Это и без Циина попробуй забудь», — думает Линвэнь. Вслух, конечно, ничего не говорит, пока Сяо Цин молчит. Не думала никогда, что на Небесах Божество Парчи объявится. Уж тем более не думала, что не в тех руках окажется. Хорошо еще, что ей самой в руки не попало, не хватало подозрений лишних. И все-таки — подарить намеренно, а после заорать «убей себя!» при всех, чуть не во дворце Шэньу… Убился бы ведь, если б помощь не подоспела вовремя. И дело-то даже не в Парче, а в том, в чьих руках была. — До сих пор не знаю, что и думать-то, — со вздохом. — Соперника любить сложно, Фэн Синь тому свидетель, но до такого… — Ты бы так не сделал? — без того знает, что не сделал бы, спрашивает скорее для порядка. — Никогда, — тон даже серьезней, чем ожидала. — Я, может, человек не самый честный, но втихую козни строить — ни за что. Еще и жизни лишить другого только для того, чтоб самому возвыситься. Ну… нельзя так, и все, Циин даже ничем не заслужил. «Ничем не заслужил». Сяо Цин и дальше продолжает рассуждать. Что для богов войны всего ценнее жизнь, тем паче невиновного, что семь веков почти назад эту выучил истину. Что абсолютно с ней согласен, не стоит карьера — пусть не абы кого, а бога — капли крови, если кровь невинного. Мол, мы сражаемся, чтоб жизни спасать, а не чтоб отнимать своею же рукой. Рассуждения ясные, абсолютно верные, спорить не с чем. Только внутри холодеет все. Бай Цзинь тоже сражаться мог. За чужие жизни и за свою Цзе. Бай Цзинь тоже смерти ничем не заслужил. Жизни лишить только для того, чтоб самому возвыситься. — Цзинвэня так легко не опрокинешь. Вряд ли кто его так уж любит, но все Сюйли — верующие. Пока стоит, не доберешься. — Остается… опрокинуть Сюйли? Владыка Мингуан поднимает бровь. — Не далеко замахнулась? — Не далее возможного. На его губах скользит ухмылка. Не верит. — Заставишь целое государство проиграть войну? — Не придется заставлять. «Выбора не оставлю» — не заканчивает фразу. Не оставила. Ни им, ни себе, ни Бай Цзиню. И не думала оставлять. Выход, как ей казалось, был один. Иначе так и носилась бы на побегушках у Цзинвэня, а ему все свитки переписывай, столы протри да принеси-подай. Нет уж, она большего достойна! Исход, между прочим, показал — действительно достойна, не пустой звук! Дворцы Цзинвэня на пике не достигали и колен ее дворцов! Но вот… недостойно достигать могущества вот так. Никогда не было достойным. А Наньгун Цзе было все равно. Все равно. — Прости, прости, прости меня!.. Я должна была!.. Бай Цзинь!.. Слезы душат, рвутся из груди. Никогда не думала, что может столько выплакать. Но Бай Цзиню это неважно теперь. Ничего ему не важно теперь, даже слезы милой Цзе. Безразлично его лицо — красивое, юное, светлое. Светлее снега, забрызганного кровью. Ему все равно. — Ты заснула что ли, А-Цзе? Сяо Цин тормошит за плечо. — Н-нет, — резко выпав из мыслей. Когда так выпадаешь, сами мысли разбегаются, а чувства остаются. И печаль, и боль, и душу леденящий страх. — А чего притихла, м? — ласково, чуть обеспокоенно даже. — Ну, посмотри на меня? Аккуратно приподнимает за подбородок ее лицо. Смотрит настойчиво в глаза. Сяо Цин совсем на Бай Цзиня не похож. Сяо Цин статный, сильный, опытный воин, хоть и с изящным личиком. Не юноша, но молодой мужчина. Бог войны все же, немудрено. Только в этот миг почему-то кажется, что перед ней совсем не он. — А-Цзе? — Любимая Цзе! — А? — Говорю, ты как призрака увидела! Я тебя болтовней про демонов напугал или что? Или в Инь Юе, будь он проклят, дело? А-Цзе, ну ответь мне? Линвэнь отвечать не хочет абсолютно. Да и что тут ответить, так сразу и не придумаешь. Потому просто голову опускает, в глаза не глядя. Лоб утыкается в чужое плечо, и пусть Сяо Цин только что возразит! Ему можно, а ей нет? Но Сяо Цин только прижимает сильней. Молчит. Должно быть, ему с ней такой не по себе. Растеряешься тут, когда А-Цзе — не прохладная богиня Линвэнь. Как и тогда, когда Сюаньчжэнь — не острый на язык юго-западный генерал. Когда убеждаешься в том, что на Небесах все до одного погрязли в прошлом. Что уж он там сделал Наследному принцу, ему только ведомо. Но хочется верить, что не как она. Кажется, он тоже до последнего вид делал, что все равно ему. И вовсе не кажется, что никогда ему все равно не было. Как и Наньгун Цзе не было. Задумавшись опять, не замечает, как чужие пальцы тянутся к волосам. Чувствует только тогда, когда тянут шпильку. Аккуратно, не зацепив ни волоска, совсем-совсем не больно. Она даже сама так не умеет, честно сказать. А Сяо Цин не остановился на этом. Наоборот, все дальше распускает прическу. Проворно, ловкими движениями, не причинив боли ни разу. Косы расплести как-то успел, пучок разобрать окончательно, даром, что едва ли палочка благовоний на это ушла. Распустив окончательно, шарит по карманам ­– и достает откуда-то гребень. — Можно расчешу? — надо было раньше спрашивать. Но Линвэнь просто соглашается. Почему нет, в конце-то концов, от расчески не умер еще никто. Расчесывает тоже аккуратно донельзя, невесомо почти касаясь волос. Почему-то кажется, что процессом наслаждается. — Все хотел спросить, — между делом. — А почему цвет такой?.. Необычный, хочет сказать. А ведь вправду необычный, не каждый знает, как назвать его. Линвэнь, стыдно признать, сама не знает, что за оттенок. Серо-голубой, на свету отливающий серебром. Не как седина, по-другому. Видимо, чтоб средь других богов выделяться явно, у них-то волосы темные. Не говоря про Сяо Цина, у него и вовсе черный шелк. — Не знаю, — честно. — Раньше был как у всех, черный. После вознесения почему-то… вот. Такой теперь. — Красивый, — любовно гладит прядки. — Блестит, как расплавленный металл. Такого только ты достойна. — Думаешь? Ей никогда не нравился цвет. Никогда собственные волосы не нравились, если на то пошло. Не сказать, что густые, не блестят особенно, только в цвете вся разница. А Сяо Цин не согласен. — Мне и думать не надо, я знаю, — закончил узелки распутывать. — Хочешь, и тебе докажу? — Докажи, великий генерал, — с улыбкой хмыкнув. — Тогда пожалуйте две шпильки и ленту в цвет. Шпильки в достатке на столике рядом — Линвэнь их теряет вечно, вот и держит. А ленты… лент у Сяо Цина две или три точно в рукавах. Или в карманах, но должны быть. Находится, конечно, и то, и другое. И лента не простая, а с вышивкой, чуть ли не золотом. Где только нашел, да и зачем в кармане носит… и думать не хочется, сколько у него таких лент. Лент, шпилек, одежды три сундука — наверное, мужчине не пристало. Хотя, между прочим, ему как раз к лицу, красавец писанный же. Может, не Наследный принц Сяньлэ, но ничуть не хуже. Менее… возвышенной внешности, должно быть, но красив все так же. Линвэнь, впрочем, и о том не мечтать. И это к лучшему, меньше сложностей. — Готово, — сама не заметила, как Сяо Цин закончил. — Посмотрись в зеркало? Прическа… определенно новое что-то вносит в образ. Выглядит сложной, с обвитыми косами, не верится, что на двух шпильках держится. Полосы ленты струятся по спине, серебряный узор превосходно дополняет. Манер новый, незнакомый, и не в упрек отнюдь. — На самом деле, еще цветы должны быть в волосах, — мнется Сяо Цин. Ждет, как оценят. — Падать на лоб и венчать косы, но так неудобно будет. Цветы в волосах?.. — Так ты заплетал бога войны, увенчанного цветами? — Так я заплетал наследника Сяньлэ для церемоний, — взгляд не сводит с нее. — Между прочим, не просто так придумано. Левая коса — линия жизни, правая — любви, а сплетают их у затылка, оплота мудрости. Чем длиннее косы, — любовно проводит по прическе кончиками пальцев. — Тем дольше жизнь и прекраснее любовь… У Се Ляня волосы были ниже талии, еще и шелковые — и слуги не смели состричь и пряди. — Мне, наверное, не так, как принцу, повезло, — отводит взгляд, заметив недоумение. — У него явно косы были длиннее моих… Мои в том возрасте отчим вечно срезал вполовину, незачем, мол, позориться. «Обкорнать бы к херам эти хвосты крысиные!», если точнее. — Так уж и позориться? Сяо Цин, поди-ка, сам ходил стриженным до плеч. Но даже так — ему еще было не столь плохо. — Думаешь, почему я туфлями торговала в двадцать лет? Для других неважная, неуместная подробность. Только Сяо Цин поймет сразу, что в бедных семьях девушек побыстрей выдать замуж хотят. Из чего выбирать найдется обязательно — если красавица, не отбиться от желающих. Иной раз выскакивают, не дожидаясь даже шестнадцати, и за красивых-богатых. А если в двадцать девка, да ни разу никто не позарился… Почет отцу, что не продал в бордель. — Еще ж сыскать надо, где подороже возьмут! За бесценок не дам, а за хорошие деньги ты кому сдалась? Ни рожи, ни кожи, вся в папашку! — Вот же глупость! — фыркает Сяо Цин. — Не понимали, что за сокровище упускают из рук. — А ты, небось, и рад? — смешком скрыв грустные нотки в голосе. Чтобы ее, падчерицу сапожника, неумелую торговку, кто-то назвал сокровищем… Даже Бай Цзинь до такого не распалялся. — Если только немного, — повернувшись к ней лицом. — В конце концов, ты и достойна лучшего, чем бедняка какого-то. Тебе если и замуж, то за прекрасное божество… — За тебя? — поддеть пытаясь. — Как захочешь. И хитро улыбнулся. Будто Линвэнь не видит, что уши красные, а глаза блестят уж слишком весело. Но это не вся игра — только ход один. — А если захочу? — Не оставишь мне выбора, — веселится откровенно теперь уже. — Ну, кроме как идти свататься. — И не побоишься ни сплетен, ни Цзюнь У? — Плевал я на сплетников, — закатив глаза. — Пусть хоть сто лет еще перетирают, что да почему, я их не спрашивал. А Цзюнь У… понадеюсь на его великодушие. И на благословение тоже, как без него. — А если… узнаешь обо мне что-то не то? Веселый блеск в глазах исчезает тут же. Но сменяется лишь недоумением, не подозрением во всех грехах. — «Не то» — это что? — ни разу не тот тон, которым допросы ведут. Нет, намного ласковее, мягче, с выражением иным совсем. Но хуже это, наверное, в сотни раз. Зачем только ляпнула, кто за язык потянул?! Вот и что говорить, «знаешь ли ты, что я…» Вознеслась тем способом, который тебе мерзок. Воткнула нож в спину тому, кто мне верил. Горло перерезала единственному, кто меня полюбил. И пролила после море слез, но ими разве поможешь? — Это… что-то из прошлого, скажем. То, что вспомнить не захочешь, но и не сможешь забыть. То, после чего никогда так, как прежде, на меня не взглянешь. Неприятное настолько, что смыть поскорей захочется, но не получится. Потому что не все смывается. Можно смыть кровь, но руки навечно будут в ней. — Хорошо. Так и быть, я тебе помогу. — Благодарю, Ваше Превосходительство. — Но не пожалеешь ли ты о содеянном? — хитро щурится Владыка Мингуан. — Если и пожалею — разве это не стоит того? — парирует Наньгун Цзе. Это того стоило, бесспорно. Иначе до сих пор бы Цзинвэнь во Дворце Литературы царствовал, в мракобесии и сплетнях потонули бы. Помнит она, как духи войны вдесятером свитки о демонах искали, подчас найти все равно не могли. Название одно от божества такого, и это говоря прилично. Совсем другое дело — Владыка Линвэнь. Совершенный, благосклонный ко всем, любимец смертных и друг небожителей. Нет того, чего он не знает, как нет и того, кому он откажет. И божества, и смертные ценят его, и цена в одну жизнь отнюдь не высока. Невысока — но крови на руках от этого не меньше. — А-Цзе, посмотри на меня, — Сяо Цин садится перед ней на колено. — Я похож на того, кто может судить? На того, кому нечего забывать и ничего не хочется смыть с рук? Берет ее руки в свои, теплые и сильные. Держит крепко, чтоб не упустить. — Взгляни внимательно, А-Цзе. И припомни заодно всю мою подноготную, тебе она известна лучше всех. Как там по списку — грязный слуга, никчемный бог, вознесся с подачки принца, которого сам же и предал. И вообще, нечего сидеть, полы бы подмел, — грустно хмыкнув. — Мне ли судить о твоем прошлом, когда мое хоть с песком оттирай? Говорит-то правильно, логично, незачем спорить… — …думаю, нет. — Ну вот и все тогда, — улыбается, целует ей руку. Линвэнь отчего-то хочется плакать. Да. На самом деле — бессчетно много раз «да». Потому что ты не убивал ради вознесения. Не того, кто верил тебе, как себе самому. Что бы ты ни сделал принцу Сяньлэ, так бы ты не поступил. Не таков бог войны Юго-Запада, генерал Сюаньчжэнь. Ты не таков, мой Сяо Цин. Не то, что я. — Не скрою, знать хотел бы, — ничего не заметив, продолжает. — Но не затем, чтоб осудить, отнюдь. Однако… если не хочешь, не нужно говорить. — А если никогда не захочу сказать? — не подумав, произносит первую же мысль. Сяо Цину зато не нужно и думать. — Мне это что-то напоминает, — с усмешкой на губах. — И скажу вот как — ты мне, значит, позволяешь свои тайны хранить, а я не должен? Несправедливо выходит, А-Цзе. «Мои тайны страшнее твоих», — проносится в голове. Но вслух Линвэнь молчит, лишь кивнув. Так справедливее, конечно, но… обманывать мерзко. Ему сложно хоть кому-то довериться, а она… — Хорошо. Он привстает, улыбаясь. Тянет ее за собой, чтоб обоим стоять. Смотрит в глаза, счастливый и довольный. Ничего не знает, и лучше бы не знать. Молиться остается, чтобы не всплыло, но кому?.. — Дай поцеловать тебя? — Что угодно прекрасному божеству. Сладостный, наполненный чувством поцелуй. Каждый вдох — о пламенной, неподдельной, восхитительной любви. В каждом движении — очарование, нежность, безграничное доверие одной только ей. Сяо Цин… он ведь вправду прекрасный бог. И Линвэнь в этот миг понимает — никогда, ни за что ничего ему не скажет. Он заслужил знать правду, но заслужил и собственное счастье. Заслужил возможность доверять, осуждения и слухов не получая. Заслужил любить и быть в ответ любимым. Заслужил, чтоб у кого-то на первом месте был он, а не принц Сяньлэ. А если что всплывает, все рассыплется в прах. Вместе с его сердцем, что разобьется вдребезги. Счастья ты заслуживаешь больше, Сяо Цин. Даже если цена — похоронить в душе правду, заглушить мысль о том, что неправильно так. Пусть будет мерзко от обмана, противно оттого, что фундамент его, вашего счастья — скелеты в шкафах. Нужно похоронить, закопать, забыть. И длинную, долгую вечность — молчать.