Близнецы: Ловушка для Хёнджина

Так вот, чёрный пакет. Он был небольшого размера. Таким, что в него могла поместиться только небольшая книжечка. Но ведь не мог же Цезарь прийти к Феликсу с книжечкой? Разве что была у Феликса одна на примете. Такая, очень старая, с картинками и разными позами… — Ты какой-то красный, — с расслабленной улыбкой на губах сказал Цезарь. Казалось, у него в тот день было хорошее настроение. Он положил пакет, который занимал теперь все мысли Феликса, на край стола и накрыл лоб одного любопытного парня ладонью, — и горячий немного. — Только немного? — сгенерировало воспалённой влюблённостью сознание Феликса. Вслух, конечно же. — Ха, малыш, — выдохнул Цезарь и склонил голову вбок, — ты меня сейчас дразнишь или что? Или что. У Феликса в голове ни единого нормального ответа. Особенно после такого горячего утра, от которого он до сих пор не в силах отойти. Феликсу хотелось ещё. Правда, не совсем понятно, чего именно, но хотелось. А чёрный пакет по ощущениям мог всё это Феликсу дать. Или нет. Мысли в голове у Феликса путались быстрее, чем он успевал их распутывать. Цезарь, горячее утро и этот чёртов чёрный пакет, из-за которого Цезарь отдал Питону своё место за столом, волновали Феликса в тот момент сильнее всего на свете. — Эй, Мотылёк, — прошептал Цезарь совсем рядом с его ухом, возвращая парня в реальность. Он наклонился над ним и заглянул в мотыльковскую тетрадь, в которой ничего, кроме темы сочинения, и не было, — у тебя всегда с учёбой так тяжело или это из-за меня? — с игривыми нотками в голосе добавил он. — Всегда, — выпалил Феликс быстрее, чем его воспалённое сознание сгенерировало бы что-то из разряда «все мои мысли заняты только тобой, нашим горячим утром и этим ебучим чёрным пакетиком». Что, конечно, было чистой правдой. Но Цезарю об этом знать было совсем необязательно. Короче говоря, сочинение Феликса в тот вечер волновало меньше всего. Даже если на следующий день за это прилетит от Ангела. — От Ангела прилететь может сильнее, чем ты думаешь, — мягко усмехнулся Цезарь и, уперевшись правой рукой рядом с тетрадью, навис над Феликсом и взял из его пальцев ручку, которой Фел всё это время раздражающе щёлкал. Феликс на несколько секунд задержал дыхание, чтобы не сболтнуть ещё чего лишнего, а когда вновь сделал вздох, то его лёгкие наполнились уже ставшим родным ароматом сладкой мяты, зелёных яблок и лимона. У Феликса от усталости, накопленной за несколько последних бесконечно долгих дней, закрывались глаза. Он склонил голову вбок и упёрся лбом в Цезаревскую руку, позволяя себе на пару секундочек побыть слабым. Цезарь же довольно быстро написал несколько предложений. А потом ещё несколько. И ещё. Времени у него это заняло от силы минуты две, а страница, доселе будучи почти девственно-чистой, заполнилась сначала наполовину, а потом и полностью. Он всё это время что-то негромко говорил Феликсу, но тот, совсем расслабившись, бессовестно пропустил это мимо ушей (иммунитет против учёбы, слышали о таким?). — Смотри, здесь… Мотылёк, ты меня вообще слушаешь? — спросил его Цезарь, мягко постучав обратным концом ручки по раскрытой ладони Феликса, — понимаешь что-нибудь из написанного? — Не-а, — честно признался Феликс и, не успев (он и не пытался!) придумать что-то стоящее, выдал первое, что пришло ему в голову. А в голове в тот день умных мыслей было не очень-то и много. Точнее и вовсе ни одной (никто не вышел на смену, прогульщики!). — С учёбой у тебя, значит, отношения сложные, — заметил Цезарь, — дерёшься ты так себе, да и плавать не умеешь, — цокнул языком он и на пару секунд замолчал, дописывая последние предложения в тетради. Почерк у Цезаря был аккуратным и ровным, но с дерзкими завитками над буквой «т» и «й». Таким красивым, что Феликс, невольно засмотрелся на буковки на бумаге, всё ещё даже не пытаясь вникнуть в смысл. Цезарь скользил ручкой по бумаге быстро и не раздумывая, а когда закончил, положил ручку рядом с тетрадью и сказал: — Есть что-нибудь, в чём ты хорош? В какой-нибудь другой день и от какого-нибудь другого человека эта фраза могла прозвучать обидно. И, скорее всего, Феликс бы ринулся доказывать обидчику-мудаку, что дерётся, вообще-то, он очень даже неплохо (до носа дотянется!). Но Цезарь сказал эту фразу таким нежно-игривым тоном, что Феликс (аки мороженка на солнышке в плюс сорок) моментально расплавился. — Я хорошо готовлю, — ответил он, чувствуя, как кончики его ушей предательски загорелись. И лоб. И щёки тоже. Хёнджин неоднозначно хмыкнул, переходя все границы дозволенного и рискуя отправиться в разряд «обидчиков-мудаков» за один лишь неосторожный смешок. — Что? — почти раздражённо выдохнул Феликс. Пелена сонливости и усталости слетал с его головы в один миг. Что-что, а готовить он и правда умел! Да так, что папе приходилось раз в неделю наведываться к Чанбину в спортзал, чтобы не перешагнуть в размер «плюс» после очередного «сына, мне добавки!». Но Хёнджин и не думал насмехаться. Он наклонился к Феликсу чуть ближе и прошептал ему на ушко: — Ещё ты хорошо сжимаешься на моих пальцах. У Феликса к тому моменту содержание влюблённых «ля-ля» в голове достигло рекордного максимума, а всё ранее не горячие части лица загорелись (а горевшие ранее запылали с новой силой). Но было ещё кое-что, что занимало мысли Феликса ещё сильнее, чем пальцы в его заднице с утра пораньше. Это… — Что в пакете? — нетерпеливо выпалил он. — Наши планы на вечер, — ответил ему Цезарь, но, задумавшись, добавил, — точнее, это были наши планы на вечер. Почему ты такой горячий? — спросил он и приложил ладонь к щеке Феликса. — Ты сейчас со мной заигрываешь или… — Я всегда с тобой заигрываю, — хмыкнул Цезарь и накрыл второй ладонью Феликсу лоб, — малыш, ты, конечно, очень горячий, особенно когда такой сонный и голый в моей постели, но сейчас — особенно, — добавил он с незнакомыми для Феликса нотками в голосе. — А пакет… — Пойдём-ка в кровать. — А пруд? — Рвёшься поплавать? Ты точно не в себе, — тихо засмеялся Цезарь. Засмеялся же? Или Феликсу всё это просто показалась? Он почувствовал, как его подняли со стула и мир перед глазами как-то неожиданно стал расплывчатым и очень нечётким. — Покажи, что в пакете, — не унимался Феликс, тратя последние свои силы на упрямство. — Да ты еле на ногах стоишь, — сказал Цезарь, подхватывая Мотылька за талию. Ещё мгновение — и Феликс был уже на кровати. Через голову с него снимали футболку, а уже через несколько секундочек и штаны. Ещё через парочку вздохов Фел был уже укрыт одеялом, а ещё через миг — обнят сзади. Феликсу всё хотелось что-то спросить, но глаза против его воли сами по себе закрывались. Его тело мелко задрожало от холода, и Фел инстинктивно прижался к тёплой груди Цезаря спиной, а тот обнял его одной рукой и прижал к себе сильнее. Драгоценный чёрный пакет так и остался лежать на краю стола. А в нём то, о чём Цезарь грезил так сильно, что, не моргнув глазом, обменял это на место во главе стола, за которое дрался с Питоном не на жизнь, а на смерть. Отдал так просто, даже ни секунды не подумав, а теперь откладывал в долгий ящик, пока «ему» не станет лучше. Прежний Цезарь бы сделал всё так, как хочется ему — здесь и сейчас. Но Цезарь нынешний… Кто знает? Цезарь и сам ещё плохо знал себя «нового». Единственное, что имело для него значение — это мелко подрагивающий от холода парень в его руках и что-то горячие и очень приятное, что билось у самого Цезаря в груди. Впереди у него была целая ночь на «подумать». Он смотрел вперёд не смыкая глаз, впервые в своей жизни чувствуя себя настолько незащищённым. Теперь у него было слабое место, которое он, кажется, был не в силах защитить. Цезарь перебирал в голове всё то, что было с ним «до», и ни один человек в его жизни не влиял на него так, как этот парень в его объятиях. С ним всё было по-другому. Мир вокруг ощущался по-другому. И все старые установки всё это время медленно, но верно разрушались, а теперь и вовсе рухнули Цезарю прямо на голову. В груди у него всё время что-то болезненно сжималось, а за последние несколько дней он вдоволь насладился такими чувствами, как вина и раскаяние за содеянное. У него всё не выходило из головы выражение лица Феликса наутро после того, как они провели ночь в лесу. Каким нежным он был «до» и каким расстроенным уже «после», когда увидел обновлённую надпись на двери комнаты напротив. Цезарь тогда не испытал ничего, кроме разочарования. Такого желанного возмездия не наступило, а внутри лишь образовалась пустота и непонимание, что он делает со своей жизнью не так. И сколько бы он ни пытался отогнать от себя тревожные мысли, они всё равно возвращались в его голову вновь и вновь. И в особенности она. В тот самый день, когда они встретились у бассейна, он отправил Феликса на верную смерть и даже не повернулся, чтобы проверить, всё ли с ним нормально. И если ещё с парочку недель назад Цезаря всё это не волновало бы вообще, то теперь, возвращаясь к этому снова, у него что-то неприятно сжималось в груди, а чёртов спасительный сон так и не приходил ему на помощь. Всё это ощущалось так, словно он всю свою жизнь игнорировал огромную волну из эмоций, а когда она накрыла его с головой — он оказался к ней не готов. Всю жизнь он думал о том, что делал всё правильно. А теперь… Лучше бы ему вообще не знать такого человека, как Феликс. Не приближаться к нему, не подпускать ближе. Не пробовать его на вкус и не тонуть теперь в чувствах к нему. И как итог быть не в силах защитить всё то, что так жадно забрал себе. Цезарь сжал Феликса в своих объятиях и уткнулся носом ему в волосы, вдыхая запах мыла и отголоска своего парфюма. Да, лучше бы им было не встречаться вовсе, но как же тепло становилось в груди у Цезаря от одних лишь объятий, прикосновений, глупых поцелуев, от которых и сам Цезарь делался глупым и влюблённым. — Я так не хочу отпускать тебя, — прошептал Цезарь совсем тихо. Феликс завертелся в его объятиях и, перевернувшись на другой бок, оказался к Цезарю лицом к лицу. Он, не раскрывая глаз, потёрся носом о плечо Цезаря и доверчиво прильнул к его груди, уткнувшись в неё горячим лбом. — Уже утро? — сонно пробормотал Феликс, приоткрывая один глаз, — можно ещё пять минуточек? За окном светало. До подъёма было ещё добрых несколько часов сна. — Разве что только пять, — прошептал ему Цезарь, накрывая оголённые плечи парня одеялом, — у нас с тобой будет ещё целый вагон этих пяти минуточек, — добавил он, чувствуя, как тревога, что терзала его душу всю ночь, при одной взгляде на Феликса постепенно таяла. Рядом с ним ему, как по волшебному щелчку пальцев, становилось спокойнее. Пусть даже на те самые драгоценные «пять минуточек». *** Но в ту ночь не только Цезарь не мог сомкнуть глаз. Не спалось и директору, на которого свалилась целая куча бумажек, которую он и не торопился разбирать. Он сидел в своём тёмном, холодном кабинете с единственной включённой лампой над столом и курил прямо в помещении уже энную по счёту сигарету. О «его» приближении оповещал грозный топот из коридора. Из тысяч людей, с которыми Тень познакомился по долгу службы на должности директора в учебном заведении, «его» он узнавал даже с закрытыми глазами. Потому что только Ангел раз за разом так бесцеремонно врывался в директорский кабинет, хлопая дверью с такой силой, что стёкла на окнах жалобно дребезжали, так и норовя выпрыгнуть из деревянной рамы. И плевать ему было хотелось и на глубокую ночь, и на то, что простому учителю врываться в кабинет директора таким образом было совсем не по статусу. — Ты не считаешь, что переходишь границу? — вместо приветствия с ходу выпалил Ангел. Он подошёл к столу и ударил по нему ладонью, то ли привлекая внимание, то ли выплёскивая свою злость подобным образом. Лицо его имело привычный бледный оттенок, с характерными от недосыпа синяками под глазами. На щеках у него горел румянец — явный признак ярости и ненависти или крайней степени возбуждения. В случае с Ангелом, одно, временами, не исключало другое. — Нет, — ответил ему директор, даже не поднимая взгляда от бумаг на его столе. В сущности ничего интересного или важного на них не было, но давать Ангелу то внимание, которое он жаждал в тот момент, Тень так просто не хотел. — Ты сделал это специально. На глаз у всех!… — выпалил Ангел, из последних сил сдерживая свою злость, которая прямо-таки сочилась из его тела. Он сжимал одну руку в кулаке так, будто прятал там что-то. — Некоторым нужен достойный стимул. Это будет примером для других, — ровным, ничего не выражающим тоном, ответил Тень, перелистывая ещё недочитанный лист с отчётами из бухгалтерии. — А Джисон к тому же один из самых способных учеников. В конце года от учебного заведения должен поехать один человек, и… — Да поебать какой там конкурс у тебя или что! — крикнул Ангел, захлопывая директорскую папку прямо с директорской ладонью внутри, привлекая к себе такое желанное директорское внимание. — Они, блядь, ещё дети. — В двадцать лет? — хмыкнув, ответил ему Тень. Но Ангел на ироничный комментарий никакого внимания не обратил продолжив: — С ними нельзя вести себя так. Нельзя допускать, чтобы твоему ученику давали пощёчину на глазах у всего, блядь, колледжа! — Это не я дал ему пощёчину, — пожал плечами Тень. Он вытащил ушибленную ладонь из папки и, как ни в чём не бывало, откинулся на спинку директорского кресла (что, по слухам, состояла из натуральной кожи учеников, не сдавших выпускной экзамен). — Но ты привёл ситуацию к тому, что это случилось. — Я директор, а не их нянька. — Но так нельзя!… — с чистой, не прикрытой ненависть в голосе выпалил Ангел. Директор в ответ на этот праведный порыв только в очередной раз иронично хмыкнул и, склонив голову вбок, ответил учителю: — Нельзя пускать своё будущее по пизде. И я, как директор, помогаю им не допустить эту ошибку. — Но не таким же способом. — Не таким? А каким же? — спросил его Тень, смерив Ангела суровым взглядом, — может быть, лучше делать это в так называемой любви и понимании? А потом добавил, угодив Ангелу этой фразой куда-то прямо под рёбра. — И куда тебя завела эта любовь и забота? Ангел шумно сглотнул и сжал кулаки. В его голове крутился тысяча и один ответ, но переполняющая его злость мешала ему мыслить здраво и последовательно, а директор вновь заговорил быстрее: — А чего ты сам добился, Минхо? — произнёс Тень ледяным тоном, опуская Ангела на его место, — пора бы уже выбрать, на чьей Вы стороне, учитель, — добавил он, проведя таким обращением между ними черту. — Я на той стороне, где ученикам не дают пощёчины на глазах у всех. — Ха, — усмехнулся директор и прижал к губам уже почти догоревшую до фильтра сигарету. Он сделал последнюю затяжку и посмотрел Ангелу в глаза, выдохнув дым ему в лицо. Ангел был на все сто процентов в его вкусе. Красивый, упрямый, дико сексуальный и горячий. Не будь у него хотя бы одного из перечисленного, Тень навряд ли спускал ему такое поведение на тормозах. И именно поэтому Тень было почти жаль отказываться от того, чем ему так сильно нравилось пользоваться раньше. — На той стороне, где учителя спят со своими учениками? — спросил он ровным, совершенно спокойным голосом, — или это какая-то новая методика обучения? Может, всем нашим учителям стоит выбрать себе по ученику и… — Какого хуя ты вообще несёшь? — перебил его Ангел. — Я выразился предельно ясно, — ответил ему директор, — но если Вам нужно уточнение, то когда я говорю «спать» — я имею в виду трахаться… — Хватит, — в очередной раз оборвал его Ангел. Он отвёл взгляд в сторону и уже тише добавил, — я не трахаюсь с учениками. — Это правда, — ответил ему Тень, — не с учениками. А только с одним. С Хан Джисоном, которому сегодня на глазах у всех его отец дал пощёчину, — добавил он, а торжествующая улыбка расцвела у него на губах. Ангел, которому всегда было что сказать, замолчал и застыл как вкопанный. Директор в период затишья достал ещё одну сигарету из уже почти пустой пачки и раскурил её на глазах у теперь уже молчаливого учителя, который смотрел на директора уже с нескрываемой ненавистью во взгляде. — Не смотри на меня так, — сказал директор и расслабленно откинулся на спинку кресла. — Так? — Не делай вид, что тебе всё это не нравилось. Ты пользовался мной, а мне нравилось пользоваться тобой. Это честная сделка. Тень замолчал и сделал затяжку, выдохнув дым перед собой, а затем добавил: — Разве что мне не нравится, когда моими вещами пользуется кто-то другой. Ангел поморщился, как от пощёчины. — Чего ты хочешь? — спросил он, продолжая сжимать ладонь в кулаке. — Я хочу, чтобы эта стопка бумаг расставила, — ответил ему Тень. Несмотря на ситуацию, он продолжал говорить спокойно. Расслабленно. Так, словно его это совсем не касалось. Не злило. Никак не заботило. — А ещё, — добавил директор, — я хочу, чтобы ты встал передо мной на колени, и сделал то, что умеешь лучше всего. Отсоси мне. Также спокойно. Равнодушно. Ангел в тот момент так сильно ненавидел себя за всё то, что когда-либо испытывал к этому человеку. Перед ним сидел тот, для кого было неизвестно понятие, как «любить», а только «использовать». И Ангел ненавидел себя за то, что ему этот человек когда-то по-настоящему нравился. Он разжал пальцы и положил на стол то, что когда-то для него имело большое значение. — Я никогда не пользовался тобой, — сказал он директору напоследок, а потом развернулся и стремительным шагом ушёл из кабинета. Они оба знали, что это было правдой лишь наполовину. Но когда дверь в кабинет директора во второй раз за ночь захлопнулась, Тень продолжал смотреть на неё, будто ожидая, что она сейчас вновь откроется. Но она так и не открылась, а сигарета, к которой он от силы приложился несколько раз, вновь догорела до фильтра. Директор сделал короткую затяжку, набрал один из контактов в телефоне и прижимал его к уху плечом. Несмотря на внешнее спокойствие, которое он вырабатывал годами, внутри у него бушевала настоящая буря, и никакие сигареты не могли заглушить её. На той стороне были слышны длинные гудки. Ночь за окном стояла глубокая ночь, но директор всё равно продолжал звонить, не желая откладывать этот вопрос до утра. А когда на той стороне ответили, Тень сказал: — Появилась проблема. Вам нужно приехать сюда раньше, чем мы договаривались. На столе у него лежала серёжка, которую он подарил Ангелу. И с который у него теперь было всё кончено.