Близнецы: Ловушка для Хёнджина

На следующее утро Феликс проснулся с дикой головной болью, ярким засосом на шее и осознанием, что он, кажется, в полной заднице. Ему было неприятно признавать это, но Ёнбок был прав — и по всем признакам от Цезаря стоило бы держаться подальше. «Стоило бы». Но Феликс эти правила вертел на своём не таком большом, как у Питона… Ну вы поняли. Теперь, когда в Цезаря влюбляться было нельзя — он по всем законам жанра нравился Феликсу ещё сильнее. В голове у Фела на этот счёт велись ожесточенные споры. От «что значит ещё сильнее? он нам вообще не нравится!» до «что значит нравится? мы его вообще-то, того, любим! до гроба аж!». Назревала проблема. Поэтому Феликс прибегнул к своей излюбленной стратегии — а ебись оно всё конём или в простонародье «будь что будет»! Всё это будет проблемой Феликса из будущего, а Феликс из настоящего собрался перестать думать об этом и наслаждаться вчерашним выигрышем. Феликс (помимо мыслей о скором пиздеце и больной голове) в понедельник утром проснулся и наконец-то почувствовал себя человеком. Ведь в руках у него было то, без чего он раньше не мог себя представить — телефон. Как же приятно было с самого утра зависнуть в нём, получить поток отборной ненужной информации, посмеяться со всех шуток, которые уже успели протухнуть за всю ту неделю, пока телефона у Феликса не было. Было бы приятно, если бы не одно «но» — телефон был заблокирован. Феликс несколько раз вводил всякие хитроумные комбинации паролей (вроде один-один-один, либо раз-два-три-четыре-пять) — но всё тщетно! Чёртово опознание по лицу не работало — телефон явно считал, что Феликс был на порядок красивее всяких там Шутов. Феликс в этом вопросе с заблокированным куском металла и стекла был согласен на все сто. Токсичный таракан, не дав Феликсу даже умыться и причесаться, стал нудеть о том, что неплохо было бы сделать три важных звонка. Чанбину, папе и Ёнбоку. Феликс, как и всякий уважающий себя «откладывальщик на потом» пообещал сам себе сделать это вечером, чтобы не портить такое чудное начало дня тремя не самыми приятными беседами. И как пообещал, так об этом и забыл. Тем более причина была уважительная — телефон-то заблокирован! И сей факт бы не сильно заботил Феликса, если бы не постоянные сообщения от абонента «mon amour». Амур этот писал часто, с разницей где-то в пятнадцать-двадцать минут. Феликс за завтраком сообщил об этом Шуту, но тот только вяло отмахнулся. — Никаких больше монамуров, тархуна от деревенских и «правда или действие», — мрачным, не свойственным для него тоном сказал он. Цвет его лица, стоило отметить, был в то утро тоже не таким, как обычно, а с зелёным оттенком. На щеке же у него, дополняя картину, красовался небольшой синяк (привет от Лиса!). Казалось, Шута предыдущая ночь потрепала сильнее, чем остальных. Но и остальные были не в духе. Лис с отвратительным настроением ковырял кашу ложкой, перекладывая ту с одной части тарелки, на другую. Питон же держался за голову и спал на ходу. Только Цезарь отделался небольшими кругами под глазами. Он выглядел чуть лучше остальных, из чего Феликс сделал вывод, что Цезарь просто сука, раз коллектив в начинании «пострадать после попойки» не поддержал. Короче, за столиком у них на протяжении всего завтрака царила гробовая тишина, тогда как во всём зале стоял радостный гул. Остальные ученики, вернувшись с выходных, обсуждали разные новости из дома, обменивались улыбками и в целом выглядели неуместно и без них было лучше. Пробыв в клоповнике чуть больше недели Феликс наконец-то понял, почему обитатели этого столика игнорировали других учеников. Одно взгляда на ребёнка, которого ждали на выходных дома, было достаточно, чтобы почувствовать дурацкий укол в грудь. У Феликса дома был отец, который несмотря на всю хуйню, сотворённую сыном, ждал его обратно. Но вот мать… После разговора с ней что-то в груди треснуло и ныло каждый раз, когда Феликс сталкивался взглядами с «нормальными». Из мрачных мыслей на фоне недосыпа его вывел Ангел, который несмотря на выходные выглядел таким же уставшим и потрёпанным, как перед ними. Казалось, что учитель не спал всю ночь. Или сразу несколько. Он, облокотившись о столик фантастической четвёрки и подкидыша рукой, широко зевнул, прикрывшись ладошкой, и без намёка на позитив сказал: — Как ваш настрой на неделю? — Хуёво, как и всегда, — ответил за всех Цезарь, подхватив от Ангела его заразительный зевок. — А не надо было пить и шароёбиться по коридорам ночью, — не без осуждения в тоне отметил Ангел, осматривая сидящих за столом, — повезло вам, что директора сегодня не будет. — Нам повезёт, если его вообще больше не будет, — отметил Цезарь, отправляя очередную ложку с кашей себе в рот. — Если бы, — без капли веселья в голосе ответил Ангел, — а у тебя что с щекой? — спросил он, касаясь пальцами лица Джисона. — Упал, — ответил ему Шут, отстраняя от своего лица чужую ладонь, — ладно, я пошёл, — сказал он, не обращаясь к кому-то конкретно и поспешил на выход, даже не доев свой завтрак. — А не слишком ли ты фамильярно касаешься своих учеников? — вдруг подал голос Лис, не отрывая взгляда от тарелки. — Другие люди могут напридумывать себе что-нибудь не то. Например, что к определённым ученикам у вас особое отношение. Феликс замер на месте, так и не доставив кашу до рта. Атмосферу за столиком и до прихода Ангела нельзя было назвать дружеской, но после… — Правда? — спросил его Ангел, уперевшись двумя руками о край стола рядом с Лисом. Вид у него был такой, что сразу стало ясно — кому-то сейчас достанется. Ангел наклонился к Лису ближе и холодным тоном произнёс: — Тогда ты будешь убирать стол за всеми до конца месяца. Лицо Лиса изменилось. Он сжал зубы и напрягся всем телом. — … чтобы никто вдруг не подумал, что у меня к кому-то может быть особое отношение, Ян Чонин, — закончил Ангел. Он, резко оттолкнувшись от стола, перевернул ёмкость с солью. Та, не желая больше оставаться в стеклянной посудине, щедро рассыпалась по столу, добавляя тем самым Лису ещё больше работы. В общем, утро, как утро. Не без скандала. И ведь это было только начало. Начиналась учебная неделя. Целых пять абсолютно хуёвых дней, наполненных скучнейшими и крайне не интересными занятиями. И вершина всего — чёртова форма, которая вроде в обычное время была и ничего. Но это при условии, если не застёгивать рубашку на все пуговицы. Феликс обычно и не застёгивал, но увидев себя в зеркале с утреца понял — придётся. На его шее, над самыми ключицами, красовался яркий свежий засос. Застёгивая тугие пуговицы на воротнике рубашки, Феликс раз за разом посылал различные проклятия в сторону Цезаря. С этим добром предстояло ходить целую неделю. Если не две — Феликс точно не знал. Засосы он раньше не получал, а вот драматизировать умел и любил. В общем, конструктивно пообщавшись со своим отражением, совет Феликсов пришёл к умозаключению, что ходить им с этим засосом ещё как месяц. И это минимум! Короче говоря, Феликс радости от начала учебной недели не разделял. Прогулять было нельзя (подводить Ангела не хотелось, особенно после столовой), а идти было влом. Лень в его организме боролась с чувством долга перед Ангелом (и страхом перед ним же!), и первая даже почти победила, если бы на стороне чувства долга не был тот факт, что на парах Феликс будет сидеть с Цезарем. Ноги сами принесли Феликса в класс. Он в душе не ебал, какая пара была по счёту, что у них будут спрашивать и нужно ли было готовиться. Место рядом с Цезарем на последней парте пустовало. А это значило, что оно было отведено специально для Феликса. Кто-то в отделе здравого смысла (кто ещё не уволился по собственному желанию), всё твердил Феликсу, что связываться с этим Цезарем нельзя. Нельзя и точка. Закончить, пока всё не стало ещё слишком серьёзно. Просто игнорировать его, не замечать, увидеться с мамой и со спокойной душой уехать, чтобы больше не видеть этого чёртового… — Привет, Мотылёк. …Цезаря. Форма на всех учениках была одинаковой, но на Цезаре она сидела по-особенному. Он никогда не застёгивал несколько первых пуговиц на рубашке, носил её на выпуск с ослабленным галстуком поверх, всем своим видом показывая, что ему на этот вид глубоко похуй. Волосы он собирал в небрежный маленький хвостик на затылке, выпуская несколько прядок из чёлки на лоб. Преподаватель, которого Феликс, кажется, видел в первый раз, с воодушевлением и огромным усердием рисовал огромные графики на доске от руки. Только вот наш главный герой и в обычное время к знаниям не тянулся, а теперь… Всё его внимание было сконцентрировано на одном — единственном человеке. Цезарь изредка подглядывал на доску и срисовывал график к себе в тетрадь. Его сосредоточенный профиль манил Феликса так сильно, что ему пришлось встряхнуть головой, дабы унять всё влюблённое «ляляля» у себя в голове. Раз нельзя — значит нельзя. А что, если совсем немножко? Прямо чуть-чуть? Феликс, здраво решив, что «чуть-чуть» не считается, глянул одним глазком в сторону Цезаря, и так и завис. Тот, почувствовав на себе взгляд Феликс, улыбнулся и, не отрывая от доски, прошептал: — Тебе помочь? Феликсу нужна была помощь. Определённо. Например в том, чтобы держаться от этого парня подальше. — Нет, — прошептал ему в ответ Феликс, отворачиваясь от соседа по парте и утыкаясь взглядом в пустую тетрадь. Телефон в его кармане, после продолжительного молчания завибрировал. А потом ещё. И ещё. — Кто тебе так настойчиво пишет? — спросил его Цезарь, выводя очередную кривую линию куда-то вверх. — Не твоё дело, Цезарь, — скучающим тоном ответил (прошептал) ему Феликс. Не только у одного Цезаря были тайны, ответы на которые он так просто не раскрывал. У Феликса теперь тоже, так что пусть помучается. Да и тот «лямур» (как прозвал у себя в голове спамера Феликса) не отставал, подыгрывая Феликсу. Сообщения приходили с завидной регулярностью, раздражая бедро Феликса частой вибрацией. Цезарь заметно напрягался каждый раз, когда приходило новое сообщение, стреляя в сторону Феликса взглядом. — Ответить не собираешься? — спросил он. — Не-а, — коротко ответил Феликс. Не доставать же ему заблокированный телефон Шута при Цезаре. Пусть ещё помучается, ему полезно! Теперь в «негляделки» они играли вдвоём. Феликс пытался делать вид, что ему до этого Цезаря до пизды, Цезарь же пытался сделать вид, что частые сообщение на телефон его Мотылька его совсем не волнуют. И тот и другой со своей задачей справлялись откровенно плохо. Цезарь за доской следить перестал, а когда Феликс в очередной раз случайно (подчёркиваю: случайно!) стрельнул глазами во вражескую тетрадь, то обнаружил там…. себя. Себя, нарисованного в профиль, до пояса. Цезарь быстрыми аккуратными стришками делал набросок на полях тетрадного листа, то и дело изредка смотря в сторону парня, с которым он делил парту. Феликс, поймав парня за этим, поспешно отвернулся. Сердце в его груди по-знакомому затрепетало. Он понимал, было уже слишком поздно, чтобы пытаться выбраться из этой ситуации. В голове моментально всплыл образ закрашенного чёрной краской портрета, от которого Цезарь, не моргнув глазом, избавился, когда директор захотел этого. Там, на холсте, в тех участках, которые не были поражены чёрной краской, проглядывались чертовски знакомые черты лица. Его черты. Черты его брата. Кого-то из них двоих, но вопрос — кого. Усложняло ситуацию то, что в тот момент они были как две капли воды, с одинаковой длиной волос и цветом. Эти мысли всё не давали Феликсу покоя. Он раз за разом возвращался к этой теме. Кто был на том портрете: он или его брат? Ведь вдруг Цезарю изначально нравится не Феликс, а… — Ты знаешь правило, — сказал Цезарь, будто слыша мысли Феликса. Хитрая улыбка растянула уголки его губ в стороны. — Я расскажу, если поцелуешь меня. В голове после конкретно этой фразы начался сущий кошмар. Большая часть тараканов стали выкрикивать всякие «да!», «ура!» и «я дожил до этого дня!», тогда как один единственный ТТ (токсичный таракан), пытаясь перекричать их всех, всё повторял: «ШАНТАЖ!» и «нас так просто не возьмёшь!». — Твои дела настолько плохи, что тебе приходится выпрашивать у людей поцелуи? — прошептал Феликс, уводя хуёвую линию на своём хуёвом графике куда-то нахуй (вверх). — Я сын директора. Я могу поиметь в этом заведении каждого, — хмыкнул Хёнджин, обозначая яркий засос на шее нарисованного в тетради Феликса. У того, нарисованного Феликса, рубашка была расстёгнута чуть ли не солнечного сплетения. — Так в чём твоя проблема, Цезарь? — скучающим тоном спросил его Феликс, усердно делая вид, что каракули на доске ему не до пизды. Тогда как на деле «не до пизды» ему было то, что Цезарь рисовал у себя в тетради. — Моя проблема? — переспросил его Цезарь. А потом, тихо хмыкнув, ответил: — В тебе, Мотылёк. Рука Феликса, срисовывающая очередной выебистый график с доски, замерла над листом. Цезарь, воспользовавшись заминкой, наклонился к уху Феликса так близко, что его губы почти касались чужой мочки. — Ты же тоже чувствуешь это, — прошептал он. Феликс то самое «это» чувствовал. Пиздец как сильно. В момент, когда чужие губы всё же коснулись его уха, (всего на мгновение!) по его телу пробежала приятная волна мурашек. Фел непроизвольно чирканул ручкой по тетради, перечёркивая с таким трудом перерисованный им график. Он шумно сглотнул и отложил ручку в сторону, чтобы та, сука такая, не выдавала его с головой. — Может быть, — сказал Феликс максимально безразличным тоном, на который он был способен, — а, может быть, это твоя очередная игра, Цезарь? Цезарь, ничего не ответив, только хмыкнул и отстранился. Он несколько раз постучал пальцами по парте, будто решая что-то для себя, а затем захлопнул тетрадь и поднял руку. — Извините, — громко сказал он, привлекая к себе внимание всех в классе, — моего соседа сейчас вырвет. Феликс метнул удивлённый взгляд в Цезаря. Теперь все в классе, включая преподавателя, смотрели на него. — Какого хуя? — грозно прошептал Фел, прикрывая рот рукой, чтобы никто из присутствующих не прочитал это у него по губам. Но Цезарь, совсем не слушая Феликса, продолжил. — Я отведу его в медпункт, — сказал он. Не спросил, а именно сказал, буквально ставя преподавателя перед фактом. — Господи, конечно, идите скорее! — дал разрешение преподаватель, о котором никто и не спрашивал. «Сын директора» мог себе позволить выйти куда он хотел и когда он хотел. Так вот, Цезарь встал с места, закинул сумку себе на плечо и, при всех взяв Феликса за руку, повёл его на выход. По пути Феликс успел поймать на себе взволнованный взгляд Лиса и настороженный Шута. А сам Фел, не до конца понимая, к чему всё это идёт, продолжал следовать за Цезарем. Тот вывел его из кабинета и потянул за собой по коридору, в обратную сторону от медпункта. Феликс продолжал идти за ним, сжимая его ладонь своими пальцами в ответ. Конечно, им попадёт за пропуск занятия, но это будет потом. А пока важнее было совсем другое. Цезарь завёл его за поворот и толкнул дверь в комнату с табличкой «спортивный инвентарь». Внутри было темно и по ощущениям очень тесно. Но осмотреть внутренние убранства комнаты ему не дали — Цезарь прижал его спиной к чему-то мягкому (прислоненному к стене мату) и навис над ним сверху. Феликс не видел, какое у него в тот момент выражение лица, но представить было совсем несложно. Они сбежали в самый разгар занятия. Вместе. В то время, когда их вообще не должны были видеть вдвоём. Сбежали для того, что… чтобы что? — А ты уверен, что это медпункт? — спросил Феликс, пытаясь унять дурацкую дрожь в конечностях. Его сердце взволнованно трепыхалось в груди, ожидая чего-то особенного. В этом ожидании у Феликса приятно закололо губы. В голове, кажись, вновь происходило какое-то восстание, в результате которого влюблённая часть населения Феликсграда захватила власть. Цезарь тяжело и шумно дышал. Он находился так близко к Феликсу, что тот чувствовал аромат его парфюма, который никогда не способствовал мыслительному процессу в голове у Фела. — Разве ты и сам не хотел бы сбежать? — выдохнул Цезарь почти шёпотом, нужды в котором уже не было. Проблема была в том, что Феликсу такого даже «хотеть» было нельзя. А он не только хотел, но и сбежал, забившись в тёмную тесную каморку с парнем, от которого по идее нужно было держаться как можно дальше. — Эй, Мотылёк, — вновь прошептал Цезарь, наклоняясь к Феликсу ближе. Он уже чувствовал его дыхание на своих губах, так близко, что хватило бы совсем чуть-чуть, чтобы их уста вновь встретились. Но видел Бог, Феликс держался до последнего. Он, вжавшись в чёртов мат всем телом, прошептал ему в ответ: — Да, Цезарь? Цезарь ничего не ответил, а только провёл по шее Феликса пальцами, подцепляя ту самую ебучую пуговицу, которая на протяжении всего дня душила Феликса, мешая ему свободно дышать. Подцепил он следом и вторую, а затем ещё одну и ещё, расстёгивая рубашку Фела до солнечного сплетения. Прямо как на том рисунке. Отдел девственности готовился к скорой эвакуации. Феликс всё пытался убедить себя, что это ничего не значит, но получалось, откровенно говоря, плохо. Ладони, по-хозяйски блуждающие по его заднице, делали ситуацию в разы хуже. Ситуация из просто хуёвой вмиг стала откровенно опасной и хуже всего то, что сам Феликс был совсем не против. — Тот портрет… — вдруг сорвалось с губ Феликса. Он моментально прикусил щёку изнутри, пугливо замерев в руках Цезаря. — Тот? — переспросил его Цезарь, на несколько секунд отвлекаясь от исследования задницы Феликса. — Который? Феликс пообещал себе, что не скажет ни слова. Чтоб ему на месте провалиться (пожалуйста!), если он скажет хоть слово. Но и этого не потребовалось. Цезарь, поразмыслив несколько секунд, сам же ответил на свой вопрос. — Ах, тот самый. Который с тобой. Феликс, на несколько секунд задержав дыхание, быстро-быстро задышал. С тобой, с тобой, с тобой, с тобой… Эта фраза из раза в раз повторялась у него в голове. — Со мной? — шёпотом спросил его Феликс, так тихо, будто бы боялся, что кто-то может его услышать. В его тоне было столько сомнения и надежды, что он пытался говорить как можно тише, чтобы скрыть это. Но от Цезаря было сложно скрыть что-либо. Особенно Феликсу, у которого каждая эмоция на лице. — А ты думал, что я рисовал его? — мягко усмехнулся Цезарь и коснулся шеи Феликса пальцами. Он с нажимом провёл ими по груди парня, остановившись в районе быстро-быстро стучащего о грудную клетку сердца. — Я никогда не рисовал твоего брата, — добавил он, выбивая из лёгких Феликса весь оставшийся воздух. Все сомнения, что терзали Феликса всё это время, в один миг отступили, и он почувствовал такую небывалую лёгкость, что улыбка сама полезла ему на лицо. Хвала всем Богам, что в подсобке было так темно, что Цезарь этой улыбки не увидел, иначе всё то, что Феликс прятал у себя где-то в глубине души стала бы известна ему первому. Даже раньше, чем об этом бы узнал сам Феликс. — Значит, ты уже тогда? — А ты всё это время думал, что мне нравится он? — спросил его Цезарь. Он накрыл щёку Феликса ладонью и своим движением мягко заправил передние прядки ему за ушко. — Ты у меня из головы не выходишь, Мотылёк, — признался он совсем тихо, добивая Феликса и все его сомнения одной единственной фразой. И этого хватило, что отбросить все обиды и «нельзя» и наконец-то поцеловать Цезаря без так сильно мешающих лишних мыслей.