Близнецы: Ловушка для Хёнджина

После того, через что эти двое прошли за две недели, после их первого поцелуя под соусом ненависти, после бесконечных драк, оскорблений и недопониманий, их первый раз должен был случиться правильно. Правда, Цезарь не совсем знал, как это — «правильно», но уж точно не в комнате «злого» брата-близнеца и в окружении его вещей и запахов. Всё должно произойти идеально. Комфортно. Без спешки и лишних слёз. В комнате Цезаря. Желательно в лучах предзакатного солнца, на свежих простынях и мягких подушках. Или вообще где-нибудь далеко от этого проклятого места, где они будут вдвоём только друг для друга, а весь остальной мир для них ничего не будет значить. В том отделе мозга Цезаря, что отвечал за романтику (открылся только недавно), всплывало несколько десятков «а если». Тогда как в реальности… В реальности никакого «идеально» не существовало. Было только здесь и сейчас, в котором они, охваченные каким-то отчаянным желанием, цеплялись друг за друга, не разбирая ничего на своём пути. — Ебучий ремень, — прошипел Феликс, безуспешно дёргая заевшую пряжку на ремне, что держала форменные брюки на своём месте. Желание снять с себя верхнюю одежду у Феликса было таким сильным, что рубашка, на которой теперь не хватало несколько пуговиц, уже лежала у самого входа в комнату Цезаря. Рядом с ней, аккуратно разбившись, россыпью стекла лежала некогда целая длинная прозрачная ваза, в которую Цезарь ставил цветы для натюрмортов (и которую они разбили, когда пытались подпереть ручку двери стулом). Ну а сам Феликс, еле стоя на ногах, одной рукой пытался сорвать чёртовы штаны, а другой держал Цезаря за плечо, чтобы не рухнуть без сил на пол. — Давай я, — прошептал Цезарь, расстёгивая (выдирая с корнем) заевший пояс из чёртовой автоматической застёжки. Брюки Феликса, оставшись без поддержки, быстро сползли к полу, оставляя пятую точку почти без прикрытия. — Цезарь, быстрее, — выдохнул Феликс ему в губы, словно заполучить объятия Цезаря было вопросом жизни и смерти. Навязчивые мысли так и всплывали у него в голове одна хуже другой, из-за чего отмахиваться от них становилось всё труднее и труднее с каждой секундой. Каждая из них колола Феликса прямо в грудь так больно, что объятия Цезаря казались ему не просто нужными, а жизненно необходимыми. Заглушить, всё забыть, перестать думать. — Цезарь, — вновь позвал его Феликс. — Секунду, малыш, — прошептал ему в ответ Цезарь и одним движением сбросил книги со стола на пол далеко не так аккуратно, как ему хотелось, а следом усадил Феликса задницей на самый край и расположился между его ног, припав к его губам жадным и торопливым поцелуем. Феликс тихонько прошипел от боли из-за встречи локтя с чем-то твёрдым, а следом на выдохе прошептал в чужие губы: — Цезарь, пожалуйста, быстрее. Будто умоляя о том, чтобы воспоминания об этом дерьмовом дне поскорее стёрлись из его памяти. Цезарь, прижимаясь к Феликсу всем телом, упирался двумя руками по обе стороны от него, и сам пытался справиться с накатывающим на него желанием вперемежку со злостью. Щёки его Мотылька были красными от слёз, а он вместо полноценного первого раза собирался сделать это быстро и далеко не так безболезненно, как ему хотелось. Феликс и сам не знал, о чём просил, но тянулся к нему так отчаянно, будто Цезарь был его единственным спасательным кругом в огромной ледяном океане из эмоций, что с минуты на минуту грозили обрушиться на его голову. Цезарь сжал края стола пальцами, пытаясь хоть как-то успокоиться, но выходило из ряда вон хуёво, когда его Мотылёк, в одном только нижнем бельё, сидел на самом краешке стола в его комнате с раздвинутыми ногами, пытался избавить Цезаря от форменных тёмно-синих брюк и буквально нуждался в его объятиях. — Блядь, — тихо выругался Феликс, у которого в тот день с пряжками как-то не клеилось. Как и с семьёй, но это дело уже десятое. И насколько бы Цезарь ни считал себя сильным, но перед этим парнем он по какой-то непонятной причине становился чертовски безвольным. У Мотылька над ним была сильная власть, которой тот, пусть и неосознанно, но пользовался. — Цезарь, — в очередной раз позвал его Мотылёк, ровно через мгновение заставив Цезаря крупно вздрогнуть от первого касания тёплой ладони к его члену. Теперь и на цезаревской рубашки не хватало пары пуговиц, но она в отличии от мотыльковской так и осталась висеть на плечах у хозяина распахнутой. Цезарь не был девственником, и от возможности с кем-то покувыркаться у него обычно не ёкало сердечко и не тряслись коленки. Но теперь, когда перед ним был «он» — всё ощущалось натурально, как в первый раз. Сердце стучало у него в груди как сильно, что звон отдавался в ушах, а пальцы, которыми он так отчаянно держался за край стола, тряслись. Как в первый раз. — Будет больно, — предупредил Цезарь. Он мягко прикусил Феликса за подбородок и почувствовал солёный привкус на языке, до последнего надеясь не слететь с катушек. Не сегодня, не сейчас, не с его музой. — Похуй, — прошептал его Мотылёк, а следом добавил, — сделай это. Сейчас. Никогда раньше Цезарь с такой скоростью не открывал ящик выдвижного стола, в котором у него хранилось всё необходимое: заточенные карандаши, чистые листы и смазка. Чёртов стол был не лучшим местом для этого, но промедлить ещё и перемеситься на кровать казалось чем-то из разряда задержать дыхание, когда воздуха и так катастрофически не хватало. — Повернись ко мне спиной, — сказал ему Цезарь, выдавливая холодную смазку себе на пальцы. Мотылёк послушно исполнил это, закинул одну ногу и край стола и оттяну край боксеров в сторону, открываясь для Цезаря и добивая его самообладание контрольным ударом куда-то в голову (или куда пониже — в сердце). Цезарю плохо давался самоконтроль, а когда дело доходило до его Мотылька — так и вовсе хуёво. Он, словно жадный до поцелуев, припал губами к плечам Феликса и проник в него сразу двумя пальцами, растягивая того поспешно и грубовато, будто торопливый неопытный мальчишка. Они оба, будто под действием сильного наваждения как можно скорее хотели стать одним целым, ведь с каждой минутой приближалось их расставание, о котором никто из них так и не смог сказать вслух. Их первый раз произошёл бы прямо там, на столе. Цезарь растягивал его уже тремя пальцами, оставляя яркие засосы на плечах и шее, которое теперь уже не было смысла скрывать. Он прикусывал Мотылька за выступающие позвонки, пока сам Феликс едва стоял на трясущейся ноге, держась за край стола. Мог бы произойти прямо там, если бы Феликс совсем тихо не произнёс едва различимое: — Бля. … чем привёл Цезаря в чувства. Перед своей музой он становился слабым и податливым. Необычно романтичным. Совершенно другим. И со своей музой он хотел обращаться подобающе. Даже в те моменты, когда эмоции затуманивали разум, а сил сдерживаться, казалось, не осталось вовсе. Цезарь повернул голову Феликса за подбородок и наклонился к его губам. Вмиг, когда их уста почти коснулись друг друга, Цезарь почувствовал неровное дыхание парня под ним. Тот мелко дрожал от напряжения и едва заметно хмурился от боли, кусая нижнюю губу. — Потерпи ещё немного, Мотылёк, — прошептал ему Цезарь, целуя Феликса в уголок солёных губ, а затем в очередной раз за день его на руки и уже аккуратно опустил его на прохладные простыни спиной. Видеть такого Мотылька — заплаканного, открыто нуждающегося в ласке и доступного только для Цезаря и в своей кровати было чем-то из разряда мечты. Будь у Цезаря побольше времени, он бы обязательно нарисовал его. И не единожды за ночь. Со всех сторон, такого идеального и неповторимого. Единственного, кого Цезарю так сильно хотелось рисовать всё своё свободное и не очень время. Ему так много нужно было сказать этому парню в его кровати, но подходящих и правильных слов он если и знал, то в правильные предложения складывать не мог, а на просящий взгляд мог только ответить: — Сейчас, малыш, ещё немного, — прошептал он, смотря Мотыльку в глаза. Последний предмет одежды на Мотыльке, чуть перепачканный в смазке, улетел к сброшенным ранее книгам на пол, довершая воцарившийся в комнате Цезаря беспорядок. Он, уже не торопясь, как раньше, устроился между разведёнными ногами Феликс и наклонился над его телом, целуя чужие губы мягко и едва ощутимо. — Сегодня тебе больше не будет больно, Мотылёк, — прошептал он и, мягко закинув чужие ноги себе на плечи, погладил Феликса по бёдрам и ягодицам. Сделать это лицом к лицу в первый раз было бы правильно. Или, скорее, Цезарь был слишком жадным до Мотылька, чтобы пропустить хотя бы одну его эмоцию. Ведь он хотел запечатлеть всё это в памяти на как можно подольше. — Ах, — шумно выдохнул Мотылёк, когда чужой член без предупреждения стал проникать в него на всю длину. Цезарь, не дав ему привыкнуть, остановился, только когда вошёл полностью, а следом, после мгновения передышки, сразу же начал двигаться. У Феликса вмиг весь воздух из лёгких испарился, а сам он прогнулся в спине и приоткрыл рот, шумно выдыхая что-то нечленораздельное. Внутри у него всё горело от проникновений, а сам он сжимал простыни пальцами и пытался хоть как-то дышать через раз, чтобы совсем не задохнуться от ощущений. Цезарь двигался в нём быстро, с каждым толчком выбивая из головы Феликса все мрачные мысли, наконец оставляя их один на один друг с другом. Они всё это время смотрели друг другу в глаза, а Феликс чувствовал, что ебучая хуйня, которая стискивала его лёгкие весь этот чёртов вечер, наконец-то отпускала. Наконец-то вдохнуть полной грудью он смог только тогда, когда Цезарь замедлил свои толчки и начал двигаться медленно, но глубоко, проникая в парня на всю длину. И от этих медленных, неторопливых толчков, Феликса начало крыть в сто крат сильнее, чем от быстрых и рваных. — Подожди… — прошептал он на выдохе, чуть прогибаясь в пояснице. Низ живота раз за разом обдавало чем-то обжигающим, а на Феликса то и дело волнами накрывало головокружение. Он упёрся ногой в грудь Цезарю, чтобы хоть как-то сдержать его напор, но тот, только хищно усмехнувшись, сказал: — Моя чувствительный мальчик, — по всей видимости, даже не собираясь прекращать. И даже наоборот. Он сделал ещё одно движение бёдрами вперёд, заходя на всю длину, и остановился, давая обманчивую передышку, тогда как сам обхватил ладонями голую стопу Мотылька, что упиралась ему в грудь. — Где же ты ещё такой же чувствительный? — выдохнул он, а следом наклонился и оставил лёгкий поцелуй на подъёме стопы. Феликс едва заметно вздрогнул и на секунды задержал дыхание. Сердце у него в груди предательски заколотилось как бешеное, а следом и вовсе словно забилось с намерением вырваться из грудной клетки на свободу. Ведь Цезарь, обхватив пятку одной рукой и стопу другой (чтобы Мотылёк даже при желании не мог её отнять к себе), коснулся едва ощутимо прикоснулся губами к большому пальцу, а после, выбывая весь оставшийся воздух из лёгкий Мотылька, вобрал его в рот. Из всех невообразимых ласк Феликс и подумать не мог, что его будет крыть от такого, но прикосновение горячего языка к его пальцам пускало приятные волны крупной дрожи по его телу. — Блядь, — сорвалось совсем тихое с губ Феликса. Его лицо теперь было красным от стыда и возбуждения. Щёки, кончик носа и даже губы по контуру, которые чуть покраснели и припухли после поцелуев-укусов. А после Феликсу было не до ругательств. С его губ стаи срывать глубокие, низкие стоны. Цезарь возобновил глубокие, неспешные толчки, при этом ласково целуя выступающую косточку рядом с большим пальцем и чуть прикусывая её зубами. Такими поцелуями-укусами он поднялся по ноге, оставил влажный чувственный поцелуй с боку колена, и, вновь посмотрев Мотыльку в глаза, наклонился над ним и прошептал ему куда-то в шею: — Ты только мой. Такой красивый, что я не могу оторвать от тебя взгляда. И Феликса в тот момент окончательно отпустило. Всё то, что произошло с ним за день, перестало иметь хоть какое-то значение. Всё, что действительно было важно — это его Цезарь. Никто никогда так не смотрел на Феликса, как он. Никто так не касался и ни к кому его не тянуло ещё так сильно, как к этому парню. — Так не отводи, — ответил ему Мотылёк, наконец прикрывая глаза и полностью отдаваясь процессу. Первый оргазм был ярким и оглушающим. У Феликса зазвенело в ушах от удовольствия, и на секунды он перестал чувствовать что-либо, кроме всепоглощающего тепла. Цезарь всё продолжал медленно двигаться в нём. С каждым мгновением внутри Мотылька становилось всё уже, а Цезарь раз за разом терял голову и почти срывался на быстрые и грубые толчки. Одного раза было мало. Чертовски мало. Цезарю хотелось ещё насладиться этим единением подольше, пока бессердечное солнце не покажется из-за горизонта, разрушив их маленькую сказку. Но всё в нём кричало, что так нельзя. Нельзя быть эгоистом рядом с ним. Нельзя делать больно тому, кто и так пережил достаточно за день. — И это всё? — вдруг сказал Феликс, возвращая Цезаря в реальность. Его живот и грудь были залиты его спермой. Он кончил, даже ни разу не прикоснувшись к себе. Его набухшие соски торчали вверх, завершая картину под названием «смерть для Цезаря». Цезарю стоило больших усилий, чтобы не толкнуться в нём ещё раз. — Малыш, у тебя завтра всё будет болеть, — собрав остатки воли в кулак, сказал Цезарь. — У меня и так завтра будет болеть, — хрипловатым после стонов голосом ответил ему Феликс, — то, что будет завтра, уже не имеет значения. А после приподнялся на руках и повторил: — И это всё, Цезарь? Словно издевательская проверка самоконтроля Цезаря. Которую он, конечно же, не прошёл. — Блядь, — на выдохе прошептал Цезарь, а через мгновение мир перед глазами Феликса перевернулся, и он оказался на парне верхом. Его бёдра накрыли горячие ладони, а на губах у Цезаря расцвела хищная улыбка. — Повтори, а. И Феликс, несмотря на дрожащие бёдра, ноющую боль в заднице и ещё не затянувшуюся дырку в груди, усмехнулся и сказал: — Две недели обещаний, Цезарь, а на деле… — недоговорил он, цокнув языком. Глаза у Цезаря в секунду стали по-животному чёрными, словно его самоконтроль наконец-то пошёл по пизде, а он сам был готов упасть в эту ночь с головой. — А на деле нам нужно ещё смазки, — хмыкнул Цезарь и мягко сжал ягодичку Феликса в ладони, отводя её в сторону. Феликс уже было ринулся к столу, как Цезарь добавил: — В тумбочке, — и кивнул чуть в сторону от своей головы. — У тебя прямо склад, знаешь, — не без ревностных ноток отметил Феликс. — Я готовился, — усмехнулся Цезарь, полностью довольный тоном своего Мотылька. Феликс потянулся к тумбочке, выставив руку вперёд рядом с головой Цезаря, наклонился ближе и почувствовал, как его груди коснулись чужие губы. Они сомкнулись вокруг торчащего небольшого соска, а следом вокруг мягко сомкнулись и зубы. — Ах, блядь, — прошептал Феликс совсем тихо, хватаясь пальцами за ручку в одном из выдвижных ящиков и резко дёргая его на себя. Пусто. — В нижнем, — усмехнулся Цезарь, как бы заставляя Феликса наклониться ещё сильнее. Феликс привстал на дрожащих коленях и вытянулся вперёд, хватаясь за ручку нижнего ящика. Поцелуи тем временем опустись с груди на живот, а на задницу Феликса закономерно по-хозяйски легли ладони. Но интересней было другое. Кроме смазки в тумбочке был ещё и чёрный пакет, про который Феликс совсем забыл. — Что там? — спросил он, обхватывая флакончик с клубничной смазкой пальцами. — Не торопись, — хмыкнул Цезарь и коснулся губами головки члена Феликса, задвигая все мысли о чёрном пакете на второй план. Феликс чуть прогнулся в спине и тихо простонал. В его задницу вновь проникли пальцы, только в этот раз они не растягивали, причиняя дискомфорт, а наоборот — стимулировали ту самую точку внутри, возвышая Феликса на самый пик удовольствия. В ту долгую ночь никто из них не произнёс слов любви, но это не значило, что никто из них её не испытывал. Каждый из них не смотрел на часы, боясь увидеть там то, что времени у них уже не осталось. Они смотрели друг на друга, не отрываясь, и пытались надышаться друг другом впрок перед тем, как нырнуть в одинокую действительность, где в ближайшее время не будет никаких «вместе навсегда». Они не давали друг другу никаких обещаний. Никаких разговоров, вплоть до самого утра. Только поцелуи, жаркие прикосновения и бесконечные объятия, без перерывов на «подышать». По крайней мере, до тех пор, пока солнце безжалостно не выглянуло из-за горизонта, ставя в этой сказке нестираемую точку.