Близнецы: Ловушка для Хёнджина

Минхо, когда становился преподавателем, знал, что будет тяжело. Но чтобы настолько — никто, блядь, не предупреждал! Два его ученика в очередной раз устроили какую-то хуйню. Так ещё и мало того, что один из них (предположительно) и вовсе его учеником не был. То есть бедный Минхо, вместо того, чтобы делать масочку для ног и отсыпаться на неделю вперёд в своей комнате, должен был разбираться в том, кто кого стукнул и кто кому больше нравится. – Что, я так сильно нравлюсь тебе, что ты, блядь, не можешь с этим смириться? — прохрипел разозлённый Ёнбок, который в принципе никогда не матерился, так что вполне тем самым Ёнбоком мог и не являться. Так вот, этот не-Ёнбок улыбался ровно до тех пор, пока Хёнджин, у которого подбородок и футболка были все в крови, не сказал ему в ответ: — Кстати, это ты удачно тогда вспомнил про отсос. Время платить по счетам, подстилка. — Ах ты сука! — дёрнулся полуживой и бледный как мел не-Ёнбок, который был готов помереть, но ещё хотя бы разочек этого самого Хёнджина ударить. — А ну заткнулись оба! — в очередной раз повысив голос, прикрикнул на них Минхо. Ему вообще кричать не нравилось, но в последнее время приходилось делать это на регулярной основе. Благо способ был действенный. Заткнулись оба как по щелчку. Минхо смотрел на них, как на двух нашкодивших котят, которые нассали ему в тапки. Вроде и прибить хочется, а вроде как и красивые больно — рука ж не поднимется! — А теперь так же молча в Хёнджиновскую комнату, — добавил он уже спокойным голосом. Не сработало, ведь не-Ёнбок ему тут же возразил: — Я не пойду к нему в комнату! — Я сказал молча! — вернувшись на прежнюю частоту (которая кричальная) ответил им обоим Минхо. Два нашкодыша покривили морды и нетвёрдым шагом один за другим вошли в комнату, на двери которой красовалось «Мотылёк подстилка Цезаря». — И для этого просить у меня краску, серьёзно? — вернувшись к уставшему тону сказал себе под нос Минхо. — Господи, два сапога пара, что один, что другой... Феликс хотел было возразить, что он с этим собакосутулым никакая не пара! Ни в жизни! Ни за какие коврижки! Но на лице Ангела буквально было написано «ещё одно слово — и вы все трупы». Ну и ладно, Феликс о том, что они с Цезарем никакая не пара скажет сам себе. Когда все участники были в сборе (Цезарь и Феликс в качестве подсудимых на Цезаревской кровати, по разным её сторонам) и готовы к разбору полётов, Ангел начал: — Раз уже все живы и здоровы! — сказал он, но осмотрев Феликса и Цезаря беглым взглядом, добавил чуть тише, — ну или относительно целы — не важно! Тут он улыбнулся, и улыбка эта Феликсу сразу не понравилась. Уж больно она была похожа на отцовскую, когда тот приходил с родительских собраний ещё в школе, где ему рассказывали об успехах своего сына. Ведь пять двоек в неделю, и все по поведению — определённо успех, разве что со знаком минус. — Я буду краток, родные мои, — смягчив тон, продолжил он, — вы оба не покинете эту комнату, пока вновь не станете лучшими друзьями — это понятно? — Я с этим, — сказал Цезарь и показал пальцем на Феликса (сука!), — лучшими друзьями никогда и не был. — Ну значит станешь, — с пугающей улыбкой на губах ответил ему Минхо, — или вам обоим пиздец. С тобой поговорим позже, — добавил он, обращаясь к Феликсу. И Фел был почти рад, когда за спиной Ангела закрылась дверь. Ангел в гневе был похож на дьявола во плоти и связываться с ним лишний раз не хотелось. Там, в коридоре, учитель тут же похвалил Шута: — Молодец, что позвал меня, Джисон. — Ну а то! — весело ответил ему Шут. — Я тут ещё ночью и с охраной подрался, так что забот полон рот! — ТЫ ЧТО, — крикнул ему в ответ Ангел так громко, что Феликс на Цезаревской кровати аж вздрогнул. Какой Ангел? Кто назвал его так? Он сущий дьявол, сущий дьявол! — Так вот, я один, их шестеро... Да вы чего! Уважаемый, а откуда у Вас в руках метла? Ай, блядь! Караул! Хулиганы зрения... да блядь!... лишают! Да хватит! Из-за криков Шута Феликсу стало не по себе. Он был искренне рад быть по эту сторону двери. Но радовался он ровно до того момента, пока не понял, что теперь они с Цезарем остались одни. Тот сидел на другом конце кровати, прижимая к ушибленному носу пакет с замороженной морской капустой. В носу у него были две маленькие ватки, что смешно торчали из ноздрей. Только вот Феликсу было как-то не до смеха. Говорить с Цезарем не хотелось. Не то, чтобы обычно да, но в тот момент как-то особенно. Да и обстановка не располагала, Цезаревская комната всё-таки. Вражеская территория! За дверью стоял страж (вооружённый метлой!), что значило, что помещение Феликс покинет примерно, ну, никогда. В живом виде точно. Потому что он, Цезарь и лучшие друзья — понятия несовместимые. Им скорее подходит «враги навек». Особенно после Цезаревской выходки с дверью. Феликс, как вспомнил про надпись, так вмиг разозлился. Обиднее всего, что он до сих пор помнил, какими мягкими были губы Цезаря во время их прощального поцелуя, какая тёплая у него ладонь, как нежно он улыбался ему... — А чё ты притих-то теперь? — прогнусавил Цезарь. Из-за тех самых ваток в носу. — Чё ты там бубнишь, нихуя не понятно, — на автомате ответил Феликс, с запоздалой грустью понимая, что из комнаты такими темпами они не выйдут никогда. Придётся-таки прыгать из окна! Или ещё чего хуже, например!... — Ха, ну правда, — негромко рассмеялся Цезарь, убирая заморозку от лица. Нос его был не в лучшем состоянии. Припухший и со ссадиной на переносице. Но даже так Цезарь всем своим видом заставлял сердце Феликса глупо ёкать. И Феликс буквально ненавидел себя за эти чувства. Как и Цезаря, но список претензий к последнему был чутка подлиннее. — Не нравишься ты мне, вот и не разговариваю с тобой, — ответил ему Феликс, прижимая ничем не пахнущую ватку к своему носу, пытаясь отвлечься от того самого «лимонно-мятного с яблочными нотками» аромата, которым в комнате Цезаря было пропитано всё «от» и «до». Голова у Феликса уже не кружилась. Ощущать что-то мягкое под попой было приятно. Так сильно, что ему почти не хотелось уходить. Ну или той его умственно-отсталой части, которая всё ещё не проснулась и не видела на двери той самой надписи. — Себе-то хоть не пизди, — хмыкнул Цезарь, прижимая холодный компресс обратно к носу. Он тихо шикнул, когда заморозка коснулась свежих ссадин. Больно, тебе, сука, да? Больно? Феликс праздновал свою маленькую победу у себя в голове, абсолютно пропустив всё то, что сказал ему Цезарь. — А? — переспросил вдруг он. — Б, блядь, — ответил ему Цезарь, — я скорее поверю в то, что ты настоящий Ёнбок, чем в то, что я тебе не нравлюсь. — Ты можешь верить во что угодно. Хоть в летающего макаронного монстра. Простыми словами: разговор нихуя не клеился. Вот вообще. Феликс раздраженно постукивал пальцами по одеялу, пытаясь подобрать слова. Но они не находились. Слов было так много, что отыскать «те самые» не получалось. Цезарь же думал о чём-то своём. Он смотрел вперёд, прижимая к носу уже растаявший пакет с капустой. И после продолжительного молчания, он вдруг решил нарушить тишину первым. — Хочешь узнать, к чему весь этот цирк, если я уже обо всём знал? «Цирк». Феликсу после этих слов как никогда захотелось курить. Чёртов ядовитый вкус предательства обжигал гортань. Его хотелось перебить чем-нибудь горьким, чтобы хотя бы на несколько минут отвлечься от этого дурацкого чувства в груди. Говорить с Цезарем на самом деле не хотелось. Слышать ответ на заданный Цезарем же вопрос не хотелось. Не хотелось даже его видеть. Всё то, что Феликс испытывал перед сном и с самого утра сохранилось, только стало со знаком минус. Не видеть, не слышать, не думать о нём. — Хотел проверить, такое же ли ты пиздло, как и твой брат, — после непродолжительного молчания дал ответ Цезарь. Ему на футболку с растаявшего пакета стали падать крупные капли. Он убрал его в сторону и похлопал себя по карманам. Отработанным движением он зажал сигарету между зубами и поджёг её, втягивая в себя дым. Феликсу хотелось курить, но просить сигарету у такого человека — да ни в жизни. — Ты вообще собирался мне рассказать? И не дожидаясь ответа Феликса, сам же и ответил на свой вопрос. — Да нихуя ты не собирался, — добавил он, выдохнув сигаретный дым перед собой. Феликс жадно вдохнул его полной грудью. Слюна скопилась у него во рту, а дрожь в руках только усилилась. — Не собирался, — ледяным, не свойственным себе тоном ответил ему Феликс. Ответ не совсем правдивый, но Цезаря хотелось задеть за живое. Тот в ответ только усмехнулся. Так, будто бы это было очередной шуткой. Словно их игра продолжалась до сих пор. Будто он сам не закончил её первым ещё вчера. Он накрыл лежащую на кровати ладонь Феликса своей. Как будто за прошедший час нихуя не произошло. Словно они не ложились спать, словно до сих пор были в лесу. Феликс ядовито усмехнулся. В какой-то степени это было даже забавно, что Цезарю хотелось продолжить этот «цирк». — А ты всегда получаешь то, что хочешь? — Да, — слетел лёгкий ответ с губ Цезаря. Он повернул голову в сторону Феликса и вновь улыбнулся. Так, сука, будто нихуя не произошло. Фел почувствовал, как потухнувшая ярость вновь вспыхнула, опаляя все внутренности своим жаром. Он вырвал свою руку из по-настоящему чужих пальцев и сказал, смотря Цезарю прямо в лицо. — Не в этот раз. Цезарь в ответ на это ничего не ответил. Его губы расплылись в издевательской улыбке. Так, будто Феликс был у него уже на крючке. Но хуй там был. Феликс, может, таких ещё и не обламывал, но никогда не поздно начать, ведь правда? — А оказалось, что ты такой же, как и твой брат, — сказал ему Цезарь, окидывая подскочившего с кровати Феликса надменным взглядом. Король ситуации, блядь. Ёбанный эгоистичный чмошник. Вдруг в голове у Феликса возникла фраза, брошенная Шутом пару дней назад. «Он никого не любит, даже самого себя. Его не научили, и ты не сможешь.». — А ты как огурец с горькой попкой. Сначала неплохо, а вот потом.... — сказал Феликс и окинул удивленного Цезаря псевдосучьим взглядом. — Сплошное разочарование. Выдержав драматичную паузу, Феликс развернулся на пятках и пошёл прочь. Съел? Так тебя, патлатый, ещё не оскорбляли, правда? Вышел Феликс из комнаты с гордо поднятой головой. Да, сморозил хуйню, но с каким удовольствием! На выходе его уже ждал Шут. На щеке красовался след от свежего удара, предположительно метлой. Губы его по кругу были красными и чуть припухшими. Ангела же в радиусе десяти метров не наблюдалось. — Добро пожаловать в клуб разбитых сердец! — радостно поприветствовал Феликса Шут. — Посторонним вход воспрещён! Он распахнул объятия и заключил в них Феликса. И только когда чужие руки крепко сжали Фела за плечи, он понял, как сильно нуждался в этом. — Он ещё пожалеет, — уже тише добавил Шут, без глупых и шутливых ноток в голосе. — Вот увидишь, Мотылёк. И Феликсу в тот момент хотелось верить словам Шута как никогда прежде. *** И пока у Феликса драма была с Цезарем, у Ёнбока она была с кассовым аппаратом. Первая смена в магазине в качестве кассира была тяжёлой. Такой, словно Ёнбока кто-то проклял, и он свалился прямо в ад, где были сплошь хамы и хамки, матершинники и куряки. В общем все те, кого Ёнбок просто на дух не переносил. В то время, как Ёнбок пытался разобраться с кассовым аппаратом (тот не поддавался), на его телефон упало сообщение. Звонкий дзынь раздался по всему магазину, привлекая к кассиру внимание всех посетителей в отделе. Ёнбок этот дзынь проигнорировал, пытаясь найти ту самую кнопку, что отвечала за открытие кассы. Та, вот ей богу, секунду назад была, а теперь пропала! — А нельзя ли как-то побыстрее, а? — с надрывными нотками в голосе поинтересовалась женщина в очереди. — Нельзя, — ответил ей Ёнбок, начиная уже тыкать на всё подряд. Касса от такого ловкого обращения запищала, замигала всеми возможными огоньками и, как назло, погасла. — Это какой-то кошмар! — не унималась женщина в очереди. Которая, к слову, состояла только из одного человека. Дама в красном постоянно цокала, вздыхала и всячески нервировала Ёнбока, который, видел бог, старался изо всех сил найти эту чертовку. Старался, старался. А после очередного цока решил, что с него хватит. — Кошмар — это твоя футболка с принтом шанель через «о», — огрызнулся в ответ Ёнбок. Он был очень близок к тому, чтобы произнести какое-нибудь запрещённое слово. Или чего похуже — лезть драться! Он поднял взгляд от кассы и с вызовом посмотрел на женщину, которая в круглосуточный магазин пришла за водичкой и с упорством, достойного лучшего применения (по мнению Ёнбока), ждала свои три копейки сдачи. Дзынь с телефона повторилось. Ёнбок достал из-под кассы телефон, который едва помещался у него в руке и стоил как полугодовая зарплата в этом круглосуточном магазине. Он, увидев имя отправителя, сначала нахмурился и уже потянулся к «добавить в чёрный список». Но палец его по всем законам жанра дрогнул. Сообщение открылось и от контакта «не забыть заблокировать» высветилось сообщение. «поиграл с твоим братом. было весело.» — Сдачу мне отдавать не собираешься? — уже на повышенных тонах продолжила женщина, приняв то самое «шонель» через «о» близко к сердцу. — Да заткнись ты уже, — отмахнулся от неё Ёнбок. Он настрочил быстрый ответ, пятой точкой чувствуя приближение всепоглощающего пиздеца. «весело? ты же не умеешь играть» «ты же моментально привязываешься, как преданный Пёсик» Его вниманием всецело завладел телефон, и он не заметил, как за «шонелькой в красном» вырос огромный лысый мужик, которого раньше и в магазине-то не было. — Ты чё сказал? — рявкнул он. — Что слышала, — на автомате ответил Ёнбок, а уже только после посмотрел на нового посетителя. У того уже было красное от злости лицо (в цвет платья его дамы!). Это и было последней мыслью, что пролетела в голове у Ёнбока перед тем, как злой красномордый схватил его за шиворот и потянул через кассу к себе, замахнувшись для удара. И в тот же самый момент на его телефон пришёл ответ. «Пёсик» с той стороны ответил быстро. Уведомление, сопровождаемое звонким «дзынь», отразилось на экране. «благодаря тебе я больше не Пёс» «благодаря тебе я теперь Цезарь» Но их Ёнбок увидит позже. Уже после того, как его лицо встретится с чужим кулаком.