Исповедь грешницы

      Чёрный матовый гроб погрузили в землю. Сырая почва после дождя пачкала обувь пришедших проститься с героем войны.       Не было ни оркестра, ни всевозможных почестей. Лишь всхлипы молодых людей, что из-за обстоятельств не успели даже закончить учёбу.       Война забрала всё. Дома, улицы, эмоции, любимых и друзей.       Они выиграли ценой, но ценой чего? Тысячи жизней, потерянных конечностей и счастья.       Похоронный венок возложили на могилу. Второй, такой же, о братской скорби, поставили сбоку.       Капли безжалостно мочили цветы, уже такие же мёртвые, как те, кому они теперь принадлежат.       Она подняла глаза к небу, позволяя каплям воды обрамлять лицо. Пусть этот ливень смоет эмоции и чувства.       Пусть охладит разум.       Пусть создаст иллюзию слёз, что давно высохли.       Пусть смоет её в эту же землю.       Чья-то холодная рука взяла её за плечо, заставляя вернуться назад и посмотреть на действительность.       — Пора.       Тяжёлый шаг. Мягкие движения рук, придающие сырой земле алую розу.       Герой пожертвует собой, чтобы спасти мир. Убивает одну жизнь ради жизни тысячи других.       Сегодня был похоронен Герой второй магической войны Гарри Джеймс Поттер.       Сегодня Гермиона умерла впервые.

***

      Вытирая руки от крови, Гермиона откинула полотенце в сторону. Чёрный на протяжении многих лет стал её обыденностью.       Прижился.       Въелся в душу.       Раскрыв шкаф, она достала белую рубашку. Сегодня можно позволить чувствовать себя лучше.       Этому мужчине вещи больше не понадобятся, ей нужнее, ведь она жива. Всё ещё.       Накинув капюшон мантии, покинула чужой дом. Всевышний видит, как она устала. Смертельно устала. Никакой поддержки и совершенно одинокое дно, в которое она упала сама, зная, на что идёт.       Перегоревший фонарь на осветлённой улице. Забыли сменить одну лампочку.

***

      — Рон, я не могу! Так нельзя.       Пнув чемодан в конец комнаты, мужчина вырос над ней, тряся за плечи, вцепившись мёртвой хваткой. Обезумевшие глаза прожигали насквозь, заставляя Гермиону всё больше себя ненавидеть.       — Можно, Гермиона. То, что делаешь ты — вот, что нельзя.       Отпустив девушку, он вытащил её сумку, толкнув на кровать.       — Либо ты сейчас едешь со мной, либо это конец.

***

      Лёгкий ветер дул со спины, нагоняя волну непроизвольных мурашек.       И как, черт возьми, избавится от ощущения, что ты слишком неправильная для этого места?       Большая церковь на окраине старого маггловского Лондона. Каждый раз находясь близь неё, никогда даже не задумывалась посетить. Да и зачем? Что говорить, обращаясь в молитве? Нынешняя Гермиона несопоставима с местом спасения заблудших душ. Её душа не заблудилась, наоборот, приобрела новый смысл существования, и пусть он не совсем праведный.       Кому бы кроме неё пришло в голову, что человек слишком грешен, чтобы отпустить свои грехи?       Жизнь несправедлива, смирись с этим.       И она держалась за эту мысль, дабы сохранить человечность. Гермиона в состоянии различить добро от зла. Значит ещё на плаву.       Отворив дверь с лёгким скрипом, она всё же вошла в царство тишины и спокойствия. Запах воска от горящих свечей, люди с закрытыми глазами, занимающие ряды лавочек для молебна, нашёптывают свои просьбы Единому.       Рука сама потянулась к зажженной свече на подсвечнике, играя с огнём. Маленькая горящая волна бегала меж её пальцев, почти не причиняя боли.       Когда-то в детстве они с семьей были в церкви. Маленькая Гермиона запомнила Святого отца Никола, что отпускал душу бабушки, как сказала мать. Всё, что различала прошлое от настоящего сама Гермиона, что раньше держала в тонкой руке ручку с пером, а ныне привычный обиход заменило оружие и палочка.       Витраж на всю стену с изображением святых воспринимается на просвет будто они смотрят на нее, в самое нутро Гермионы. Сожалеюще, непонимающе.       И вы меня будете осуждать?       Всё тело ей протестовало. Ноги отказывались идти и тремор рук напоминал о себе, как бы та не скручивала пальцы. Всё против неё, но и она против всех.       — Извините, где я могу исповедаться?       Ещё совсем юный ученик в облачении, затушив свечу, обернулся к ней.       — Сюда пожалуйста, святой отец уже занимает там пост.       Посмотрев в сторону небольшого помещения с двумя дверьми, она направилась туда, не обращая внимания на скрип деревянных досок.       Да простит мне Всевышний грехи и осторожность.       Пульс эхом стучал в голове отдавая звон в уши. Деревянный проём чуть заполнялся светом извне от горящих свеч. Почему-то приятно пахло хвоей.       Зайдя в кабинку, она села, сложив руки в молитве на уровне груди, прикрывая глаза.       — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди. Когда вы в последний раз исповедовались?       Бархатный тембр пропустил партию мурашек по ее коже. Относительно молодой этот священник.       — Никогда. Я не ходила в церковь с девяти лет.       Выдох вышел тяжелее, чем она ожидала. От осознания, что вообще она делает каждою клеточку, её подсознание пронизывало раздражение.       — Я согрешила, святой отец.       За перегородкой послышался шорох.       — В чём?       Она молчала, но не чтобы собраться с духом. Нужны правильные слова для Святого места.       — Я убила сотни людей, и теперь они пришли убить меня.       — Вы раскаиваетесь в их смерти?       — Нет.       Слишком резко. Так нельзя Гермиона, твою мать, ты же в церкви. Надо выдохнуть. Руки запотели и от трения кожи об джинсы, раны начали садить.       — То есть это были плохие люди, и они этого заслужили.       — Никто не заслуживает смерти.       Сколько она не спала? Около недели? Голова кружилась, но она могла поклясться в грёбаной церкви, что священник сейчас усмехнулся.       — Ваша правда. Так вы отпустите мне грехи?       — Вы должны произнести молитву, и Всевышний вас услышит.       Закатив глаза, Гермиона судорожно начала вспоминать слова, что некогда прочла перед приходом сюда.       — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную.       И Святой отец ей доволен, также, как что за перегородкой не видно его улыбку.       — Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. Я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа. Господь простил тебя. Иди с миром.       — Благодарю.       Она открыла дверь и на трясущихся ногах поспешила прочь от этого места. Чем она занимается, когда должна бежать? Пришла исповедаться, не жалея о грехах. Согрешила дважды.       Опустившись на скамью, она не смогла сдержать смех. Почти сложившись от боли мышц живота, истерика накрывала с головой. Мимо проходящие люди смотрели на блаженную, попутно моля Бога уберечь несчастное дитя, не зная, что оно само выбрало смерть.       — Святой отец Драко, ваше служение закончилось?       Убрав прилипшие волосы со лба, Гермиона обернулась так резко, что шейные позвонки хрустнули, отзываясь болью. Господь решил её отправить в ад?       Из молебен вышел мужчина, поправляя тяжелый крест на груди. Чёрная форма — облачение обтягивала широкие плечи, а маленькая деревянная коморка с его ростом казалась совсем крошечной. Платиновый волос переливался бликами в свете свечей, придавая ему божественный облик. Напрягая глаза, Гермиона пригляделась к нему и, не выдержав, прыснула, подавляя смех. Поистине божественный день. В такой глубокой заднице она не была давно.       — Малфой.       Вместо приветствия. Господь не просил ее здороваться. Обернувшись, мужчина окинул ее заинтересованным взглядом, но без тени улыбки, что была за дверью их тайны.       — Здравствуй, Грейнджер.       Серые глаза вновь прошлись, оценивая Гермиону. Когда всё так перевернулось? Гермиона Грейнджер, что всегда боролась за свет и праведность, исповедовалась в грехах Драко Малфою, что сам один сплошной грех.       Тем не менее Малфой, являясь святым, отпустил её грехи.       Он святой, а она его грешница.       — Кто бы мог подумать, посмотри на себя, — вскинула она руками, обводя его силуэт и, не выдержав, вновь рассмеялась. Всё. Она сдалась. Ей срочно нужна помощь. Клиника. Скорая. Всё что угодно, она согласна на психиатрию.       — Тебя смущает наличие одежды?       Поправляя запонки, он ухмыльнулся, ожидая, пока та успокоится. На пару минут Гермиона вовсе забыла, что только что делала, а главное с кем. Расскажи кому — не поверят. Точно, рассказывать во все и некому. Пусть так. Пусть ее тайну будет знать Малфой, она всё равно скоро умрёт. Конечно, обидно, что последний, с кем из прошлого она говорила, будет именно он.       — Так что же тебя тревожит помимо моей одежды?       Расправив подол одеяния, он сел рядом на лавочку. В церкви почти не осталось людей. Стало вечереть, и лишь пара бабушек осталась на самую долгую вечернюю молитву. Его облик с ровной спиной и серыми, почти прозрачными глазами на фоне икон, внушал величие и абсурдность ситуации.       — Знаешь, мне уже отпустили грехи, — покосилась она на резные двери для исповеди.       — Я не об этом, Грейнджер. Я отпустил твои грехи, но твоя тяжесть на сердце не пройдёт, если о ней молчать.       Да что ты говоришь? Не тебе меня учить. Как бы ты сейчас не выглядел.       — Знаешь, Малфой, я…       Взрыв прогремел так неожиданно и громко, что она не успела среагировать. Упав с лавочки, растёртые ладони прошлись по деревянным полам, вынуждая зашипеть от боли. Подняв голову, она уловила взглядом Малфоя, что сидел на одном колене, держась за крест.       Боже, за что?       Гермиона не может видеть такого Малфоя. Её шаблоны рвутся и рушатся. Ей просто это претит. Рванув вперёд, она схватила его за грудак вынуждая подняться.       — Что ты делаешь, чёрт возьми? Вставай!       — Убей её, а священника взять живым. Неизвестно, что она разболтала.       Знакомый голос мелкосортного наёмника как гром средь ясного неба.       Усмехнувшись, у неё не было сил даже на капельку эмоций. Взбеситься, разозлиться, испугаться, да что угодно, но их нет. Всё, что она сейчас может —это схватить Малфоя под руку и выстрелить в мятежников, что нарушили покой святыни, пробираясь к выходу.       Даже помолиться нормально мне нельзя.       В святом месте нельзя аппарировать. Почувствовав прохладный вечерний ветер, они с хлопком аппарировали за разломами церкви.       Да простит Всевышний, она согрешила трижды.

***

      Аппарировав в магловский населенный пункт, их выбросило рядом с рекой. Продолжая тащить Малфоя за рукав, Гермиона твёрдым шагом шла сквозь опушку хвойного леса, не обращая на него внимания.       Блять, она проебалась.       Накаркала на себя же в церкви. И теперь они пришли убить меня.       Обходя сломанное дерево, что было её ориентиром, наконец-то достигла цели. Недовольно скрипнув, дом встретил их запахом пыли и плесени. От яркого света крысы разбежались по норам, пропуская хозяйку.       Очистив диван взмахом палочки, Гермиона села, закрыв глаза.       Голова разрывалась от тысячи мыслей.       Что ей теперь делать с Малфоем? Почему не оставила там?       Но они же убьют его. Он, между прочим, Святой отец.       Да плевать ей кто он там, она сама одной ногой в могиле.       — Грейнджер, может ты хоть что-то уже скажешь?       Открыв устало глаза, она подняла взгляд на Малфоя. В чёрном балахоне, внутри её недавно прикупленной дыры на случай побега, он смотрится до невозможности неправильно.       Всё же, переведя взгляд на горизонт комнаты, она махнула палочкой, призывая швабры и щётки. Под аккомпанемент её движений, они шустро начали работать, вычищая конуру.       — Мне жаль, что так произошло, но тебе придётся побыть тут какое-то время.       Словно она говорила ему это тысячу и один раз, повторила вновь.       — Нет.       Спокойно и шустро. Оглядев конуру сверху донизу, серые глаза снова встретились с её карими. Всё ничего, его не смущает её дом, он жил в помещениях для монахов и батюшек, что почти ничем не отличались от этого убежища, кроме чистоты. Просто ему нужно объяснение.       Услышав её голос, не надо было видеть оппонента. Этот голос он знает наизусть. Узнает из тысячи. И какого же ему было услышать, что она сказала.       Отпуская грехи тысячи людей, Малфой понял, что весь этот смрад не всегда идёт от сердца. Кто-то принципиально идёт на убийство, но жалеет, а Гермиона не жалела. Слышать от чужих людей такое было не так странно, как от неё.       Не перестаёт удивлять буйная гриффиндорка.       Только вот от неё ничего не осталось. Карие глаза больше не блестят азартом, обветренные губы не строчат заумные слова, а фигура совсем истончалась в бегах, своей собственной войне.       — Я сказала, ты останешься здесь.       Властный голос не даёт право на отказ. Она не кричит. Спокойно, но грубо даёт понять, что, если понадобится, она свяжет его, зачарует дом, но он будет под её присмотром.       И это действует. Малфой не ожидал такого тона от старой знакомой.       — Бог наделил нас телом и душой, а конституция правами на свободу.       Пнув стоящий у дивана стол, сдвигая его в бок с мерзким скрипом дерева, Гермиона резко встала, поравнявшись с ним.       — Бог дал нам хрупкое тело с ещё более хрупкой душой, а конституция лишь советует не нарушать чужую неприкосновенность, но не пойманный — не вор.       Следя за её движениями, он не переставал удивляться. Когда та хрупкая девочка, что обижалась на его едкие подколы, превратилась в змею, плюющую ядом?       Подняв руки в протестующем жесте, он ухмыльнулся, покачав головой. Хорошо, он примет её игру. То, что произошло в церкви вызвало в нём давно забытый интерес, и если ко всему этому причастна непосредственно Гермиона, значит его чутьё не лжёт.       Происходящее вернёт ему божественное послевкусие.       — Не расскажешь, почему те богохульники разбили святыню? Я так понимаю, ты относишься к их цели.       Аккуратно обойдя Гермиону, словно стараясь не задеть тайпан, он занял её место на диване.       Прошу, милостивый, скажи зачем ты послал это на мою душу? Хотя бы подай знак.       Тяжело выдохнув от бессилия, она облокотилась на не рабочий камин, скрестив на груди руки.       — Меня хочет убить один крупный человек, подпольной группировки чёрного рынка Лондона, за то, что я узнала секретную информацию стоимостью в миллиарды долларов.       Говоря будто бы очевидные вещи, ей приносило сплошное удовольствие наблюдать за обескураженным божьим слугой.       — Позволь спросить — почему?       — Мне заказали его партнёра, я выполнила задание, предварительно услышав эту информацию.       — Ты киллер? — нахмурившись, он переплёл пальцы.       Он не верил своим ушам. Киллеры в группировках долго не живут. Самые тихие и аккуратные люди уходят так же тихо, не оставляя после себя ничего. Все тайны, люди и информаторы уходят за ними. Путь, на котором ты обязан быть одинок. Зная все нюансы, она всё равно выбрала это.       — Уже нет, я ушла, поэтому за мной началась охота, а ты невольно в неё попал.       — Не бывает прошлых киллеров. Они либо живые, либо мёртвые. Спаси сохрани их душу, — перекрестился он, вызывая новый приступ тошноты Гермионы. — Из семьи невозможно уйти.       Его тон серьёзный, без тени эмоций, заставил Гермиону задуматься.       Семья? Они никогда не были для неё семьёй. Мелкие сошки, что были отличным прикрытием для её дел.       Оторвавшись от стены, она медленно, сузив глаза, словно плавно ползла к нему, сделала шаг.       — Откуда ты так осведомлён, Малфой?       Холодная глыба льда оставалась такой же холодной и непробиваемой. Её вопрос ничуть его не смутил.       — Отпускал грехи такому же грешнику.       Выдержав паузу, Гермиона стояла, возвышаясь над ним. Её взгляд смотрел в его глаза, пытаясь выяснить все пробелы, всю ложь, что он скрыл, проникая в самое нутро, но едва заметно выдохнув отошла, отпуская повисшее напряжение.       — Я спать. Постарайся не будить. На кухне должна быть еда.       Она сейчас свалится с ног. Тошнота и бессонница не дают ей и минуты ещё продержаться на ногах.       Гермиона ушла наверх, оставляя Малфоя одного в гостиной. Он не соврал. Однажды он уже отпускал грехи такому же киллеру, а позже отпевал его душу.       Просто киллер, Грейнджер. Не напрягай свою умную голову не нужным.       Приняв весь оборот ситуации, всё, что ему оставалось, сложить руки в молитве и отчитаться перед Господом.