Хаос и Вата

Год спустя. 14 февраля. Сиэтл. Шикарная многоэтажка некогда будучи одной из самых перспективных новостроек, была заброшена уже пару лет, находясь в недостроенном состоянии из-за прекращения финансирования этого проекта, который оказался сплошь и рядом возводящийся на кровавых деньгах. Громкая тогда история была, все новостные каналы гремели и массово осуждали, но немногие знали, что это все было лишь прикрытые для того, чтобы Франц Кафка, что последние пятнадцать лет упрямо метит в верхушку особого отдела правительства, смог прибрать своего конкурента, который пять лет гниет в тюрьме для белых воротничков, по милости Кафки. Оскар Уайльд ставший козлом отпущения, который просто лишь предано прикрывал тылы Фрэнсиса Фицджеральда согласившись на безумный план огненно-рыжей женщины, отбывал срок исправно и рассчитывал на досрочное освобождение с дня на день. Кафка разрушивший ему жизнь, переживал, что тот отомстит за подставу и на протяжении всех пяти лет пытался по-тихому убрать Уайльда, используя все свои связи в тюремном мире, но только вот незадача в том, что Оскар был могущественнее и его давно готовящиеся вендетте мешала лишь решетка. Франц и не знал, что убив самым жестоким из возможных способов Лизу Миллер, которая в свою очередь до последнего вздоха хранила тайну, Кафка запустил эффект домино, что этим февральским вечером наконец дал о себе знать. Осаму забивался запах гари в нос, заставляя морщиться и жмурить глаза, а сбитое дыхание никак не восстанавливалось, шум бешеного бьющегося сердца гудел отбиваясь в ушах, а во рту скопилась вязкая слюна, которую так и хотелось сплюнуть. Долбанная рана не переставала кровоточить, насковзь промочив белоснежную рубашку, а ноги немели слишком быстро, мешая передвигаться. Дазай прислонился к пустой бетонной стене, переводя дыхание, потуже сцепив руки на животе, казалось будто это поможет от того, что долбанные кишки так и норовят выскользнуть наружу, он трясущимися руками перехватил ствол. Оставалось буквально каких-то два долбанных шага до финальной цели, но от количества потерянной крови в ушах звенело и взгляд постоянно терялся, переставал фокусироваться и темные круги мельтешили перед глазами. Осаму превозмогая боль, крепче сжав зубы, продолжил идти, опираясь рукой о стену. —  А вот и сранный ферзь Фицджеральда, — задушено смеется мужчина, который распластался в углу некогда формировавшегося холла занимавшего весь цокольный этаж, выхаркивая кровь, что уродливо стекала по подбородку. —  Пришел самостоятельно спустить курок? Как приятно! Дазай собрал последние силы до кучи, чтобы стоять ровно, не шатаясь на негнущихся ногах и дико улыбнуться, глядя в озлобленные глаза напротив, что почти потухли. —  Думал сможешь выиграть эту партию, сукин сын? — Осаму выплевывает каждое слово, наслаждаясь этим моментом. Он столько ждал, чтобы наконец убить Кафку собственными руками и наконец отомстить за все смерти, которые произошли по вине самовлюбленного ублюдка падкого на власть, с комплексом Бога. Дазай последний год часто бредил про ту самую минуту, когда он встретится с Кафкой лицом к лицу, представит к его наглой морде глок и выстрелит, любовно разглядывая как пуля застрянет в голове урода, что испортил его жизнь, забрав самых важных людей, о которых Осаму постоянно рефлексировал. —  Просто не думал, что Лиза сможет поднасолить мне даже будучи дохлой, —  Кафка смеется, истерично, почти безумно. —  Я то думал, что показываю власть, вам уродам из 95, но оказалось, что не оценил возможностей скользкой бабы. Эта шлюха была намного важнее, чем я себе представлял. — Не смей, —  рычит Осаму, направляя дуло пистолета прямо меж глаз. — Не смей так про нее говорить. Лиза Миллер была чертовски умной женщиной и всегда знала, что рано или поздно за ней придут. В свой последний вечер перед смертью она звонила Одасаку, плакалась что ей страшно, но на самом деле просто манипулировала на эмоциях, чтобы эгоистичный Сакуноске выполнил ее предсмертную просьбу, защитив дорогого ей человека, ведь она подозревала, что когда наступит время, то Осаму не станет стоять в стороне, включаясь в долго разыгрываемую партию. Просто хотела его уберечь от печального конца. Одасаку думал, что заставил Лизу шантажом отпустить Дазая работать на правительство, но расчетливая Миллер знала, что Осаму будет безопаснее под крылом короля и подле слона, нежели рядом с ладьей, которая рано или поздно покинет шахматную доску. Миллер работала на Вашингтон давно, сколько себя знала, выплачивая долг своего некудышного отца и за года она обрела такой нескончаемый запас самых тайно-скрываемых секретов с разных источников, что хватило бы на тысяча-страничный роман. И Миллер всегда была серым кардиналом, что прикрывал спины ее властных покровителей, которые доверяли ей самое сокровенное, веря что Лиза не только сохранит, но еще и поможет решить. Но когда-то все меняется, даже самые центральные фигуры на доске теряют свою значимость и лучше уйти в подполье и дожить сколько отведено, тихо плетя финальную паутину, чем схлопотать пулю от предателя за соседней стеной. Перед смертью Миллер звонила не только Сакуноске, а еще и старому другу, с которым они прошли огонь и медные трубы — Оскару. И просила она лишь об одном, подыграть ей, когда за ним через пару лет придут. Уайльд слишком доверял женщине, поэтому когда она попросила сдаться, сесть в тюрьму и верно отбыть срок, чтобы не возникало подозрений — он без промедления согласился. Правда за ним пришли не через пару лет, как пророчила Миллер, а через несколько месяцев после ее смерти. Лиза унесла его секрет в могилу, а он в ответ оплатил ей долг тем, что стал участником самого ее безумного плана, на его памяти. Еще пять лет назад Лиза Миллер знала, что Кафка проиграет и знала, что катализатором станет именно ее смерть, но она искренне верила, что когда наконец фигуры займут свои места в этой партии, то в финале Осаму там не будет. Что Одасаку сделает все, чтобы тот не был участником этой борьбы. И Лиза никогда не ошибалась, но она и не знала, что Фрэнсис разыграет слона, как разменную монету, а ферзь узнает обо всем в самый ответственный момент и будет настолько сильно замотивирован вступить в игру, что жажда мести затмит ему здравый разум. Лиза не подозревала, что Фицджеральд обставит все так, что Дазай узнает о настоящей причине ее смерти как бы невзначай, от Гоголя, который на самом деле будет выполнять приказ Фрэнсиса. Миллер и представить не могла, что человек, что клялся ей в верности и любви, предаст память в угоду выигрыша в затяжной войне. Лиза умерла с мыслью, что сделала все, чтобы во второй раз спасти светлого мальчишку с ямочками на щеках, кудрявыми каштановыми волосами и искренней улыбкой. Но Лиза единожды ошиблась. —  Ну давай же, —  кричит Кафка, широко улыбаясь окровавленными зубами. Раздается глухой звук выстрела, кровь брызжет на бетонную стену, а тело мужчины, как безвольная кукла падает ниц, уродливо сползая. —  Это тебе за Лизу, мерзкий ублюдок, —  Дазай стреляет в мертвое тело, разряжая полностью магазин и безумно улыбается смотря, как тот превращается в решето. Осаму выкидывает пистолет, зная, что тут все приберут через пару часов, потому что группа зачистки приедет, как всегда с небольшим опозданием, ох уж эта Агата и ее непунктуальность. Он понимает, что Кристи сегодня ее вечные заминки выйдут боком, потому что у него нет лишних полчаса. Он потерял слишком много крови. Запихивать внутренности обратно нет смысла, это не поможет продлить жизнь. Дазай выходит из здания, каждый шаг дается с титаническим трудом, потому что он чувствует, как сознание начинает отключаться, больше не выдерживая. Последний час он жил буквально на том адреналине, что вырабатывал опьяненный мозг, такой близкой расплатой. Вдали сверкают огни круглосуточной заправки и Осаму продолжает переставлять ноги, надеясь, что там будет телефон и возможно скорая Сиэтла будет достаточно расторопной, и возможно он даже выживет, если бригада приедет через десять минут. Ноги подкашиваются и он падает всего в двадцати метрах от входа в магазинчик, вяло оседая и опираясь спиной о стену. Можно ползти, думается Дазаю, но сразу отметает эту идею понимая, что так кишки точно вывалятся, а сейчас он хотя бы может поддерживать их рукой. На заправке, как назло, нет ни единой души и Осаму бы крикнул, но горло пересохло, а язык не ворочается, словно отмер. Он держит глаза открытыми, потому что если позволит векам опуститься, то знает  —  это финал. Одурманенный мозг рисует безумные картинки и Дазай им вяло улыбается, потому что ему кажется, что на парковку перед магазинчиком въезжает чертовски знакомый ярко-розовый Макларен, что приятно рычит покрышками, тормозя. И он словно в тумане, ведь из машины выходит тоже очень знакомая фигура в черном пальто. Отключающееся сознание цепляется за рыжие кудри, фетровую шляпу с цепочкой и Осаму почти уверен, что слышит стук каблуков тех самых смешных туфлей из последнего на свете крокодила. Его берет затяжной кашель, что кажется будто органы теперь хотят вывалиться и через рот, он отплевывает вязкую слюну в перемешку с кровью. Расфокусированный взгляд замечает, что темная фигура обращает на него внимание, пятно двигается в его сторону и он правда пытается разглядеть, но новый порыв кашля заставляет содрогаться. —  Саму? —  до боли приятный голос с хрипотцой, что Осаму точно-точно никогда бы не смог забыть, перед ним падают на колени и он чувствует, что рыжие кудри нежно щекочут нос, его окутывает запах табака и еще парфюма, и теперь он уверен, что это не галлюцинации обескровленного умирающего, а самая настоящая реальность. —  Черт, блять, Саму, не отключайся! Смотри на меня, сука. Смотри на меня! — его подбородок хватают длинные пальцы в кожаных перчатках, грубая ладонь бьет по щеке, Накахара истерично пытается заставить Дазая сфокусировать расплывающийся взгляд. Руки охватывает тремор, но он уверенно набирает  911, кидает телефон с набранным номером на асфальт, слушая методичные гудки, пока он сам на опыте пытается зажать ужасную рану из которой не перестает сочиться кровь. Он не знает сколько уже Осаму потерял литров крови, но врачебное прошлое подсказывает, что если в ближайшие десять минут не будет переливания  —  Дазай не жилец. Осаму смотрит на это все с еле заметной полуулыбкой, на которую сейчас способно его онемевшее лицо, что ощущается противной фарфоровой маской. Чуя как всегда чертовски красивый и безумный в своей привлекательности, потому что он никогда так не нервничал, забавное наблюдение для ускользающего сознания Дазая. А еще Накахара, как всегда, пахнет этим дурацким парфюмом от Том Форд, что забивается в нос и так въелся Осаму, прям в саму подкорку — это аромат его личного счастья, роднее запаха не найти. До одури хочется утянуть в поцелуй этого волнительного и быстро говорящего по телефону Накахару, который называет адрес их местонахождения для медицинской бригады. Осаму так хочет ему сказать все, что накопилось за эти полтора года, раскрыть душу, извиниться что выбрал дорогу мести, пасть ниц вымаливая прощение за свои прошлые срывы, гордо похвастаться, что он сдержал обещание. Ему это все так нужно: хотя бы еще раз поговорить на той самой кухне в его квартире на Норт-Адмирал, посмеяться на веранде виллы в маленьком французском захолустье, вставить едкий комментарии лежа на диване в гостиной в Париже. Он так сильно хочет потянуться ближе, чтобы схватить кудряшку пальцами и утонуть в мягкости волос, правда руки уже совсем онемели и он даже пальцем двинуть больше не в состоянии. Он бы сейчас сказал как сильно любит, но язык не хочет ворочаться, а во рту лишь скопилась кровь, которую до тошноты хочется скорее сплюнуть, но сил нет и он лишь приоткрывает губы, чтобы тонкая красная струйка вытекла самостоятельно. Он бы сейчас смотрел на Накахару вечность, потому что так скучал и давно не видел, что на клеточном уровне нуждается в его голубых глазах, но веки стают такими тяжелыми, что Осаму уже больше просто не в силах сопротивляться их притяжению, закрывает глаза. Напоследок под звуки сирен, он лишь может уловить за хвост последнюю утекающую из сознания мысль, что давно не дает ему покоя. Он ловит чертовку, прокручивая, как заевшую пластинку, пока сильные руки Накахары продолжают пытаться держать его в сознании, хлопая теплыми ладошками по бледным щекам. Осаму думает о том, что наверное каждому хаосу нужна своя вата.