Дилемма бражника

Это длилось чуть больше месяца. Как только сильные морозы спали и люди перестали растягиваться на обледенелых дорожках от каждого порыва ветра, Рэйчел вернулась на корт. Было что-то умиротворяющее в жалости к себе. В прокручивании воспоминаний из душного кабинета. Как только она пыталась вспомнить детали того дня, мысли выдавали критическую ошибку. Впивающаяся в ягодицы пряжка ремня, запах старой лакировки стола, шуршание страниц — все, что осталось в ее памяти. Все, что она могла себе позволить прокрутить в голове, потому что дальше начиналась грязь. Слипающиеся от слез глаза. Рвотные позывы. Она взяла больничный на неделю и все семь дней провела в комнате. На третий день Кристи сдалась и прекратила расспросы. На пятый устроила ей молчаливый бойкот и перестала приносить домой тако из забегаловки напротив кампуса. Через неделю пришлось встроиться в привычный образ жизни, но без Беркшира. Одногруппники шептались недолго. День или два — большего Рэйчел, видимо, не удостоилась. Шептались о том, почему прилежная крошка Уэст пропускала две пары в неделю. Это длилось чуть больше месяца. А потом Рэйчел надоело. Надоело, потому что он о ней даже не спрашивал. Не передавал ни черта через Кристи. Не останавливал в коридоре, чтобы бросить лаконичное: «Не придете в понедельник — вылетите с кафедры». Только таскался на корт. Приходил, как по расписанию, к пяти утра. Садился на лавку возле ее рюкзака с вещами и курил. Смотрел, как она разминалась, наблюдал за подачей. Пару раз уклонялся от мяча, когда она, не понимая этого молчаливого присутствия, от злости направляла ракетку в его сторону. Хотелось засунуть мяч ему прямо в глотку. Хотелось встряхнуть за ворот потертого пальто. Заставить его сказать хоть что-то. Но вместо этого Рэйчел молча складывала вещи в рюкзак и возвращалась в комнату. Это длилось чуть больше месяца. А потом Рэйчел надоело, и она словила себя за просматриванием бесконечных списков собачьих пород и приютов. Это было сложнее экзамена. Сложнее городского чемпионата по теннису и даже лекции по дискретной математике, на которую она случайно забрела на первом курсе. Выбрать что-то, подходящее всем критериям Беркшира, оказалось не просто задачкой со звездочкой. Это могло бы войти в список «Десять загадок человечества, которые так никто и не решил». Вот, насколько отчаянно чувствовала себя Рэйчел. Бессмысленная затея, она знала это с самого начала. И все же. И все же обида и отвращение со временем улеглись. Вот, как мало ей было надо. Вот, за какую цену можно было поиметь Рэйчел — месяц молчания, чтобы потом вернуться в прежнее русло. Днем она пришла на его лекцию, и он ни разу не встретился с ней взглядом. Кристи сидела вдалеке, все еще дулась. Рэйчел чувствовала себя девчонкой для битья. И ей это нравилось. Хоть что-то в ее жизни оказалось не таким пресным. Горьким, пересоленным, тошнотворным — но не пресным. В пять утра она уже сидела на той самой лавочке. Большинство приютов требовали с полсотни справок о том, сможешь ли ты содержать бесформенный клубок шерсти. У Рэйчел было только честное слово, и больше ничего. Поэтому приходилось идти окольными путями. Искать тех, кто нуждался больше. Искать тех, кто был готов отдать собак в чужие руки, лишь бы они были хорошими. Рэйчел тоже хотелось отдаться кому-то в руки. Она не так много просила. Только тепла и ласки. Чтобы чесали за ухом и называли хорошей девочкой. Когда Беркшир остановился в паре шагов, Рэйчел задрожала. Вся затея показалась глупой. Глупее ее самой. Глупее желания прийти на выставку с профессором или заглянуть на досуге ему в кабинет. Повезет, если он не обругает крепким словом. Повезет, если вообще не развернется и пойдет прочь. Что-то в нем все же изменилось, ведь прежний Беркшир не тратил бы свое драгоценное время на это. На молчание. На прохладу, которая ночью казалась все еще зимней. На Рэйчел, которая прилипла к нему, как противная жвачка к новеньким ботинкам. Он стоял и молча рассматривал две пары глаз, взирающих на него, наверное, с примерно одинаковой жалостью. Только когда щенок на ее коленях заскулил, Рэйчел и сама встрепенулась. Отмерла от затяжных мыслей и неуверенно вжала голову в плечи. — Возьмете к себе? — У вас никогда не было собаки. — Он не спрашивал, скорее, констатировал известный ему факт. — Заводить новое животное сразу после смерти старого не станет ни один нормальный человек. Рэйчел уныло опустила голову и почесала щенка за ухом. Ей показалось, что в первую очередь Беркшир отказался от нее. От очередного груза, который был ему не нужен. — Почему вы продолжаете гулять в такое время? Вам ведь теперь… нет нужды. Может, Рэйчел хотелось услышать, что это было связано с ней. Что ее присутствие его успокаивало. Что вот эта молчаливая медитация на лавочке, пока она кидала мяч о стенку, приносила ему редкое удовлетворение. Вот только она могла придумать сотню причин, звучащих более правдоподобно. Более реально. Может, ему просто хотелось понаблюдать за тем, как она сломается. Как однажды сорвется и треснет его ракеткой по голове. Наверное, ему хотелось увидеть, как рано или поздно Рэйчел рухнет на колени прямо посреди корта и разрыдается. Просто потому что устанет. Просто потому что она ожидала от него особенных жестов, вроде подаренной книги, а не порванных колгот. Но это же Беркшир. Все было куда более прозаично. Она не заслуживала даже его насмешек. — Привычка. Просыпаюсь в это время, дальше не спится. Вот, чем это было. Привычкой. Рэйчел всего лишь чуть более интересна, чем экран мобильника в пять утра или темная стена пустующей квартиры. А может, та не была пустующей? Предположить можно было что угодно. Рэйчел ни разу не видела его кровати, но вполне могла представить на ней Беркшира с кем-то. С кем угодно, кроме себя. Интересно, часто ли он приглашал кого-то к себе домой? Сидел ли в тихом пабе, чтобы подцепить официантку? Рэйчел не знала и знать не хотела. В тусклом свете фонарей прочитать его было сложно. Впрочем, всегда было сложно. Острые тени усиливали морщины. Добавляли резкой контрастности, подчеркивали осунувшиеся скулы. Сейчас он выглядел старше. Уставшим от всего, что ежедневно преподносила ему жизнь. От Рэйчел со скулящим щенком он, наверняка, устал еще до того, как вышел из дома. — Если не возьмете, я отвезу матери. — Рэйчел хотелось объясниться. Показать, что она ответственная, что у нее были пути отступления. Право, зачем идти к Беркширу без запасного плана? Только для того, для чего и ходила Рэйчел — чтобы жизнь вдавила ее лицом в грязь. Чтобы посмотрела свысока удивленными глазами и не поверила глупому упрямству, с которым Рэйчел по кругу возвращалась в одну и ту же точку вновь и вновь. Как по орбите, двигалась то дальше, то ближе, но никогда не отдалялась настолько, чтобы пропасть с поля зрения. Возможно, Беркшир был звездой. Солнцем со своей странной гравитацией. Но если бы Рэйчел кто-то спросил — в личном порядке, конечно же, — она бы сравнила его с черной дырой. Такой черной, что, сколько ни всматривайся, ничего не увидеть. Дырой, которая притягивала все, что осталось у Рэйчел, пропускала через себя и оставляла вне пространства и времени. Вне принадлежности чему-либо. Рэйчел больше не существовало, только набор атомов, которые Беркшир плотно держал в кулаке. — Вы идете? — его голос донесся откуда-то снаружи. Из пустого космоса, который был за границами черной дыры. Рэйчел пару раз моргнула, заметив, что он уже стоял поодаль. Пережевывал губами дым, будто шептал что-то бесшумно. — Иду? — она спросила, конечно. С ним всегда было лучше спрашивать, прежде чем делать. Но стоило Беркширу недовольно цокнуть языком, как Рэйчел подскочила на месте со щенком на руках. Замотала его покрепче в шарф, проверила пакет корма в рюкзаке и неуверенным шагом засеменила вперед. Мог бы предложить руку. Локоть. Мог бы понести поскуливающий в ее руках клубок. Но он шел рядом, замедлялся, когда Рэйчел неуверенно шлепала по грязи, и с не присущим ему терпением ждал. Он жил недалеко от кампуса. Совсем недалеко, если так посудить. Рэйчел стояла в лифте и водила кончиком носа по влажной ткани его пальто. Он пах сыростью и каким-то горьким лечебным чаем. Но даже в этом проскакивал его личный запах. Такое странное, грубое сочетание. Вне границ университета все в нем менялось на несколько оттенков. Рэйчел хотелось думать, что немногим доводилось видеть его именно таким. У нее дрожали колени. Только когда он вставил ключ в замок и открыл дверь, она поняла совершенно очевидную вещь, о которой до этой самой секунды не думала: он привел ее домой. Это было ожидаемо. Об этом можно было подумать на протяжении всех десяти минут, сколько она за ним плелась. Наверное, любой нормальный человек взвесил бы все плюсы и минусы до того, как переступать порог преподавательского дома, но Рэйчел была слишком занята ноющими запястьями из-за немалого веса. Беркшир увидел ее колебания. Не мог не заметить, как она зависла на несколько секунд, не решаясь зайти внутрь. Но до того, как он успел бы раздраженно вздохнуть, она все же поспешила заскочить внутрь. Неловко замялась у коврика, стыдясь смотреть по сторонам, будто все, что было внутри его квартиры, должно было так и остаться для нее под запретом. Может, она просто боялась увидеть что-то, что заставит ее сбежать. Женское пальто. Кучу семейных фотографий. Она неуверенно опустила сверток с щенком на пол, и тот сразу зашевелился, выполз и вполне по-деловому стал обнюхивать все, до чего мог дотянуться. Обувь, шкафы, зонтики. Зонтики. Их у Беркшира было пять. Проще было думать о механических действиях. Снять пальто, протянуть его требовательно выставленной руке Беркшира. Разуться, аккуратно поставить ботинки на полку, чтобы не запачкать что-либо. Все это было проще, чем пытаться понять, что происходит. Пытаться свыкнуться с мыслью, что Беркшир притащил щенка и Рэйчел в дом. Как уличных дворняг, над которыми все же сжалился. Нехотя, почти с отвращением. Вопреки ожиданиям, его квартира не была пристанищем аккуратности. Небольшой беспорядок, цепляющий взгляд. Вещи на спинке стула, стопка запылившихся книг. Вопреки конкретным ожиданиям, спровоцированным брезгливостью Беркшира, здесь было не безлико. Не пусто, как представляла себе Рэйчел. Личные мелочи: связка ключей, брелок, шарф. Пара статуэток, стопка открыток. Обычная квартира обычного человека. Даже без цепей под потолком. Они не проронили ни слова с самого корта. Рэйчел не могла выдавить и звука, оставалось только привалиться плечом к кухонному проему и принять отстраненный вид. Притвориться, что щенок, радостно грызущий корм, ее интересует. Притвориться, что ее не колотит до самых пяток от попытки осознать, что она рискнула прийти сюда. Что теперь объяснить для себя происходящее парой обрывчатых фраз уже не выйдет. Просто «интрижка между лекций» с профессором уже не сработает. Она была у него дома. Она подарила ему щенка. Беркшир мог бы забрать собаку и уйти, но вместо этого привел ее сюда. Не пригласил, не позвал, а именно привел. Она с упрямством бура вгрызалась в его жизнь, а он понемногу сдавал позиции. И Рэйчел не могла понять, было ли это чем-то хорошим, или в случае с отягощающими обстоятельствами — худшим, что могло с ней случиться в жизни. Когда щенок по-свойски направился вглубь квартиры, Беркшир звякнул стаканом и плеснул чего-то внутрь. Рэйчел не разбиралась в этикетках и напитках, если они не стоили три доллара и не были куплены в местном мини-маркете. Пила она либо с Кристи, либо никогда. И то для того, чтобы не быть белой вороной. Чтобы забыть об отвратительной себе хотя бы на пару часов. Пофлиртовать с кем-то, кого она больше никогда не увидит в жизни. Он молча протянул ей второй стакан, и Рэйчел отрицательно замотала головой. — Пейте, — Беркшир не предлагал. — Я плохо переношу алкоголь. — Ей казалось, что одного «не хочу» будет недостаточно. Прагматичному Беркширу всегда нужна была причина, объяснение, заслуживающее внимания. Но никаких достойных вариантов в запасе не было. Рэйчел хотелось надеяться, что стоит ей потупить взгляд в пол, упрямо поджать губы, как он махнет на нее рукой. Выпьет сам. Может, притянет к себе и позволит Рэйчел побыть в своих нелепых надеждах еще хоть немного. Сгибаться над унитазом в его доме от того, что желудок нервно выталкивает алкоголь обратно, ей не хотелось. Но Беркшир все ждал. Она могла пытаться идти на попятную где угодно, но только не в его собственном доме. Тут шансов не было. Либо соглашаться примерно на все, либо убираться вон. Пришлось неуверенно взять стакан и для виду покрутить его в руках. Возможно, стоило заметить вслух что-то о его доме. Похвалить стаканы или хороший вкус в алкоголе. Сказать какую-нибудь глупость, на которую обычно ведутся все мужчины. Но Рэйчел не умела говорить такие вещи. Это вон Кристи могла узнать какого-то пучеглазого покемона на брелке старосты и влюбить его в себя парой слов. Следовало сказать что угодно, потому что он, наверное, этого ждал. Ждал хоть чего-то, а не молчаливого истукана, который мнется с ноги на ногу и ведет себя так, будто не хочет тут находиться. Но ей хотелось. Хотелось до дрожи в коленях. Только ощущения были как на минном поле. Намного проще было идти вперед, когда Беркшир утыкал винтовку в спину. А сейчас он сделал свой шаг. Открыл перед ней дверь в квартиру, позволил снять обувь и сделать с десяток шагов вглубь. Рэйчел не хотела обманываться, но догадаться можно было и так: это было ему несвойственно. Точно так же, как она шла на уступки, как сжимала зубы и терпела нюансы Беркшира, так и он пошел на компромисс. Отпустил ее туго натянутый поводок и дал решать самой. Ей оставалось только не поджать хвост и не сбежать. Рэйчел все же пригубила выпивку. Язык запек, не говоря уже о желудке. Но настойчивого взгляда Беркшир не отвел, поэтому пришлось допить залпом все, что было в стакане. Она скривилась и закашлялась, прижав ладонь к губам. Только после этого Беркшир, казалось, отмер. Вздохнул. Отставил свой стакан в сторону и устало осел на стул. Пихнул носком погрызенный резиновый мячик. Миска с кормом стояла старая, треснутая. Наверное, было сложно жить в квартире, где все напоминало о ком-то, уже не существующем. Рэйчел не смогла прожить и недели у Ларри, когда он вернулся к наркотикам. Думала, общие фотографии, мелочи, подаренные под сочельник — все это будет приносить ей силы. Надежду, которая протащит сквозь нелегкие времена. Рэйчел думала, что ей хватит мужества быть опорой для слабого человека. Но, наверное, в чем-то Беркшир был прав. Она не справилась. Не справилась, потому что стремилась к этому лишь для того, чтобы кто-то, услышав ее историю, восхитился. Покачал головой, выдвинул тост за целеустремленность. Хотелось пройти с Ларри рука об руку через груду проблем, чтобы потом, посмеиваясь, рассказывать всем историю невероятной любви. Но это не сработало. Рэйчел никто не похвалил. Все только и делали, что говорили, какая она наивная и слабая. И впервые в жизни Рэйчел задумалась, может, все же, она была неправа? Может, она действительно разговаривала с глухой каменной стеной? Может, если тропинка вела через острые скалы и глубокие ущелья, она того не стоит? Рэйчел потянулась к его так и не тронутому стакану и сделала еще пару глотков. Для храбрости. Может, если ненужные мысли перестанут забивать ее голову, станет проще. Но это не сработало. Когда она коснулась его плеч, Беркшир дернул губой в жесте неприязни. — Уходите. Думаете, сможете сейчас подобрать слова, которые не сделают хуже? — Он дышал тяжело и устало. Будто здесь, сейчас, ему было тесно находиться с ней в одном помещении. Будто она мешала любым напоминанием о себе. Рэйчел попыталась коснуться его лица, но он перехватил руку. — Что вы обо мне знаете, малышка Рэйчел, раз считаете, что можете помочь? Рэйчел знала мизерно мало и помогать не хотела. Она смирилась, что не умеет. Особенно таким, как он. Но ему было плохо. Может, впрочем, не настолько, чтобы терпеть ее присутствие. Рэйчел не умела успокаивать и выдумывать слова на ходу. Но она умела молчать. И принимать форму любого предмета, который был бы хорош в использовании. Поэтому она и опустилась перед ним на пол. Уложила голову ему на колено и застыла с прижатой к брюкам щекой. Было тепло. Спокойно. Просидеть бы так вечность — у чужих ног. Среди сотен рассеянных мыслей эта в тишине утра и посреди сопения заснувшего на фоне щенка показалась самой правильной. Он медленно впутал пальцы в ее волосы. Мягко помассировал затылок, потеребил пряди за ушами, как у дворового пса. Рэйчел словила его ладонь, прижалась щекой. Пальцы — широкие и мягкие — поглаживали виски. Хотелось раствориться в этом моменте, пока он не щелкнул ремнем и встретился с ней взглядом. Это было ожидаемо. Почти нормально. Рэйчел не годилась для чего-то еще — не годилась для долгих умных разговоров и интересных дискуссий. Они оба знали, почему в этот самый момент находились именно здесь. Беркшир — потому что Рэйчел не была проблемной. Рэйчел — потому что больше ей негде было находиться. Потому что за ладонь, поощрительно поглаживающую щеку, она готова на многое. Потому что чем чаще она задавала себе вопрос «зачем?», тем проще было разобраться. Шаг за шагом, слой за слоем. Ей удавалось понять себя чуть лучше, даже если ей не нравились новоприобретенные знания. Рэйчел хватало одного-единственного одобрения, чтобы убедить себя, что живет вполне правильно. Что двигается в верном направлении. От ощущения принадлежности человеку вроде Беркшира ей становилось проще на душе. Паника, сковывающая каждый ее шаг, пропадала. Беркшир будет всегда. Всегда, когда пинков от жизни будет недостаточно, можно будет прийти именно к нему. Большой мир вокруг с бесконечным количеством возможностей, следовать которым она не хотела и не могла, сужался до одной крохотной точки. Кухни профессора, на которой она сидела у его колен. Ей не нужно было ходить на сотни курсов, ей необязательно было саморазвиваться, становиться независимой, хвататься за любое предложение, сулящее личностное развитие. У нее была простая цель. Сидеть и молчать. Сидеть и служить. И если ее будут гладить по голове и называть самой лучшей в мире Рэйчел, которой могут гордиться, ей большего было не надо. Было до черта обидно, что в мире, где люди говорили о свободе выбора, ее выбор считали бесхребетным. — Уходите, — снова повторил он. Было забавно слышать, как его слова срезонировали с шуршанием ткани. Он говорил ей уйти, но они оба знали, что это было всего лишь точкой давления. Моментом, которым он ткнет ей в лицо при следующем разговоре, если она решит обвинить его хоть в чем-то. Ее предупреждали. У нее был шанс отказаться. Рэйчел получала несравнимое, тягучее удовольствие, отказываясь от последнего шанса сбежать. — Вам не понравится, Рэйчел, вы же знаете. Она знала. И именно поэтому не ушла. И именно поэтому следующие минуты давилась противной слюной и слезами. Беркшир держал ее за волосы туго, не давал отстраниться ни на дюйм. Двигался рваными, неритмичными толчками. Наверное, мог бы и понежнее, но тогда во всем происходящем не было бы такого эффектного смысла. Мысли Рэйчел опять заходили не туда. У него были жесткие закрученные волоски, щекотавшие ей нос. Ширинка впивалась в подбородок, наверняка завтра там будет уродливое красное пятно. На фоне тихо тикали часы. Рэйчел ощущала, как плитка под пальцами становится скользкой из-за потеющих ладоней. Хотелось отстраниться, потому что у нее начинала болеть челюсть, но она терпела. И когда чувствовала подкатывающую к горлу тошноту, и когда дышать оставалось почти нечем. Когда он с глухим неразборчивым стоном все же сжал ее волосы до сильной боли, а потом отстранился, Рэйчел попыталась сжать уставшие губы и сдержать рвотный позыв. Кадык все еще дергался. Беркшир вяло оттолкнул ее от себя — на этот раз даже не потрудился сдвинуться с места. С ее губ потянулась тонкая нить семени, и Рэйчел с остервенением вытерла рот. Паскудное чувство жалости к себе. Когда неприятно не понарошку, а по-настоящему. Когда ты не хочешь здесь быть, но все равно не уходишь. Она не понимала, чего добивался Беркшир. Получал ли удовольствие от каждого ее содрогания. От ее стыдливости. Все казалось до жути отвратительным. Ей было противно от терпкого вкуса во рту, от зуда в горле. Было противно от запаха пота Беркшира и того, что его обмякший член все еще находился перед ее лицом, будто она была портовой шлюхой, обслужившей клиента. Смесь жгучих ощущений от алкоголя, привкус мужского тела и мысли, долбящиеся изнутри черепной коробки, все же привели ее к уборной. Рэйчел тошнило до посинения. Пальцы впивались в ободок унитаза, и химический запах каких-то моющих средств не давал ей прийти в себя хоть на мгновение. Ей казалось, что еще немного — и она выплюнет желудок, потому что кроме желчи и белой пены с ее рта больше ничего не вытекало. Под локоть ткнулось что-то теплое. Рэйчел словила первую точку связи с реальностью. Щенок уселся под ее боком и стал царапать лапой. Твердые, широкие когти давили на колено, и тошнота потихоньку отступала. Две ненужные Беркширу собаки. Хромые и больные. Обоих он затащил к себе в дом из чистой жалости. Но только одна из них заснет в его квартире. Будет касаться мокрым носом его ладони, и заслужит за это удовлетворительное хмыканье и поглаживание. Рэйчел свое уже отработала. Она думала, что, раз пришла в его дом, раз подарила щенка, раз он коснулся ее, — значит, что-то она в нем да изменила. Глупая, бестолковая Рэйчел. Что она забыла на его курсе, раз верила в такие вещи? Но дело не в вере. Беркшир предупреждал, что их касания, действия и разговоры — как домино. Все вытягивалось одно за другим. Почти как долгая, тяжелая терапия. Надо было сцепить зубы и пахать, чтобы справиться. Чтобы не раскиснуть от новоприобретенных фактов о себе. О том, что ей становилось хорошо, когда было плохо. Ведь это казалось совершенно нерабочим. Беркшир снимал с нее слой за слоем, раздевал догола, и она знала: он не остановится. Сдерет с нее кожу, сточит кости до стружки. Разрушит до самого основания, снесет даже фундамент. И Рэйчел… и Рэйчел будет не против. Потому что она знала об этом еще тогда, когда задала вопрос ночью на корте и получила в ответ бражника. Она знала, что он имел в виду, просто не признавалась себе. Знала, что его свет тусклый, пародирующий теплые солнечные лучи. Знала, что бражники летят на свет, который уничтожает их. Быть может, Рэйчел к этому и стремилась. Она проскользнула в коридор и наспех всунула ноги в ботинки. Второй раз ей хотя бы не хотелось рыдать. Слезы только слегка пощипывали глаза, и внутри лениво ворочалось что-то обидное и горькое. Жить было можно — смирение наступало быстро. Ей хотелось, чтобы он вышел из кухни и неловко потер шею. Сказал своим убедительным тоном, что у него просто тяжелые дни. Что он устал. Это было бы не извинением, но объяснением. Пускай так. И Рэйчел бы знала, что ему не все равно. На крайний случай ей хотелось, чтобы он молча подошел и помог надеть пальто. Это было бы намеком на то, что ей пора уходить, но не отменяло тепла от ее визита. Однако его квартира отзывалась только копошением щенка. Стуком стакана о стол, звуком жидкости, которую Беркшир наливал. Ощущением ее личного унижения и попытками понять для себя, что она здесь делала. Зачем думала о том, что повторила бы, будь у нее такая возможность. Наверное, с ней действительно было что-то не так. Уже вернувшись в кампус, Рэйчел поняла одну простую вещь. Ту, о которой там, в квартире, она отчего-то не задумалась. Беркшир не выставлял ее за дверь — она ушла сама. Это, конечно, абсолютно точно не было просьбой остаться. Но разрешением наверняка. Молчание от Беркшира обычно означало что-то вполне сносное. Просто Рэйчел не сразу научилась это различать.