Долгая дорога домой

Вот уж кому сковавший замок холод действительно был по душе, так это Адриану. Король Пик щедро даровал ему целое восточное крыло, где юный колдун развернулся вовсю. Тени-рубашки, безропотные прислужники дома Пик, и те старались по возможности обходить стороной его новые владения, и Саймон не мог их ни в чем винить. Он доподлинно не знал, что именно случилось с этими несчастными людьми: все они разом выцвели и иссохли, как по осени случается с луговыми травами. Порой Саймон замечал, как начинают размываться в вечном сумраке коридоров их блеклые черты, и с силой заставлял себя не смотреть, не думать слишком много. И все же вопреки самой природе они продолжали жить, пускай и практически лишенные душ и оболочек, способностей четко мыслить и говорить. Саймону было их жаль, но каждый раз он одергивал себя, напоминая, что ничем им пока — а быть может, что и уже — не помочь. Никому в замке не было дела до несчастных теней — не должно быть и ему. Холода между тем крепчали. Саймон скорее чувствовал это, чем знал: казалось, даже время в этом черно-белом мире течет иначе, он давно потерял счет дням, но смутно догадывался, что дело двигалось к Балу Мастей. Он застал лишь один, но и этого оказалось достаточно, чтобы при одном только отблеске воспоминания о шумной толпе, музыкантах и вкуснейших десертах колюче сводило нутро. Казалось, лишь ему одному было невыносимо холодно в замке. От стен, словно мхом, обсыпанных рукотворным снегом, юноше было не по себе, и на миг он подумал, что Адриан Стормстоун специально сделал свое новое обиталище настолько негостеприимным, чтобы даже Король Пик лишний раз не тревожил его визитами. Это был хороший стратегический ход, гениальный в своей простоте. Чем дальше Саймон шел по пустым коридорам вслед за тенью-проводником, тем сильнее обрастали снежной коркой стены. Света решительно не хватало, и высокие каменные своды терялись в густо замешанном сумраке, но то и дело сквозь завесу проглядывались массивные ледяные наросты. Путники невольно ускорили шаг, и Саймон поймал себя на мысли, что даже у тени в остатке сознания сохранился первобытный страх быть пробитым насквозь эдакой громадой. Впрочем, в некотором смысле, подобное стоило бы рассматривать скорее как акт милосердия. Адриан работал над рукописями, когда тень-проводник бесшумно оставил Саймона в дверях рабочего кабинета — был слышен лишь морозный треск, с которым лед продвигался все дальше и дальше по стенам, да неторопливый скрип пера о бумагу. Адриан не спешил, вот уж в самом деле владыка всего времени мира. Саймон лениво рассуждал, всегда ли Валет Треф был таким или же безумное желание самосовершенствования сделало из него подлинную марионетку, безучастную к окружающим. Через несколько бесконечно тянувшихся минут Адриан наконец отложил бумаги и поднял на визитера колючий, но равнодушный взгляд. Всего одна зима разделила его с Саймоном, но даже этого было достаточно, чтобы пропасть между ними казалась непреодолимой. Мятежный Валет пугал его по-особенному глубоко. Они крайне редко пересекались в последние месяцы, разве лишь когда короля посещало странное желание поиграть не то в семью, не то в хороших знакомых за ужином, и Саймон никогда не вызывал в нем ни единого намека на интерес. Были то издержки ледяных чар или характера колдуна, он не знал, но в тот момент, стоя в дверях заснеженной усыпальницы, по случайной нелепости считающейся кабинетом, юноша начал осознавать, на что именно собирается подписаться. — Так ты хочешь, чтобы я заморозил твое сердце, — бесцветно проговорил Адриан скорее сам себе, нежели задал вопрос, но Саймон все равно кивнул. Только растеряв чувства, можно было полностью овладеть магией. Лишенное страстей сердце не было больше способно затуманить разум, не могло пошатнуть хрупкий баланс, исказить течение силы внутри. Лишенные же жалости и страха руки не выпускали оружия, не пропускали ударов. Если это поможет достичь величайшего замысла, Саймон не будет сомневаться, но у Адриана словно было иное мнение: — Такое сердце бьется лишь по привычке, — задумчиво произнес Валет Треф, взгляд его потерял остроту, словно разумом он был далеко-далеко от своего погребенного в искусственной зиме кабинета, может быть, даже за границей черно-белой иллюзии, может быть, даже дома. Невольно Саймон подумал о Долине Ветров, и сердце его, пока еще живое и пламенеющее, пропустило удар. — Больше от него нет никакого проку, но ты никогда этого не поймешь, пока сам не испытаешь обратное. — Зачем вы мне это говорите? Адриан не ответил, но поднялся из-за стола и отошел к заиндевевшему окну. Ни дыхание его, ни прикосновение ладоней не потревожили морозных узоров, и ему пришлось применить волшебство, чтобы открыть обзор. Снаружи собиралась буря. — Разве у тебя нет тех, кем ты дорожишь? Саймон не ожидал такого вопроса и не нашел ничего лучше, чем переадресовать его собеседнику: — А разве их не было у вас? Сердце Адриана билось по привычке, но даже так на мгновение Саймону показалось, что в его стылых глазах промелькнула тень печального воспоминания. Впрочем, ничто не способно было тронуть заледеневшего сердца. «Не думай о сомнениях. Думай о тех, ради кого ты идешь на такое». С этой мантрой он просыпался и засыпал. Почти всегда она помогала. Адриан поднял на него взгляд и улыбнулся — тоже по привычке, — и Саймону вдруг подумалось, что колдовство, в сущности, его не изменило. Может быть, Адриан всегда был сумасшедшим, просто умел хорошо притворяться. — Конечно, были. У меня была — есть — чудесная сестрица. Уверен, она ни за что не оставит попыток разыскать меня. Отец тоже. Он тот еще глупец, раз до сих пор столь рьяно хватается за старый порядок. Может быть, сейчас мне бы было его жаль — столько дел, столько шума… У меня были ученики, даже та, которая мне нравилась… — Тут Адриан чуть прищурился, как будто подозрительно, и Саймона прошибло морозом от такого: — Вы с ней должны быть знакомы. Однажды вы танцевали на Балу Мастей. Отгадка оказалась простой и пугающей одновременно. — Марта? — Голос подвел, и Саймон постарался скрыть волнение за приступом кашля, а Адриан сделал вид, что поверил. — Замечательная, правда? — его лишенная чувств улыбка стала немного шире и, хотелось верить, немного искреннее, насколько то было возможно. — Хотя она, кажется, упоминала, что вы не ладите. — И вы совсем не жалеете о своем решении? — Я не умею жалеть, Саймон. — Адриан вновь отвернулся к окну, собранный, степенный и абсолютно холодный. — А даже если б и мог, насколько бы ни была замечательной леди Марта, личные симпатии никогда не были мне дороже целей. Ты же — совсем другое дело. Сколь бы они ни враждовали по-пустому с Мартой, Саймон бы никогда не пожелал ей такого, не пожелал бы ей Адриана. Однако его слова попали в цель, словно вместе с полным спокойствием заледеневшее сердце даровало проницательность. Марта была даже больше, чем просто замечательной, и в другой жизни Саймон бы уже давно задыхался от негодования и мелочной ревности, но… Нет, думать о Кристофере совсем не время. Да и он все равно не поймет. — Зачем вы мне это все говорите? — Саймон повторил вопрос с явным нажимом. — Зачем пытаетесь отговорить? Я принял решение. Адриан на его растущее негодование только фыркнул. — До тебя мне дела нет, я лишь озвучиваю риски. Не хочу, чтобы мой король гневался, если результат его не обрадует. — Значит, сделайте так, чтобы обрадовал. У меня тоже есть цели, и личные симпатии… — «Не думай о Кристофере», но все же Саймон запнулся на полуслове, и Адриан это заметил, — личные симпатии не имеют значения. Саймон уже предал Кристофера, разрушив только-только начавший восстанавливаться баланс, так едва ли добровольный отказ от одностороннего интереса во имя спасения жизни изранит их обоих сильнее. Кристофер и так его уже никогда не простит, так к чему цепляться за лишь ему важные чувства?.. — Только не приходи потом жаловаться. Ах, точно. Саймон пропустил движение, а Адриану хватило мгновения, чтобы развернуться к собеседнику и пронзить ладонью его грудь. Юноша дернулся и хотел отшатнуться, но будто примерз к полу, а в следующее мгновение чужие холодные пальцы обхватили его сердце и смяли, будто набитый горохом мешочек. Все длилось не больше нескольких ничтожных секунд, и когда Адриан отнял руку, от того места, где он касался, по плечам начал растекаться мороз. Совсем не так, как от ледяных цепей Короля Пик, но Саймон все равно не удержался на ногах и рухнул, прижимая ладони к груди. — Назад дороги нет, Саймон. Адриан прошел мимо, вернулся за стол и как ни в чем не бывало продолжил работу, пока юный заклинатель ветров медленно остывал у окна. В груди его ширилась черная дыра, медленно поглощая остатки тепла его радостей и печалей, надежд и страхов. Ужас произошедшего постепенно окутывал его, но почти сразу растворялся в подступающем равнодушии. Лишь бы не сожалеть. Лишь бы не думать о нем. Лишь бы не вспоминать. Только когда слезы натурально стали обращаться льдинками в глазах, Саймон понял, насколько на самом деле холодно было в восточном крыле.