Олеандр

      Делай со мной всё, что хочешь,       Никогда не говори мне «нет».       И шепни мне, что ты тот, кто всё исправит,       Даже если это не так.       М-м-м, дружочек, умиротвори,       Обуздай нашу любовь.       М-м-м, не мог бы ты прояснить её?       Проясни, ведь это больно.       (FKA Twigs — Papi pacify)       

__________

      Несмотря на то, что Эл чувствовал себя всё более отстранённым, он старался, чтобы внешне этого не было видно, и бросал на это все свои силы. Он разделил себя надвое: днём он был парнем Мисы и целиком посвящал себя ей; ночью же он превращался в клубок подавляемого сексуального желания, который наблюдал за Лайтом по монитору, пока Миса спала.              На полурегулярной основе он дарил Мисе подарки. Частота этих подарков рассчитывалась с помощью простого алгоритма с тем, чтобы это казалось спонтанным и приносило максимальную отдачу. Без особого ущерба для кошелька Эл покупал Мисе всё, что по его мнению, могло ей понравиться: бриллиантовые серьги и браслеты, наряды из последних модных коллекций и, конечно же, десятки и десятки цветов.              При этом Эл старался не выглядеть расчётливым, так, словно он покупал её привязанность. Этот урок он усвоил хорошо. Он позволял Мисе видеть своё напряжение, свою уязвимость или, по крайней мере, имитацию этого, что было совсем не трудно, поскольку в последние дни Эл чувствовал себя сплошным оголённым нервом. Он позволял Мисе успокаивать себя и действительно находил в её ласках утешение, а потом возвращал долг, обнимая её, когда она посреди ночи просыпалась и звала родителей.              Это было не трудно ещё и потому, что с Мисой вообще было легко. Несмотря на свою карьеру айдола и то, что поклонники наверняка уделяли ей немало внимания, на самые незначительные жесты Эла она реагировала так, словно он принёс ей луну и звёзды. Хороший человек, видя это, забеспокоился бы о её самооценке и сказал бы девушке, что не нужно бросаться к его ногам всякий раз, когда он уделяет ей хотя бы минуту внимания.              Эл таким хорошим человеком не был и брал всё, что Миса ему давала.       

***

      — Это «Шанель»?              Весь день Миса провела на съёмках, и пока её не было, Эл приобрёл ей в подарок новый флакон духов. Ему даже не пришлось забивать этим голову — программа автоматически определила, что именно нужно купить, а Ватари оплатил и получил заказ, после чего напомнил Элу о наличии подарка так же, как напоминал ему о необходимости есть и переодеваться.              Поскольку сам Эл выбором и покупкой духов не занимался, он понятия не имел, какой они марки. Но всё равно с уверенностью кивнул.              — Во сколько они тебе обошлись? — поинтересовалась Миса. Она выглядела очень довольной.              — Неважно. Тебе нравится?              Миса горячо закивала, и Эл покачал головой, мысленно забавляясь тем, как легко её было впечатлить демонстрацией богатства, которое для него ровным счётом ничего не значило. Он мог совершенно бездумно и свободно сорить деньгами, и не похоже, чтобы они у него заканчивались.              — Ты ещё даже не попробовала, — указал он.              — Это «Шанель», — со значением повторила Миса, однако послушно нанесла духи на запястья и слегка потёрла их друг о друга. А потом с несколько коварной улыбкой брызнула себе на грудь, туда, где в V-образном вырезе топа виднелась соблазнительная ложбинка.              — Мне нравится, — подчеркнула она. — А тебе?              Эл знал, чего она ожидает, поэтому подошёл, уткнулся лицом ей в декольте и вдохнул. Сказать по правде, он не очень любил искусственные ароматы, поэтому едва подавил желание чихнуть. Чтобы отвлечься от этого, Эл сосредоточился на обнажённой коже Мисы и на мысли о том, что в благодарность за подарок девушка будет ещё более страстной, чем обычно. Иногда, в такие вот моменты с Мисой ему казалось, что он временно живёт чужой жизнью.              — Ну, как? — спросила Миса, но Эл вместо ответа задержал дыхание, чтобы избежать навязчивого аромата, и прижался губами к её мягким выпуклостям. Миса захихикала.              — Рьюзаки! — воскликнула она с шутливым возмущением, однако не стала возражать, когда Эл, поцеловав её ещё раз, стянул с неё топ, оставив в одном лифчике.              — Знаешь, — заметила Миса, всё ещё хихикая и алея нежным румянцем, — мне всегда было интересно, действительно ли мужчины любят аромат духов? Или женщины пользуются парфюмом ради других женщин? Рьюзаки нравится?              Эл помедлил, не зная, что сказать. Ему было ясно, какого ответа она ждёт, но если он скажет «да», то Миса начнёт пользоваться духами постоянно, чтобы ему угодить.              К счастью, она почти сразу задала другой вопрос:       — Ты хочешь меня из-за них? — и Эл знал, что на это ответить. Положив одну руку девушке на поясницу и ощущая под пальцами тёплую, нежную кожу, Эл привлёк её вплотную к себе, давая ей почувствовать своё возбуждение.              — Тебе ничего не нужно делать, чтобы я тебя захотел, — сказал он. — Тебе достаточно просто существовать.              — О, Рьюзаки… — умилённо проворковала чрезвычайно довольная его словами Миса, и её щёки прелестно порозовели. Эл не очень любил, когда в ответ на какие-то его романтические высказывания девушка начинала сюсюкать, но вполне мог пропустить это мимо ушей, когда в то же время она начинала гладить его через джинсы.              — Если это из-за Мисы, то она обязана помочь, верно? — пальцы девушки играли с пуговицей, пытаясь её расстегнуть. — Скажи Мисе, что она может сделать для Рьюзаки?              Ещё совсем недавно Эл был бы потрясён самой возможностью интима с Мисой и с благодарностью принял бы всё, что она захотела бы дать. Но со временем, увидев, с какой охотой она готова его ублажать, детектив обрёл уверенность и начал вынашивать свои собственные идеи относительно того, что ему хотелось бы с ней сделать.              — Если Миса не против, я хотел бы попробовать кое-что новое, — нерешительно начал он.              На лице девушки промелькнуло секундное удивление, но потом в глазах вспыхнул интерес.              — Конечно! — воскликнула она с таким воодушевлением, что получилось больше похоже на визг. — А что ты скажешь, если…              Она ненадолго замолчала, словно раздумывая, и прижала большой палец к нижней губе тем жестом, в котором Эл сразу узнал себя.              — За то, что Рьюзаки такой хороший бойфренд, Миса сделает ему подарок. Сегодня он может делать с Мисой всё, что захочет. Что угодно, любые фантазии, пусть даже самые извращённые. Просто думай о Мисе, как о своей личной секс-кукле.              Её слова пронзили Эла, словно молния, и он с колотящимся сердцем сразу подумал о сделанных недавно приготовлениях. Несмотря на то, что покупку «подарков от бойфренда» Эл переложил на плечи Ватари, он нашёл время, чтобы кое-что приобрести самостоятельно, на тот случай, если Миса вдруг проявит интерес. И сегодняшняя возможность была слишком хороша, чтобы её упускать.              — Если Миса согласна, я хотел бы связать её.       

***

      Обнажённая Миса лежала в центре широкой кровати; её широко раскинутые руки и ноги удерживались толстыми, мягкими наручниками чёрного цвета. От каждого наручника к углам кровати тянулись ремни, которые уходили под матрас и там соединялись между собой. В таком положении, растянутая на постели в компании одной единственной подушки, Миса казалась очень маленькой.              Но на этом Эл не закончил. В конце концов, он уже долгое время думал об этом, и разрешение Мисы делать с ней всё, что хочется, было весьма волнующим.              Он присел на край кровати рядом с изголовьем, перебирая в руках свои приобретения.              — Что это? — полюбопытствовала Миса, вытягивая шею, чтобы посмотреть.              — Это беруши и повязка на глаза. Я планирую лишить Мису некоторых сенсорных ощущений, — объяснил Эл, внимательно глядя ей в лицо, чтобы оценить реакцию. И если он понял правильно, Миса занервничала. Возможно, говоря «что угодно», она не это имела в виду. — Ты не против?              — Э-эм… — девушка замялась. — Миса не совсем уверена. Миса сейчас чувствует себя очень беззащитной. И ей не очень нравится, что Рьюзаки будет смотреть на неё и видеть разные некрасивые гримасы, которые она может случайно делать.              Эл еле удержался от вздоха. Он, конечно, понимал, что должен прислушиваться к ней, и всё же не мог не ощутить разочарование. Выходит, что её громкие слова «Я на всё готова!» в действительности не распространялись на его фантазии, причём по такой прозаической причине, как нежелание испортить свой образ.              С тех пор как случился тот эпизод с Лайтом, фантазии и наклонности Эла с каждым днём становились всё темнее. Их было трудно объяснить, но Эл искренне надеялся, что Миса их примет. Хотя, наверно, ему следовало догадаться, что этого не будет, ведь она называла его извращенцем даже за самые примитивные проявления похоти.              Однако следующие слова Мисы изрядно его удивили.              — А Рьюзаки может закрыть лицо Мисы целиком? Не только глаза? Миса чувствовала бы себя не такой беззащитной, если бы её лица не было видно.              Эл даже не сразу смог осмыслить её слова. Хотя в них, пожалуй, имелся смысл. Чем ему нравилась идея закрыть Мисе глаза и уши, так это тем, что он мог полностью отдаться процессу, зная, что никто не смотрит, не стесняясь и не задумываясь о том, насколько странно и отталкивающе он выглядит. И Эл вполне понимал, что закрытое лицо может дать Мисе такую же свободу, поможет ей погрузиться в новые ощущения, не отвлекаясь на то, чтобы следить за своим имиджем. Такой артистичной девушке, как Миса, отсутствие необходимости думать о мимике и языке тела могло бы подарить более уникальный опыт.              — Конечно, почему бы нет, — согласился Эл. Он, правда, представлял себе всё немного иначе, но если Мисе это нужно для того, чтобы чувствовать себя комфортней, он не видел причин отказывать.              Оглядевшись по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего, Эл остановил взгляд на подушке Мисы.              — Наволочка подойдёт?              Миса явно всё ещё нервничала, но кивнула:       — Думаю, да.              Эл жестом попросил её приподнять голову, вытащил подушку и снял с неё наволочку. Но оказалось, что у Мисы есть ещё некоторые просьбы.              — И рот тоже, ладно? Миса беспокоится, что если она не сможет себя слышать, то будет издавать много странных звуков.              В принципе, если принять во внимание всё, о чём она уже попросила, то этого стоило ожидать, и Эл уже хотел было согласиться, но запнулся.              — Если лицо и рот Мисы будут закрыты, а руки привязаны, как она сможет сообщить, если захочет, чтобы я остановился?              Миса быстро замотала головой:       — Нет, всё в порядке! Миса не захочет, чтобы ты останавливался.              — Но вдруг что-нибудь пойдёт не так, или я случайно сделаю тебе больно?              — Ничего страшного! — тут же ответила она. — Миса сделает всё, что Рьюзаки захочет. И даже если будет больно, Миса сможет потерпеть.              — Я не хочу причинять тебе боль, — нахмурился Эл, надеясь, что говорит правду.              Но переупрямить Мису оказалось сложно:       — Рьюзаки просто должен делать то, что ему хочется. Миса будет хорошей, и даже если ей будет больно, она этого не покажет. С закрытым лицом это будет легко. И тогда Рьюзаки сможет получить удовольствие, не беспокоясь о Мисе.              Несмотря на то, что Эл по-прежнему был возбуждён, вся эта ситуация начала всерьёз его беспокоить.              — Но что-то может пойти не так, — снова повторил он, чувствуя, что его решимость начинает ослабевать. Миса явно была намерена выиграть этот спор. — Это опасно.              Девушка твёрдо посмотрела ему в глаза:       — Миса готова сделать всё для Рьюзаки. Даже умереть. Так что даже если будет очень больно, Миса не возражает. Миса хочет дать Рьюзаки всё, что ему нужно. Миса — всего лишь кукла, помнишь?              Чем дальше, тем больше девушка говорила о себе в третьем лице, словно эта ситуация заставляла её действительно думать о себе, как о вещи, а не о человеке. И Эл, видя, как легко она дистанцируется от самой себя, не мог не тревожиться.              — Миса… — пробормотал он, не зная, что ещё сказать. Его член от слов девушки стал каменно-твёрдым, однако его рациональный ум пришёл в ужас. Миса слишком настойчиво просила закрыть ей лицо и рот и лишить её всех возможностей для коммуникации, и Эл видел, что она выглядит скорее нервно, чем возбуждённо. Он не мог избавиться от ощущения, что в этой ситуации есть что-то очень неправильное, но его вожделение было слишком сильным, чтобы он начал разбираться в этом прямо сейчас.              — Хорошо, — в итоге сказал он. — Ладно. Но если ты всё-таки захочешь, чтобы я остановился, щёлкни пальцами, договорились?              Глаза Мисы чуть расширились. На мгновение в них мелькнуло какое-то выражение, но пропало прежде, чем Эл успел его уловить. Наверно, ему показалось.              — Конечно, — неубедительно согласилась Миса. — Я это сделаю.              Внутренний голос говорил детективу, что нужно продолжать настаивать, нужно приложить усилия и заставить Мису поклясться, что она использует сигнал. Эл отмахнулся от этого голоса. Он сказал себе, что Миса настроена решительно, и любые попытки спорить и настаивать приведут лишь к тому, что она станет ещё более упрямой. Эл готов был привести себе любые доводы, кроме правды — что он просто хочет её настолько сильно, что готов наплевать как на свой, так и на её мандраж.              Оставалась лишь одна загвоздка — Эл не подумал заранее обзавестись кляпом, и сильно сомневался, что Миса согласится на те, что он приберегал для заключённых. Оглядев спальню в поисках чего-нибудь подходящего, он наткнулся взглядом на трусики девушки, валяющиеся недалеко от кровати. Эл присел рядом на корточки и аккуратно, двумя пальцами поднял их с пола.              — Я заткну Мисе рот её собственными трусиками, — сказал он, снова возвращаясь к кровати. — Я не буду их закреплять, так что в случае необходимости ты сможешь их выплюнуть.              Детектив рассудил, что это вполне решит проблему того, что Миса будет неспособна к общению. Девушка ничего не ответила, лишь открыла рот и стала терпеливо ждать, пока он запихнёт туда ткань.              Если Эл что и любил, так две вещи: нижнее бельё Мисы и её рот, особенно если что-то из этого было на его пенисе. И он нашёл странно возбуждающим процесс засовывания одного в другое, пусть даже его член не принимал в этом никакого участия.              Эл не торопился. Чувствуя, как джинсы становятся всё более тесными, он какое-то время просто дразнил девушку и играл с её ртом. Его длинные пальцы скользнули по её полной нижней губе, потом погладили язык, проникнув внутрь так глубоко, что Миса начала давиться. Тогда он убрал пальцы, свернул трусики в маленький красный комочек и засунул его девушке в рот. Она снова немного поперхнулась, но закрыла глаза и словно бы сосредоточилась. Почти сразу ей удалось подавить рефлекс, и её тело снова расслабилось.              — Хорошо, теперь я закрою тебе лицо. Если ты хочешь передумать, сейчас самое время об этом сообщить.              Миса на его слова не отреагировала, продолжая лежать с закрытыми глазами, не двигаясь, словно и вправду пыталась стать куклой. Тогда Эл взял в руки наволочку. Он купил её специально для Мисы, когда девушка взяла за обыкновение ночевать у него — сшитая из дорогостоящей шёлковой ткани, она лучше всего подходила для её кожи и волос. Надев наволочку Мисе на голову, Эл отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой.              Миса никогда ещё не выглядела такой физически уязвимой, даже во время тюремного заключения. Растянутая на его кровати, тоненькая и полностью обнажённая, с закрытым лицом, она напоминала жертву похищения, безымянное тело, отданное в его полное распоряжение.              В этом была некая щедрость, граничащая с самоотверженностью. Как будто Миса дала Элу своё тело, разрешила делать с ним всё, что заблагорассудится, а сама ушла, чтобы не мешать. Обычно, когда они с Мисой занимались сексом, Эл думал лишь о том, чтобы эмоционально привязать её к себе, поэтому был сосредоточен исключительно на её ощущениях и старался не делать ничего, что могло бы её шокировать. Но сейчас, когда она не могла видеть, слышать и как-то отвечать, его полностью покинуло всяческое стеснение. Как будто Миса и вправду стала секс-куклой, как она и говорила.              И Эл хотел максимально этим насладиться, хотел растянуть опыт подольше. Несмотря на своё возбуждение, он не торопился снимать с себя одежду и поначалу развлекался тем, что просто трогал Мису там, где ему хотелось. Он водил руками по её грудям, по талии и бёдрам, по ногам, будто бы оценивая каждую часть её тела. Эл не мог видеть лица Мисы или слышать её голос, но само её тело отвечало ему, вздрагивая от прикосновений; и он хмелел от той власти, что имел сейчас над ней, от того, что мог касаться её так, как ему вздумается, от её реакции и больше всего от того, что он делал всё это совершенно отстранённо, даже не раздевшись. Было так приятно получить наконец-то полный контроль над ситуацией, особенно после… ну, после всего, что было.              Эл стиснул в пальцах её соски и оттянул их вверх так сильно, что ей пришлось выгнуть спину. Машинально он посмотрел на её лицо, чтобы удостовериться, что Миса не возражает против грубого обращения, но его взгляд наткнулся на ткань. Точно. Трудно было избавиться от этой привычки. Но Миса так настойчиво требовала, чтобы он следовал своим желаниям, так уверяла его, что ничего страшного, даже если будет больно. К тому же, если бы она действительно возражала, то щёлкнула бы пальцами или выплюнула бы трусики, останавливая его. И раз она этого не сделала, значит, Эл мог продолжать.              Спустившись по телу Мисы ниже, он положил ладони ей на бёдра, чтобы развести ноги пошире и полностью открыть её своему взгляду. Эл не привык вот так вот её рассматривать. Обычно Миса стыдливо пряталась, или же освещение было очень скудным, а сам он находился слишком близко, чтобы видеть детали. Теперь же он волен был смотреть, сколько душе угодно. Хотя по тому, как Миса извивалась, можно было сказать, что она сейчас чувствовала себя очень уязвимой. Эл подул на неё, просто чтобы посмотреть, как её тело дёрнется, а когда коснулся её, Миса уже была скользкой и влажной.              Он ввёл в неё два пальца и принялся растягивать, прощупывать её изнутри, исследовать её тело не столько для того, чтобы доставить ей удовольствие, сколько из собственного любопытства. Внутри тело Мисы казалось очень необычным, непохожим на его собственное. Особенно то, как оно двигалось, как внутренние мышцы трепетали вокруг пальцев, то сжимая их, то расслабляясь снова, словно нервничая.              Желая почувствовать больше этих сокращений, Эл потянулся за ещё одним из купленных приспособлений — вибратором, загодя оставленным на ночном столике. Прежде он никогда ещё не пробовал эту игрушку на Мисе, но сделать это сейчас казалось ему вполне естественным. Без каких-либо предупреждений он прижал вибратор к её клитору. Спина девушки выгнулась дугой, ремни на запястьях натянулись, и Эл ощутил, как ритмично начали сжиматься её внутренние мышцы. Он не снижал интенсивность, не убирал игрушку, и тело Мисы продолжало биться в путах, а сквозь кляп начали доноситься приглушённые звуки.              Член у Эла стоял ещё с той минуты, как он привязал Мису к кровати. Однако он чувствовал себя необычно отстранённым от собственного возбуждения, и то удовольствие, что он сейчас испытывал, было скорее ментальным, чем физическим. Ему нравилось играть с Мисой, давать ей короткую передышку лишь для того, чтобы снова прижать к ней вибратор. Он экспериментировал с её телом и удовольствием, словно она была подопытным образцом на лабораторном столе. Кулаки девушки были крепко стиснуты, но она не могла ни справиться с тем наслаждением, которое он ей доставлял, ни уклониться от него. Она едва заметно приподнимала ноги и пыталась брыкаться, насколько ей позволяли это ремни — а позволяли они немного.              Вид Мисы невольно напомнил Элу о том, как она выглядела, когда впервые стала его пленницей: привязанная к доске, с повязкой на глазах и кляпом во рту, не способная даже попросить его остановиться. Единственным существенным отличием был тот факт, что в то время она была одета.              Воспоминание об этом должно было охладить его пыл, но ничего похожего не случилось. Больше того, только сейчас Эл смог себе признаться, что и прежде эта картина его не отталкивала. В те дни он обычно засиживался допоздна и наблюдал за Мисой по мониторам, убеждая себя, что делает это лишь затем, чтобы не упустить ни единой улики. И если в какие-то из ночей он возбуждался, что ж… Эл говорил себе, что виной тому скука. Многочасовое наблюдение за полностью обездвиженным человеком не было тем занятием, которое стимулировало бы разум, а интерес Эла к сексу обычно возрастал в моменты, когда ему нечем было занять свои мысли.              И только сейчас он смог признать, что в том было нечто большее. Теми ночами именно вид Мисы Амане, связанной и беспомощной, находящейся в полной его власти заставлял его исступлённо дрочить, не отрывая взгляда от мониторов.              Эл убрал вибратор и какое-то время наблюдал за тем, как миниатюрное тело Мисы продолжает содрогаться от затухающих волн оргазма. Потом снял с себя одежду, небрежно бросил её на пол. Зажав в кулаке стоящий колом член, Эл провёл им по телу Мисы, потёрся о её груди и пупок — просто чтобы доказать себе, что он может. Пока Миса Амане была привязана и беспомощна, он волен был пройтись по каждому сантиметру её идеального тела.              Сдвинувшись ниже, Эл уселся девушке на бедро, наклонился и уткнулся лицом между её грудей. К счастью, запах духов почти выветрился — то напряжение, в котором Миса находилась, заставило её кожу вспотеть. Эл накрыл её грудь ртом, чуть прикусил и принялся легонько толкаться ей в бедро. Всё тело девушки было открыто для него, готово для его использования. «Я мог бы делать с ней всё это и тогда, если бы захотел, — мимоходом подумал Эл. — Мог бы пойти в ту комнату, прижаться к ней членом, потереться им о её голые бёдра и промежность, кончить на них. Она не смогла бы меня остановить».              Это, конечно, не значило, что Эл решился бы на такое без предварительного разрешения Мисы, но одно то, что у него была эта власть, уже неимоверно возбуждало. Эл впервые смог подумать об этом без того, чтобы счесть чем-то немыслимым и как можно скорее похоронить в самой глубокой части разума.              Он словно вживую видел ремни, что спускались от боков Мисы к промежности, затянутые так сильно, что белая ткань её смирительной рубашки задиралась, оголяя внутреннюю сторону бёдер. В те дни Эл какой-то частью рассудка понимал, что связывать девушку в настолько унизительном, уязвимом положении не было никакой необходимости. Но он постоянно находил для себя оправдания. Теперь же он вполне мог признаться себе в том, что его мысли целиком и полностью были заняты её обнажёнными бёдрами.              Всё, что ему в то время нужно было сделать — это расстегнуть одну единственную пряжку, скрепляющую вместе эти два ремня, потом отодвинуть в сторону её нижнее бельё, и тогда Миса была бы полностью открыта для него. Точно, как сейчас.              Дыхание Эла участилось. Он переместился так, чтобы оказаться между её раздвинутых ног, прижался к её груди широко открытым ртом, провёл кончиком члена по внутренней поверхности бёдер, где кожа уже была влажной и скользкой. В своём воображении он видел себя стоящим в той комнате, рядом с примотанной к доске Мисой.              Положение, в котором сейчас находились её ноги, затрудняло проникновение, но так было даже лучше, потому что и в тот раз всё было бы точно так же. Стиснув зубы и зажмурившись, Эл начал медленно проталкиваться в её тугую киску. Он уже был на грани оргазма, разгорячённый одними лишь играми с телом Мисы, и знал, что если не хочет, чтобы всё слишком быстро закончилось, то не должен спешить.              Было так невыразимо приятно вернуться в прошлое и всё-таки взять то, чего он желал, но в чём стыдился себе признаться. Сейчас Эл не мог соотнести себя с тем человеком, которым он был тогда; со стыдом, который так крепко сжимал его в своих тисках. При всей безграничности своей власти Эл никогда не позволял себе даже помыслить о том, чтобы ею злоупотребить. Но как только он впервые сделал это в отношении Мисы, как только осмелился смешать работу и удовольствие, он, казалось, утратил всяческое желание сдерживаться. Разрешая себе самый крошечный кусочек желаемого, он немедленно начинал хотеть гораздо большего.              «Она моя пленница, — подумал Эл, закусывая губу. — И я могу делать с ней всё, что хочу. О, да».              Но в тот момент, когда он вошёл в Мису полностью, произошло кое-что совершенно неожиданное: внутренние мышцы её влагалища напряглись, плотно его стиснули и начали ритмично сокращаться. Это было очень похоже на то, как если бы Миса испытала оргазм, однако в остальном её тело не показывало никаких признаков этого, к тому же продолжалось всё слишком долго.              Эл неподвижно замер, задержал дыхание и напрягся всем телом, сосредотачиваясь на том, чтобы не поддаться этим ощущениям. Но было слишком поздно. Тело Мисы было неумолимо, насильно доставляя ему удовольствие, и оргазм вырвался из него с опустошающей силой.              — Нет, нет, нет, не сейчас, ещё рано, чёрт… — только и мог беспомощно стонать Эл, пока его член неудержимо пульсировал, выплёскивая сперму.       

***

      Эл лежал на Мисе, переводя дыхание, и мысленно проклинал себя. Конечно, он злился не потому, что не получил удовольствия, просто не хотел кончать так скоро. Сейчас, когда он мог воплотить с Мисой все свои фантазии, ему хотелось растянуть это на как можно более долгий срок, выжать из этой ситуации всё до капли. Ему было невыносимо даже думать о том, чтобы выйти из её гостеприимного, жаркого тела, ведь только в такие моменты он чувствовал, что кто-то принимает его — принимает, как человека, как мужчину.              Но, может быть, ему пока и не нужно выходить? Миса ведь сказала, что он может сегодня делать с ней, что захочет. Но она не говорила, что её разрешение действует лишь до того момента, пока он не кончит. У него не было совершенно никаких причин останавливаться, да и Миса пока что не щёлкала пальцами и не выплёвывала кляп. Если она не жаловалась, то почему он не мог остаться так ещё на некоторое время? К тому же, если честно, Эл немного побаивался, что Миса назовёт его психом или извращенцем, когда он её освободит. Было намного лучше, когда всё её тело принадлежало ему, и не нужно было переживать о том, что она скажет.              Рассудив таким образом, Эл оставил свой постепенно опадающий член внутри Мисы и устроился на ней поудобнее, чуть приподнявшись на локтях, чтобы не раздавить её. Те ощущения, что он сейчас испытывал, были в каком-то смысле даже лучше, чем во время секса. Его разум не застилала лихорадочная, вызванная возбуждением агрессия, и можно было тихо наслаждаться тем, как девичье тело мягко обнимает и баюкает его член. Эл хотел бы остаться так навсегда, но, может быть, ему будет достаточно и остатка дня. В конце концов, Миса не ставила никаких временных рамок.              Впрочем, Эл знал, что ему не будет достаточно, потому что рано или поздно от этого придётся отказаться. Миса была второй Кирой, и когда она предстанет перед судом, Эл её потеряет.              Разве что он не будет отдавать её под суд?              Пусть Эл и не знал, что именно в Мисе изменилось, но она больше не казалась опасной. Она не убивала. Если бы выяснилось, что она теперь обезврежена, тогда её не нужно было бы казнить ради того, чтобы спасти мир от Киры. Впрочем, даже если бы Миса стала безобидной, после всего, что она совершила, ей нельзя было бы позволить свободно перемещаться по миру. Но какая разница, казнят её или посадят на пожизненный срок в тюрьму, откуда ей всё равно не сбежать? А если говорить о пожизненном заключении, то опять же, какая разница, отправит ли её Эл в настоящую тюрьму или же поместит под свою личную охрану?              Миса ведь сама сказала однажды, что если он хочет, то может оставить её себе. Если точнее, она сказала «запереть её, сделать своей домашней зверушкой и использовать каждый день». И Миса знала, что у Эла хватит на это власти, как хватило на то, что он делал прежде. Она сказала, что не смогла бы его остановить.              Да, Эл достаточно часто прокручивал в голове тот разговор, чтобы хорошо его запомнить. Это были не те слова, какие мужчина смог бы легко забыть.              Больше всего детектива резануло в тот момент осознание того, что Миса была права. Имя L давало множество привилегий. Если бы Эл предоставил Интерполу всех трёх Кир вместе с методом убийства, а потом в качестве вознаграждения попросил бы разрешения оставить девушку-Киру себе, ему бы с радостью пошли навстречу. Ведь мир вообще имеет склонность закрывать глаза на самые порочные поступки влиятельных людей. Зачастую это вызывало у Эла отвращение, но теперь…              Он мог бы сделать так, чтобы Миса исчезла, инсценировал бы её смерть, забрал бы её у мира. Она потеряла бы свою карьеру, своих друзей, дом, личность — всё, кроме своей жизни. Да, у неё осталась бы жизнь и он, Эл. Она существовала бы только для него, была бы в полной его власти, безымянная и изолированная. Она сама сказала, что будет рада этому: что хочет быть его собственностью, его рабыней.              Конечно, невозможно было сказать, что из этого было продиктовано её желанием быть с ним, а что — желанием просто выжить. Несмотря на то, что её поведение зачастую было неуравновешенным, кое-какие инстинкты самосохранения у неё имелись. И если бы Миса посчитала, что лучший шанс избежать казни — это отдать себя в его полное владение, что ж… Она, вероятно, воспользовалась бы этим шансом. Эл, правда, не думал, что она сказала всё это только потому, что хотела сохранить жизнь, но с ней он никогда не мог быть ни в чём уверенным.              Впрочем, если бы Эл действительно захотел забрать её, то вообще мог бы об этом не задумываться. Так же, как это сделали Лайт и Миса, когда решили стать Кирами, он мог бы отбросить мораль и просто взять то, что хотел. А он хотел Мису. Он хотел, чтобы она навсегда стала его собственностью, и единственное, что его останавливало — это его самоконтроль, который рассыпался на глазах. Теперь, когда Эл открыто признался самому себе в своих желаниях, как он сможет себя сдержать?              Сегодня, когда они с Мисой играли в то, что она принадлежит ему, Эл попробовал свою фантазию на вкус. Но если бы он спас девушку от казни, это перестало бы быть лишь фантазией. Это превратилось бы в буквальную правду, и Миса осталась бы жить только для того, чтобы он мог держать её у себя и трахать. Её жизнь, и вся она принадлежала бы ему и этому требовательному органу между его ног. Миса жила бы для того, чтобы служить его члену.              Он работал бы в уединении своего гостиничного номера, общаясь с миром через ноутбук, а Миса тем временем стояла бы на коленях у его ног, держа его член во рту. Она могла бы держать его так весь день, и мягким, и твёрдым: ради этой фантазии Эл пренебрёг множеством вещей, среди которых, помимо прочего, были еда, вода и перерывы на туалет, а также физический комфорт и тот ущерб, который его мыслительные способности непременно понесли бы от непрерывной стимуляции. Ночью он приковывал бы её к своей кровати, так же, как сейчас, а потом выплёскивал бы в неё всё накопленное за день напряжение и засыпал, оставаясь в ней. Миса Амане, бывшая когда-то поп-звездой Японии, существовала бы только для него, для удовлетворения его либидо.              Сообразив, в какую сторону вильнули его мысли, Эл радостно понял, что снова возбуждается. Член понемногу набухал, врастал в тело Мисы, и Эл, сам того не осознавая, медленно покачивал бёдрами, погружаясь внутрь лишь на пару сантиметров и снова выходя, доводя себя до полной боевой готовности. Застонав, он вновь вобрал в рот один из сосков Мисы. Поскольку он уже кончил один раз, теперь у него наверняка получится насладиться ею подольше.              Его разум уплывал всё дальше, желание безгранично нарастало, так, словно понимание того, что Миса не способна ни ответить, ни отреагировать, полностью высвободило всю тьму, что скрывалась внутри него. Сейчас Эл мог думать лишь об одном — что у него есть эта власть, что он может просто взять и оставить Мису себе, если действительно захочет. В своих мыслях он уже сделал это — он принял решение, перенеся себя в будущее так же, как недавно переносил в прошлое. Миса уже принадлежала ему, окончательно и бесповоротно, просто пока не знала об этом. Она всё ещё думала, что это игра.              Но даже если бы она знала, то разве не обрадовалась бы? Разве не она просила его об этом? Если только Миса сказала всё это не всерьёз… Эти слова могли быть брошены сгоряча, от отчаяния, от желания доказать, что Лайт ошибся, когда утверждал, что Эл к ней равнодушен. Детектив не мог сказать точно, как Миса поведёт себя, узнав, какие планы он строит в её отношении. Обрадуется? Ужаснётся? Может ли она на самом деле захотеть принадлежать такому, как он?              Эл вдруг ощутил, как в нём закипает необъяснимая ярость, а спустя секунду понял, что направлена она на Мису. Если бы она не сказала тех слов, он до сих пор мог бы спокойно подавлять свои желания. Если бы Миса была другой, если бы её не прельщала перспектива попасть в плен к такому жуткому подобию человека, Эл никогда не допустил бы даже мысли о том, чтобы забрать её силой. Он не был таким человеком. Но Миса предложила ему это и тем открыла путь, ведущий к чему-то глубоко неправильному.              Эл ненавидел знать, что он может делать с Мисой всё, что взбредёт в голову, каким бы мерзким и жестоким это ни было, и она его не остановит. Он ненавидел в ней слабость, из-за которой Миса охотно подставляла себя под самые худшие его порывы, потому что ненавидел ту же слабость в самом себе. Ту же зеркальную беззащитность и отсутствие чувства самосохранения. Ту тварь внутри себя, которая почувствовала руку Лайта на своей шее и которой это понравилось.              Но Миса была надёжным вместилищем как для его ненависти к самому себе, так и для всего того, что к ней прилагалось: беспомощности, злости и неутолённого желания. Она была подобна бездонной пропасти, в которую он мог сливать все свои дерьмовые чувства, и которые она поглощала без малейшего сопротивления и жалоб.              И хотя Эл в какой-то мере злился на Мису, ему всё же было приятно сознавать, что он был не единственным, кто проявил слабость и позволил причинить себе боль. К тому же, у него хотя бы имелась веская причина. Миса же шла на это лишь потому, что считала, что именно в том и заключается любовь. Потому что не верила, что заслуживает чего-то лучшего. Потому что хотела доставить удовольствие ему — жалкому и ничтожному человеку, и его уродливому, никчёмному телу.              Всё это напоминало неразрывную цепь: то насилие, что Эл получил от Лайта, он передавал теперь Мисе. Он заставлял её унижаться перед собой всеми возможными способами, и тем самым раз за разом обращал вспять собственное бессилие. Но этого всё равно было недостаточно, потому что Миса была слишком мягкой, потому что она покорно это принимала, потому что не было никакого удовлетворения в победе над противником, который сдался и сам подставил горло под нож.              Потому что Миса не была Лайтом.              Но Эл не мог пойти к Лайту, и всю свою хаотическую энергию, что бурлила внутри, он не мог излить никуда, кроме как в объятия Мисы. И именно за это ему хотелось наказать её. За то, что она заставила его хотеть этого. За то, что её было так легко ранить.              И потому он вбивался в неё быстрыми, жёсткими толчками, от которых изголовье кровати снова и снова ударялось о стену, погружал ногти в нежную плоть её бёдер, до боли впивался зубами в грудь, заставляя её кричать сквозь кляп. «Останови меня, останови, давай же, пожалуйста, останови меня», — мысленно умолял он, желая, чтобы Миса показала, что у неё есть хоть какое-то подобие инстинкта самосохранения. Но Миса оставалась неподвижной и податливой, принимая всё, что он ей давал, каждую унцию насилия.              Эта пассивность только усиливала его злость. Изливать на кого-то агрессию и видеть, что человек уступает и даже не думает давать отпор — это приводило Эла в отчаяние, граничащее с безумием. Он терзал тело Мисы зубами, ногтями и членом, искренне желая разорвать её на части, и всё же она не протестовала. Ему хотелось полностью погубить её, сделать её непригодной для всего, кроме этого, чтобы можно было использовать её, когда и где ему вздумается. Ему хотелось оставить на её теле неизгладимый след, извратить его так, чтобы навсегда сделать своим — однажды сломанное, оно уже не будет нужно никому другому.              Эл был близок к кульминации, но ему нужно было что-то ещё, последний штрих в абсолютном обладании Мисой Амане. В последнюю секунду он понял, что хочет сделать. Торопливо отстранившись, Эл перебрался повыше и устроился на коленях у самой головы девушки, после чего немного приподнял край наволочки над её подбородком. Его член, покрытый как его собственной спермой, так и соками Мисы, легко проскользнул в образовавшийся просвет, и Эл опустил наволочку обратно.              Поначалу он просто сидел, откинувшись на пятки, и смотрел, как на ткани медленно проступает тёмное, влажное пятно, и шёлк в этом месте обретает форму его члена. Эл чувствовал странное возбуждение при мысли, что эту наволочку он купил специально для Мисы, что она из очень дорогой ткани, что девушка каждую ночь кладёт на неё голову. Ему очень нравилось думать об этом, потому что так было ещё приятнее портить её, в мгновение ока превращая в тряпку для вытирания спермы.              К тому же прошлые эксперименты с нижним бельём Мисы научили Эла, что шёлк — это, безусловно, лучшая ткань для дрочки.              Его ладонь опустилась на влажную, продолговатую выпуклость, с силой надавила. Прижимая свой член к лицу Мисы, Эл вдруг задался вопросом, насколько резким должен быть сейчас запах в замкнутом пространстве. Его безмерно заводила мысль о том, что Миса лежит сейчас, не способная двигаться, лишённая слуха и зрения, окружённая густым запахом его спермы, и чувствует лишь его член, прижимающийся к лицу. Как будто Эл и его член были единственными, что составляло картину её мира.              Сдвинувшись немного назад, он тут же рванулся обратно, трахая это небольшое пространство между своей ладонью и лицом Мисы, наслаждаясь тем, как приятно член скользит по шёлку и коже, покрытой их смешанными телесными жидкостями. Впав в исступление, он всё сильнее давил ладонью, чтобы создать как можно более тесное пространство для траха. И было так хорошо, так чертовски приятно доводить себя до оргазма, обращаясь с Мисой, как с неодушевлённым предметом, в который можно грубо долбиться. Движения Эла стали резкими и быстрыми, почти агрессивными. Он знал, что, должно быть, причиняет Мисе боль, но это не вызвало у него желания остановиться. Напротив, ему захотелось сделать ей ещё больнее.              Подсознательно он нуждался в этом. Эл не мог утверждать, были ли эти чувства порождены его сексуальным контактом с Лайтом, или же тот случай просто помог вытащить на поверхность то, что существовало в нём всегда. Единственное, что Эл знал точно — сейчас он чувствовал себя другим. Словно внутри него что-то нарушилось. Его тело, и в особенности его половой орган, казались уродливыми, деформированными и ущербными. А его сексуальное желание, его либидо преобразилось в нечто чудовищное.              Когда Эл думал о сексе, его стремлением было поверить в то, что Кира собирается убить его, и от этой мысли неким образом достичь оргазма. Он вспоминал, как рука Лайта с излишней силой сжимала его член, вспоминал голос, говорящий ему, что он отвратителен. И Эл в самом деле чувствовал себя отвратительным, грязным, порочным. Малейшая искра его желания и возбуждения казалась опасной и постыдной, неразрывно связанной с насилием и осквернением.              И поскольку Эл чувствовал себя таким грязным и испорченным, то казалось вполне естественным, что он причинял боль Мисе, тем более что она так усердно поощряла его на это. Когда она смотрела на него, в её глазах был страх. Возможно, в мыслях она считала его извращённым и боялась того, что он хочет сделать. И всё же, несмотря на то, каким он был отталкивающим и мерзким, Миса не сказала «нет». И одна только мысль о том, что Миса добровольно унижает себя ради такого позорного подобия мужчины, заставляла его член горячо пульсировать на её лице.              Сам факт, что Миса хотела этого, что она хотела его, вызывал в нём презрение, потому что тем самым она превращала себя в то единственное существо, которое стояло ниже него, а значит, заслуживало бесконечных унижений и издевательств.              Охваченный стыдом и похотью, Эл дошёл до такого состояния, когда его желания начали проявляться на более символическом, почти сюрреалистичном уровне. Где-то в глубине души он верил, что если бы эякулировал сейчас, то это было бы иначе, чем обычно. Это в полной мере отразило бы всё его внутреннее уродство, так, словно его грязное тело не смогло бы исторгнуть из себя ничего, кроме густой, чёрной мерзости.              Эл чувствовал, что если бы излил нечто такое на Мису, то это непременно погубило бы её, не могло не погубить. И зная это, ему ещё сильнее хотелось это сделать — осквернить Мису этой грязью лишь для того, чтобы утолить своё желание, чтобы выплеснуть всё это из себя на неё. И это был бы чудовищно эгоистичный поступок, просто потому, что если бы Миса приняла это, забрала у него, то, может быть, тяжёлое бремя собственной гнусности стало бы для него хоть немного меньше.              Если бы Эл покрыл её своей грязью, тогда она стала бы непригодна для всего остального, для всех прочих, и тогда ей пришлось бы остаться с ним. Больше никто не захотел бы её, и никто не смог бы забрать её себе.              Да, это было бы чудовищно эгоистично, но Эл и чувствовал себя таким. Сейчас он не был собой. Он был тем, кого сделал из него Лайт — жестоким, извращённым и ущербным созданием. Животным, что сидело где-то внутри его сердца и представляло, как достигает пика своей кульминации и заливает всё лицо Мисы своим мерзким семенем, скрывая под ним её прекрасные черты, заставляя её задыхаться от нехватки воздуха в этом тёмном, замкнутом пространстве.              Эл знал, знал, откуда взялась эта одержимость удушьем, но сейчас не хотел об этом думать.              Но в этом ведь нет ничего плохого, верно? В том, чтобы вот так использовать Мису, чтобы обращаться с ней, как с чем-то неодушевлённым, думать о ней, как о вещи. Она первая сказала об этом, сама велела ему так делать, а значит, всё в порядке.              В голове детектива вновь зазвучал голос Лайта, насмешливый и такой отчётливый, словно он шептал прямо на ухо: «Это неважно. Тебя всё это не волнует. До тех пор, пока тебе есть куда сунуть свой член, пока ты кончаешь, всё остальное неважно, так? Миса не важна». Эл заскулил, срываясь на тонкий писк, бёдра начали дрожать. «Ты отвратителен».              «Да, — подумал Эл, достигая кульминации. — Да, да, я отвратителен. Мне нет никакого дела до Мисы. Я просто хочу кончить, даже если это причинит ей боль. Особенно если это причинит ей боль. Она позволит мне это, примет это так же, как принял я».              Эл запрокинул голову к потолку и практически завыл, двигаясь теперь короткими рывками, остервенело и дико, словно животное, неудержимо кончая Мисе на лицо. Это она заставила его почувствовать себя ничтожным и грязным животным, она разожгла в нём желание уничтожить каждую частицу её красоты и заклеймить её так тщательно, чтобы она никогда уже не смогла его покинуть.              Даже теряя разум от наслаждения, Эл был сосредоточен на том, чтобы покрыть спермой всё её лицо, раз за разом вгоняя член под наволочку, втирая всё это в её кожу. Он хотел, чтобы это не прекращалось, хотел продолжать кончать, пока Миса не задохнётся. Рвано вскрикнув, Эл сильнее надавил ладонью на головку члена, чувствуя, как сильно она пульсирует, и понимая, что Миса наверняка тоже это чувствует.              Несмотря на всё его отчаянное желание как-то растянуть оргазм, продлить тот единственный момент, когда у него не было ни мыслей, ни совести, ни стыда, всё слишком быстро закончилось. Тяжело дыша, Эл откинулся назад, и его член, покрасневший и полностью удовлетворённый, выскользнул из-под наволочки и упал Мисе на ключицу. По шёлку медленно расползалось большое мокрое пятно, и Эл, поддавшись очередному извращённому порыву, схватил ткань в горсть и принялся тереть ею о кожу Мисы, размазывая по ней сперму до тех пор, пока намокшая ткань полностью не облепила её лицо. И только после этого Эл остановился.              Он представил себе Мису под этой наволочкой, всё ещё окружённую темнотой, с дорогущим шёлком, приклеенным к её коже двойной порцией спермы. И хотя Эл понимал, что два оргазма, случившиеся практически один за другим, не позволят ему снова возбудиться, он всё равно обхватил себя рукой и начал лениво поглаживать. Его взгляд неспешно блуждал по тому беспорядку, что он сотворил с Мисой, по безликим контурам её бровей, носа и подбородка, скрытых под налипшей тканью.              Он был очень рад тому, что не стал закреплять кляп, потому что можно было не волноваться о том, способна ли Миса дышать через нос. Если ей понадобится больше воздуха, ей будет достаточно просто выплюнуть кляп. А значит, Эл вполне может оставить её на постели, словно использованную секс-игрушку, а сам сходить в ванную и привести себя в порядок.              И пусть Эл знал, что новой эрекции ему пока ждать не стоит, мысленно он чувствовал немалое возбуждение. Его тело машинально выполняло привычные задачи, в то время как в его разуме безраздельно царили образы того, что он делал с Мисой. И его пьянила мысль о том, что она лежит сейчас там, не в силах ни шевельнуться, ни стереть сперму с лица; вынужденная ждать, пока он вернётся и решит, что с ней делать. Окружённая лишь его запахом.              Закончив и спустив воду, Эл вернулся в спальню, но не стал сразу заходить, а какое-то время стоял в дверном проёме, наблюдая за Мисой и держа одну руку на своём вялом члене. Ей, конечно, неоткуда было знать, вернулся ли он. Она вполне могла поверить в то, что закончив с ней, Эл решил просто бросить её вот так, связанную, с заткнутым ртом и с пропитанной спермой тряпкой, прилипшей к лицу.              И часть него действительно хотела это сделать. Он всерьёз подумывал оставить её в таком положении ещё на некоторое время, чтобы дождаться очередной эрекции и вернуться для третьего раунда. Ведь, в конце концов, если бы Мисе стало некомфортно, она выплюнула бы кляп и позвала его.              Но здравый смысл всё же победил. Эл подошёл к кровати, встал на колени рядом с Мисой и, продолжая бездумно играть с собой, принялся снимать с неё наволочку. Влажный звук, с которым ткань отлеплялась от кожи девушки, вызывал у него некое тошнотворное возбуждение. И хотя его тело ещё не набралось сил для того, чтобы отреагировать, но его разум продолжал пребывать в сладком дурмане, чем-то очень похожем на транс.              Однако как только наволочка оказалась снята, Эл увидел, что выражение на лице Мисы совсем не такое, как он ожидал. Оно не было ни возбуждённым, ни опустошённым, ни игривым. Лицо девушки было красным и залитым слезами, как будто она очень долго плакала. А когда Миса с трудом разлепила склеенные спермой ресницы, Эл увидел в её глазах лишь неизбывный ужас.              Он даже не сразу сумел понять, что именно видит, настолько глубоко был затерян в собственной похоти. Лишь несколько секунд спустя, когда его разум достаточно прояснился, Эл сообразил, что Миса всхлипывает. Его сердце упало. Он молниеносно выдернул изо рта девушки измочаленные трусики, отшвырнул их в сторону, снял наручники с запястий и повернулся, чтобы отстегнуть лодыжки. Миса даже не стала дожидаться, пока он это сделает. Ощутив, что рот и руки свободны, она судорожно всхлипнула и отвернулась от него, пытаясь свернуться калачиком, а как только Эл расстегнул браслеты на лодыжках, подтянула к себе ноги, принимая позу зародыша, и истерически разрыдалась.              Она даже не дала ему возможности стереть с лица сперму.              Эл смотрел на неё, чувствуя себя совершенно растерянным и даже словно бы отделённым от собственного тела. Он попросту не знал, что делать. Неуверенно протянув руку, он попытался дотронуться до плеча Мисы, но она резко дёрнулась и отодвинулась от него. Эл мог видеть лишь её дрожащую спину и проступающие под кожей хрупкие позвонки и лопатки. Светлые волосы, скрывающие лицо девушки, напоминали теперь крысиное гнездо. После того как её почти целый час трахали с мешком на голове, волосы безнадёжно спутались, а кое-где слиплись от подсыхающей спермы.              — Миса, ты как? — спросил Эл, но она не ответила. Тогда он попробовал ещё раз: — Прости.              Услышав это, Миса тут же полностью повернулась к нему.              — Нет, это ты прости! — вскричала она, всё ещё дрожа и плача. — Мисе очень, очень жаль! Прости меня!              — За что? — опешил Эл.              — За слёзы, — сказала она, а потом пустилась в лихорадочные объяснения. — Миса очень хотела быть хорошей для Рьюзаки, но потом это так сильно напомнило Мисе о… том, что было раньше. Когда Миса была в той комнате. И Миса испугалась, хотя и говорила себе, что это совсем другое.              Эл похолодел. Значит, не он один увидел здесь параллель с тюремным заключением Мисы, однако то, что для него стало мощным катализатором возбуждения, для Мисы превратилось в источник ужаса. А ведь он считал, что был с ней груб лишь в самом конце, когда бессердечно оставил в спальне одну и ушёл в ванную.              — Почему Миса мне не сказала? — спросил Эл и тут же пожалел о своём вопросе: Миса разрыдалась ещё горше, и в её глазах появилось выражение самообвинения.              — Рьюзаки сделал Мисе подарок, и Миса тоже хотела сделать подарок Рьюзаки! — всхлипывала девушка. — Миса не хотела, чтобы её глупые чувства мешали Рьюзаки, поэтому она очень постаралась их спрятать, чтобы Рьюзаки мог наслаждаться.              Наволочка.              — Миса просила меня закрыть ей лицо, чтобы я не увидел, как она плачет? — медленно спросил Эл, и она кивнула. — Миса с самого начала знала, что так будет.              Она кивнула снова. Боже, как же он умудрился этого не заметить? Или заметил, но предпочёл проигнорировать?              — Миса попыталась сделать так, чтобы Рьюзаки стало хорошо, чтобы он поскорее закончил, и тогда мы оба были бы счастливы. Она не ожидала, что Рьюзаки продолжит после первого раза, и когда это не прекратилось…              «Она запаниковала», — понял Эл. Это объясняло то, почему она так сжалась и заставила его кончить, когда он вошёл в неё. А он даже после второго раза не стал её освобождать, заставив думать, что это будет продолжаться бесконечно.              Эл не знал, что сказать. Можно было бы заверить Мису, что он не хотел, чтобы она подвергала себя такому испытанию и делала всё это для него. Но разве это правда? Он ведь разозлился, когда подумал, что она собирается дать задний ход. И зная Мису, вполне можно было предположить, что она уловила его раздражение, и в отчаянной попытке угодить ему придумала, как можно скрыть собственный дискомфорт и дать ему реализовать все фантазии.              — Прости. Я не заметил параллели с тюремным заключением Мисы, — солгал Эл в итоге. Пусть уж лучше Миса поверит в его невнимательность, чем поймёт, что он всё заметил и невероятно от этого завёлся. Что, представляя, как он трахает её в смирительной рубашке и ремнях, он стал каменно-твёрдым и просто феерично кончил.              Все эти ночи Эл не раз видел, как Миса просыпалась в слезах после кошмаров о том, что он с ней делал, однако он даже не подумал о том, что она почувствует, когда впервые со дня своего освобождения снова окажется связанной, с кляпом во рту и повязкой на глазах. Он не думал о том, как это на неё повлияет, поскольку был занят исключительно собой, собственным наслаждением и фантазиями. И Миса попросила заткнуть ей рот и закрыть лицо, прекрасно понимая, что сделает себе ещё хуже, потому что не хотела, чтобы её страдания мешали ему получать удовольствие.              Эл почувствовал себя монстром. Впрочем, он всегда чувствовал себя так. Миса же, со своей стороны, сделала себя такой лёгкой в использовании, такой беззащитной и желающей угодить, предлагая ему себя только потому, что он бездумно купил ей какую-то дорогостоящую ерунду. И Эл вдруг осознал, что именно поэтому они оба были так ужасны вместе. И что, скорее всего, они оба постепенно скатятся в такой невообразимый хаос, который невозможно будет исправить.              Эл был эгоистичным монстром, торопящимся урвать у мира каждую крупицу удовольствия, какую только мог получить, пока её не отобрали, а Миса оказалась существом, настолько отчаянно ищущим одобрения и внимания, что на пути к этому не видела никаких границ.              Но ведь, в конце концов, именно поэтому Эл и решил осуществить свой план: он знал, что достаточно чудовищен для того, чтобы сделать то, на что Лайт не пошёл бы никогда. Он был единственным, кто знал, что собой представляет Миса. Он единственный видел, насколько она уязвима. И только он готов был этим воспользоваться.              Хуже всего было то, что Эл, понимая теперь, что натворил, был совсем не уверен, что не повторит этого снова. Если бы сейчас он перенёсся на час назад и снова ощутил то мучительное возбуждение, смог бы он проигнорировать это и отпустить Мису? Или притворился бы, что ничего не подозревает о её страданиях, чтобы получить желаемое? Он и сам не знал.              Сейчас, снова пребывая в здравом рассудке, Эл легко мог сказать, что ему не следовало подвергать Мису такому испытанию лишь для того, чтобы реализовать свои фантазии. Он не чувствовал ничего общего с тем человеком, который сделал с ней всё это. Но его полностью парализовало от осознания того, что он снова может стать таким человеком.              Эл хотел причинить Мисе боль, и в следующий раз, когда он возбудится, он сделает это снова. На него уже не повлияют ни стыд, ни отвращение к себе. Казалось, в нём теперь поселилось нечто чудовищное, нечто извращённое — то, что Лайт пробудил к жизни или, по меньшей мере, освободил. И теперь был лишь один способ всё это остановить — полностью порвать с Мисой, чтобы защитить её от самого себя. Но Эл был слишком прагматичен, чтобы так поступить. Он всё ещё нуждался в ней. И потому он впал в абсолютный ступор.              Долгое время они оба молчали. Эл сидел на корточках рядом со свернувшейся калачиком Мисой, и слушал, как её рыдания постепенно стихают, превращаясь в тихие всхлипы. Он чувствовал, что должен как-то подбодрить её, утешить, но не мог придумать, как это сделать, поэтому просто сидел, чуть покачиваясь с пятки на носок, и нервно грыз ноготь большого пальца.              Наконец, Миса перестала всхлипывать, а ещё через несколько секунд Эл услышал её тихий голос.              — Рьюзаки понравилось?              Он не знал, что ей сказать. Любой ответ казался ему неверным. Если он солжёт и скажет «нет», Миса может почувствовать себя оскорблённой, потому что решит, что вытерпела всё это совершенно зря. Но если он ответит «да», то этим словно бы признается ей во всех тех постыдных вещах, что приходили ему в голову: что он связал Мису и закрыл ей лицо, чтобы насладиться её телом, не думая о том, что травмирует её. Что это напомнило ему о том времени, когда он держал Мису за решёткой, о том времени, что до сих пор снилось ей в кошмарах. Что это очень его возбудило, и что теперь, зная, как это на неё повлияло, он всё равно хочет сделать это снова.              — В тот момент мне всё нравилось, — ответил Эл, наконец, — но мне не нравится знать, что я сделал тебе больно. Мы больше не должны такое делать. Я не хочу, чтобы Миса снова плакала.              Это была не совсем ложь — им действительно не стоило повторять этот опыт, и он действительно не хотел снова видеть слёзы Мисы. Не в эту минуту, по крайней мере.              Миса, не поднимаясь, покачала головой.              — Миса сможет сделать это снова, — сказала она, стискивая челюсти. — Если Рьюзаки нравятся такие вещи, тогда Миса будет хорошей любовницей и сделает это. Миса не хочет, чтобы Рьюзаки заскучал и решил найти себе кого-нибудь другого.              — Я счастлив с Мисой и без этого. И я не собираюсь заниматься сексом ни с кем, кроме неё, — осторожно заметил Эл и тут же мысленно уточнил: «Во всяком случае, снова». — Мисе вовсе не нужно идти на такие крайности только затем, чтобы сделать меня счастливым. Я никуда не уйду.              Миса подняла на него глаза. Она всё ещё лежала, прижавшись щекой к матрасу, её глаза были покрасневшими и опухшими. По лицу была размазана сперма вперемешку со слезами и потёкшей тушью, а пряди спутанных светлых волос свисали неопрятными сосульками и липли к коже. Она выглядела совершенно разбитой, однако смотрела на Эла с таким выражением, какое он мог бы представить на лице монаха, прошедшего многодневный пост и самобичевание — блаженно умиротворённое, возвышенное в своих страданиях, словно они преобразили её.              — Миса не возражает, если Рьюзаки нравится причинять ей боль, — сказала она. — Миса хорошая девушка и сильная. Она может вытерпеть что угодно ради любви.