Свет фонаря

Это похоже на какую-то затяжную шутку, соль которой он ещё не уловил, или слишком долгий сон. Только сны обычно скатываются к кошмару, а в его случае всё пошло иначе: обычное серое, ничем не примечательное видение сначала провалилось в то, что он хотел бы забыть, а потом неожиданно забрезжил свет. Пока не солнца, но ему хватит и света фонаря. Или желтоватой лампы в чужой потрёпанной кухне, что освещает два наполовину полных ведра (вёдра притворяются кружками, но Лен им не верит) и две тарелки с ризотто. Гейл морщится, бормочет себе под нос что-то вроде «слишком много трюфельного масла» и «никогда больше», а Лен ловит на вилку креветку и думает, что это лучшее ризотто в его жизни. Первое, конечно, но вряд ли когда-либо будет вкуснее. И дело, пожалуй, не только в талантах повара того ресторана, название которого он не успел прочитать до того, как Гейл безжалостно смял и выбросил в мусор коробку. Не считая безумия за окном, всё тихо. Только вилки скребут по тарелкам и иногда раздаются не этикетные звуки, с которыми не этикетные губы хлебают горький чёрный чай. На этот раз встать из-за стола полуголодным не получается, едва он заканчивает с ризотто, Гейл вскакивает и опускает перед ним тарелку с уроненным набок большим куском шоколадного торта в шоколадной глазури и шоколадной стружкой по бокам, почти силой всовывает в пальцы чистую вилку и невинно пожимает плечами. Лен улыбается. Лен ест, хотя к шоколаду в целом равнодушен. Торт тоже хорош, как никогда. Это должно быть неправильно. Потому что, ну… Он накидался Тайленолом, который запивал прямо из-под крана, водой, которая перестала быть ржавой, ладно, не вотпрямщас, а целую минуту назад, но всё же. На нём чужая одежда и чужие следы. И если с первой разобраться легко, то вторые придётся носить долго. Некоторые, возможно, всегда. У него голова ещё мокрая, а в лёгких почти наверняка завтра будет свистеть не хуже, чем сейчас за окном. Он в чужой квартире с парнем, которого видит третий или четвёртый – зависит от того, считать ли самый первый – раз в жизни. Ему всё ещё больно делать глубокий вдох, возможно, где-то треснуло ребро (лично он хруста не слышал, но тогда в целом было не до этого), а о том, чтобы сидеть спокойно и ровно, в ближайшие дни можно будет только мечтать. Однако он ест самый шоколадный торт большой вилкой с гнутым зубчиком, Тайленол вроде как начал действовать, а напротив человек, которому, видимо, нравится платить за его комфорт. По крайней мере, именно так это выглядит. Хотя, ладно, сначала, там, под дождём, Лен подумал, что нашёл его кинк. То есть, решил, что у него встаёт на вот таких вот использованных и униженных. И когда позже, уже в ванной, Лен услышал, как Гейл просит не одеваться, он прислонился лбом к холодной мокрой плитке и успел подумать: «Только не это». Но всё было проще. Боже, у него прямо от сердца отлегло при виде мягкой домашней одежды. Теперь за эти мысли немного стыдно. У Гейла мокрые длинные волосы облепили виски и шею, вокруг воротника расползлось тёмное влажное пятно, а сам он, будто ничего не замечая, соскребает с торта глазурь ребром вилки и на несколько мгновений прикрывает глаза, отправляя её в рот. Как о нём вообще можно было такое подумать? Лен оправдывает себя последствиями удара головой, шоком и действием таблеток. Он вообще все реакции собирается на них списать. Когда покончено и с тортом, в кружке остаётся ещё немного чая. Лен собирается расправиться с ним несколькими мелкими глотками, и взгляд вдруг падает на тот самый медицинский справочник, скромно лежащий на краю стола, почти под самым локтем Гейла. Между страниц торчат сероватые листочки, исписанные синей ручкой. Те самые конспекты? Неужели правда готовится в медики? Он спрашивает, а Гейл неожиданно мнётся. – Это скорее для души, – говорит он быстро, пожимая плечами, и встаёт. – Ты закончил? Гейл быстро сваливает всю посуду в раковину и вытягивает из справочника свои исписанные листы. Их много, наверняка больше десяти. Листы остаются на кухонном столе, а справочник Гейл берёт подмышку. Они, очевидно, направляются в гостиную, где Лен спал в прошлый раз, но на полпути приходится остановиться – Гейл забыл про натёкшую с них в коридоре лужу и едва не растянулся на собственном полу. Он невнятно ругается, восстановив равновесие, и стряхивает воду с ноги. – Можешь бросить это где-нибудь в гостиной? – спрашивает он у Лена, протягивая ему книгу. – Куда угодно. Мне нужно протереть пол, пока кто-нибудь из нас не проломил себе голову. Только не ставь, – тут он закатывает глаза с непонятным выражением, – на книжную полку. Лен с готовностью кивает. Справочник тяжёлый, ещё тяжелее, чем выглядит, и всё же нести его в одной руке приятно. Как будто можно на секунду представить, что книга и знания в ней принадлежат ему, а он сам может сделать больше, чем просто поставить её на место. В гостиной стоит книжная полка. По всей логике, справочнику там самое место, но полка совершенно пуста и стоит посреди комнаты. Наверное, Гейл ещё не придумал ей место. Лен проходит мимо. Слева у стены комод с телевизором, свою ношу Лен опускает на свободный угол. В прошлый раз в этой комнате он не особенно осматривался, но в этот глаз цепляется за фотографию. Она без рамки, опирается на пластиковый бок телевизора, практически незаметная со стороны. Поддавшись любопытству, Лен берёт её в руки. На изображении не Гейл. Две девушки стоят, обняв друг друга за плечи и склонив друг к другу головы, та, что слева, придерживает свободной рукой чуть округлившийся живот. А в остальном они одинаковые. Счастливые широкие улыбки, карие глаза, светлые волосы на плечах прямыми прядями, даже одежда похожа – чёрные джинсы и светлые рубашки. Лен переворачивает фото. На обратной стороне женским почерком с завитушками написано: «Для Нэт от Кары», а ниже дата (почти двадцать пять лет назад) и три сердечка. Лен бережно возвращает снимок на место. Одна из близнецов мать Гейла? Или, может, снимок вообще остался от прежних владельцев квартиры? В конце концов, не похоже, что Гейл тут обжился, вполне вероятно, что где-то остаются старые вещи… Несколько секунд он борется с желанием спросить, а потом думает, что, ну, это же нормально? Он нигде не рылся, не совал нос в чужие вещи, фото стояло на виду (ну почти), кто угодно мог увидеть, да и вообще люди спрашивают у людей о фотографиях, фотографии вообще для этого и нужны, он в кино видел и… что вообще он знает о нормальности? Гейл уже знает о нём почти всё, видел его вот буквально час назад в худшем из возможных виде, так какая разница, если он сочтёт его ещё и любопытным? Решив удовлетворить интерес, Лен поворачивается и собирается позвать Гейла, но вдруг замечает кофейный столик. Там стопка книг. А на книгах… Он забывает про любые свои вопросы и бросается к ним, склоняется к корешкам и убеждается: на каждой есть имя Дерека Саммерса. Все шесть его произведений, даже одна из ранних новелл, которая не удостоилась отдельного издания и которая идёт в сборнике с несколькими другими авторами. У Лена сердце колотится так, что ребро болит, он тянется к обложке верхней книги, затем отдёргивает руку и, не доверяя себе, прижимает её к груди второй. – Гейл, – зовёт он. Гейл вскоре появляется в дверях, он всё ещё держит тряпку. – А? – Это… Можно? – спрашивает Лен, подбородком указывая на книги. Отчего-то Гейл кажется смутившимся и нарочито небрежно пожимает плечами. – А, конечно. Я одалживал коллеге, он вернул вчера. Читай, если хочешь, без проблем. – Спасибо! – Этому совету очень хочется последовать. Вот прям схватиться за любую из них, усесться на диване и читать до последнего форзаца. Но ответ Гейла пробуждает вопрос, который Лен у себя даже не подозревал. – А кем ты работаешь, кстати? Гейл хмыкает, отводя взгляд от книг. – Можешь считать, что уже не работаю. Временно. Я в отпуске. Не совсем похоже на ответ, но это объясняет, почему Гейл не спит всю ночь посреди рабочей недели или болтается по магазинам книг в разгар буднего дня. В любом случае, не Лену допытываться, к тому же, у него есть дело поинтереснее. Гейл снова скрывается в коридоре, оттуда доносится влажный шлепок от брошенной на пол мокрой тряпки. Лен садится на диван, подтягивает под себя ногу и какое-то время ёрзает, морщась и игнорируя скрипы пружин, в попытках найти удобное положение, а затем наконец притягивает к себе на колени верхнюю книгу из стопки. Обложка прохладная и гладкая, скользит под пальцами, переливается тёплым желтовато-оранжевым цветом. Некоторое время Лен просто любуется. Он помнит номер страницы, на которой прервался несколько дней назад в книжном, открывает её с первого раза, но листы так и норовят сложиться обратно. Он молча борется с ними, а потом какая-то мысль заставляет недоумённо нахмуриться. Слишком странно… Лен открывает книгу на самом первом форзаце, затем хватает следующую, за ней ещё одну. Ошибки быть не могло, но… Гейл сказал, что это его книги. Их одалживал его коллега. Форзацы хрустят. Каждый из них.