Свет фонаря

Утро начинается с тренькающей музыки у соседей сверху и шаркающих сонных шагов в коридоре. Мэри появляется из-за угла коридора, позёвывая, с запущенной в растрёпанные волосы рукой. Её глаза закрыты, а на плечах болтается одна из его серых футболок. Гейл отрывает взгляд от экрана ноутбука и невольно морщится от жжения. – Ты чего подорвалась? – спрашивает он. – Кошмар приснился? Мэри разлепляет веки и недоумённо хмурится. – Девять утра, – говорит она хриплым со сна голосом. – Ты что, не ложился? Гейл смотрит в угол экрана и тупо моргает несколько раз. Девять часов три минуты. Вот чёрт. Хотел же лечь хотя бы в пять… Видимо, на его лице отражается что-то, потому что Мэри фыркает и похлопывает его по плечу. – Пока я в душе, сваришь кофе? А я выйду и займусь завтраком. Когда за ней закрывается дверь ванной и раздаётся шум воды, Гейл сидит, прижав ладони к глазам. Жжение усиливается, как будто он попал в песчаную бурю или… или всю ночь пялился в светящийся экран ноутбука, да. Гейл тяжело вздыхает и наконец отрывается от стула. Непонятно, что при этом скрипит больше: старые доски или его суставы, ахуевшие от восьми с лишним часов в одном положении. В этот раз бессонная ночь сказывается сильнее, чем обычно. Сначала он долго тупит посреди кухни, забыв, в каком шкафчике стоит джезве, а потом путает белый бумажный пакет с чёрным и едва не добавляет к молотым кофейным зёрнам какао вместо коричневого сахара. Немного подумав, Гейл щедро сыплет ещё одну ложку кофе и водружает всё это на плиту. А потом добавляет воды. В холодильнике сливок только на одного, и Гейл льёт их в чашку Мэри. Для него сейчас всё равно нет ничего лучше, чем крепкий чёрный, чтобы каждую клетку тела передёрнуло от кофеина. Ему ещё нужно пережить разговор. Щепотка сахара только подчеркнула чёрную горечь. Гейл делает мелкий глоток и морщится, стоя перед окном. Из него льётся холодный серый свет, а с неба снова падают маленькие белые искорки. Сверху снова доносятся приглушённая музыка. Голос Меркьюри не очень сочетается с видом из окна, но это даже забавно. Мэри выходит из ванной ещё четыре глотка спустя. Выглядит куда более бодрой и улыбается, разложив на плечах полотенце, чтобы не намочить воротник футболки. Она подходит к Гейлу, и он тянет руку для объятий, но она первым делом стаскивает с его волос резинку и пропускает их между пальцами с задумчивым видом, перетирает тоненькую прядь в подушечках большого и указательного. – Ты чего? – спрашивает он. – Твой шампунь. Тот, что стоит в ванной. Ты давно им пользуешься? Гейл снова зависает с долгим протяжным «э-э-э» на губах. – Не знаю. Полгода? Может, больше? Откуда я помню? Грейпфрутовый шампунь Мэри когда-то давно притащила и поставила на полку в его ванной. С тех пор Гейл просто находил знакомую упаковку в магазине, бросал её в корзину и всё. Мэри закатывает глаза. – У тебя волосы суше стали. Тут вода жёстче, чем у нас дома, нужен другой шампунь. Сам справишься? – И тут же продолжила, заметив пустоту в его взгляде. – Хорошо, я подберу и пришлю тебе фото флакона, купи себе такой. И кондиционер, твой закончился. Он кивает несколько раз, совершенно неуверенный, что её слова задержатся в сознании хотя бы на десять минут. Впрочем, Мэри не даст забыть. Иногда он сомневается, кто из них на самом деле заботится о другом в последние пять лет. Или двадцать. Она толкает его обратно за стол, глотает кофе из своей кружки, довольно щурится и открывает холодильник. Гейл чувствует себя немного пьяным: в голове чуть-чуть шумит, сознание затормаживает и хочется улыбаться. Особенно глядя на то, как Мэри порхает по кухне, гремит посудой и тихонько подпевая We are the Champions, звучащей сверху. В какое-то мгновение пропадает старая обшарпанная кухня, квартира, весь район, и они будто снова у себя дома. Иллюзия усиливается, когда в воздухе начинает течь волшебный аромат завтрака. – Сковородки отстой, – ворчит Мэри, отскребая лопаткой нижний слой в свою тарелку. – Почему не купишь новые? Самому же жить тут. Гейл не отвечает – слишком занят смакованием. Конечно, он скучал по всей Мэри целиком, но особенно – по её еде. Не по всей, только по завтракам. Лишь господь знал, как он её проектировал, но кулинарный талант у неё работал только до двенадцати дня. Зато всё, что успевало приготовиться до этого времени, на вкус получалось божественно, даже если это всего лишь жареные с беконом яйца и тосты с маслом. – Ты лучшая на свете, – говорит Гейл, невольно улыбаясь, как довольный кот. – Пользуйся, пока можешь. Тёплый хлеб хрустит, а желток идеальной консистенции медленно растекается по тарелке, как солнечный зайчик, и утро становится немного лучше. Мэри ухмыляется и садится напротив, подпихнув ему под руку вилку. – Итак, – начинает Гейл, словно продолжает прерванный ранее разговор, – вчерашний вечер. Почему ты мне не позвонила? – Не знаю. Не подумала. – А если бы меня не было дома? – Разве такое возможно? – хмыкает Мэри, хрустя своим тостом. – Ну ладно. В крайнем случае подождала бы десять минут на лестнице, пока ты куришь. – Именно вчера вечером ждать пришлось бы дольше. Мы с Леном вообще-то в кино собирались. Брови Мэри вскидываются вверх. – Прошу прощения? Вау. И как фильм? – Мы не дошли, – кратко отвечает Гейл. Рассказывать всю историю целиком, конечно, он не собирается. К счастью, Мэри не просит подробностей. – Так что, считай, тебе повезло. Но в следующий раз звони, пожалуйста. Я не хочу думать, что пока я где-то развлекаюсь, ты ревёшь у моей двери. – Ладно-ладно, я поняла. А как фильм-то называется? Гейл морщится. – Не помню. Какая-то комедия на французском. Вилка выпадает у Мэри изо рта вместе с кусочком яйца и со звоном падает на тарелку. Она даже не обращает внимания на полоску желтка, протянувшуюся от уголка губы по подбородку. Гейл, сохраняя невозмутимость на лице, встаёт и подаёт ей салфетки, спиной чувствуя следующий за собой взгляд. – Так он тебе нравится?! – восклицает Мэри, когда он садится обратно. – Что? С чего блять ты… – Ты не смотришь французские фильмы. С тех пор, как… Мэри не договаривает, осекается, вдруг сникнув и опустив глаза. Гейл делает глоток кофе и наконец-то не чувствует его горечь. Она не договорила, но память уже потревожена. Мама. Мама, которая учила французский всю жизнь, которая с лёгкой подачи отца праздновала в Париже медовый месяц и каждый день рождения, начиная с двадцати четырёх лет, и которая всё равно так и не научилась выговаривать звук «р’» правильно, обожала устраивать семейные просмотры фильмов с Пьером Ришаром. Последний такой был пять с лишним лет назад, за четыре дня до аварии, оборвавшей две жизни и разрушившей ещё две. Три, на самом деле, но отец ни за что в это не признается. Они с Мэри одновременно тянут друг другу руки в утешающем жесте, переплетают пальцы, пожимают зеркально, выдыхают. – Он тебе нравится, – повторяет Мэри мягче, но с той же убеждённостью. – Ты мне не говорил. – Мы не будем это обсуждать, – категорично качает головой Гейл, краснея против воли. – И не пытайся уйти с темы. Что вчера случилось? По лицу видит – теперь, сегодня, в свете холодного утра и в запахе кофе, за семейным разговором за шатким столом, ей хочется отмахнуться и ответить «ничего особенного». Но из-за «ничего особенного» через полгорода в слезах не едут, они оба это понимают. – Из страшного и непоправимого – ничего. Правда, не смотри так. Я просто… немного устала, переоценила себя. Небольшие проблемы с парнем. Уже бывшим. Почти. Теперь вилку роняет Гейл. Не плюётся едой, конечно, но чертовски близко к этому. – У тебя есть… был… есть… да блять! Какого чёрта я не знал об этом? – Да там… – Мэри стонет и тянет себя за волосы на затылке, качает головой. – Это изначально была не очень хорошая идея. Не знаю, о чём я думала… В общем, сейчас он немного меня достаёт. Но я это решу, не волнуйся. У Гейла зубы скрипят не хуже вилки по многострадальному дну старой сковородки, а на дешёвом алюминии, из которого когда-то делали вилки, наверняка останется мятый след. – Кто он? – выдавил он сквозь гнев и зубы. – И как именно достаёт. – Да там… он пытается меня вернуть. Ходит следом, звонит-пишет с левых номеров, а ещё у него есть пара фото, которые не должны всплыть, но я… – Кто. Он. Блять. Такой, – раздельно спрашивает Гейл, прилагая все моральные силы к тому, чтобы оставаться на месте и не орать. А потом вдруг вспоминает тот странный день, когда отец отправил его «прогуляться», чтобы проверить, кто за ним следит и за ним ли. – Так это за тобой тогда какой-то мудак следил, а не за мной! – Да, твой папа согласился, что тебе лучше не говорить. Но ещё он сказал, что обязательно будет присматривать за мной со стороны, чтобы ничего не случилось! – быстро добавляет Мэри, едва видит его лицо. Несколько секунд Гейл видит, раскрыв рот и не в силах ни вдохнуть, ни сказать сколько-нибудь осмысленное слово. Вот он идиот, господи боже! Взял и поверил, когда ему перезвонили в тот вечер со словами «это была ошибка, всё нормально»! – То есть мой отец в курсе? Он, а не я, да? Скажи мне, кто этот урод такой, и, клянусь, он отвалит от тебя в ту же секунду. – Вот поэтому мы тебе и не сказали. Я взрослая девочка, сама справлюсь. Просто… У Гейла не хватает слов на это заявление. Он отодвигает на две трети пустую тарелку, разом потеряв аппетит, допивает двумя глотками кофе. А потом снова подаётся вперёд, не оставляя попытки достучаться до этой упрямой и глупой головы, обрамлённой наполовину высохшими волосами. – Взрослые девочки не обязаны справляться со всем сами, ты в курсе? Они могут просить о помощи. – А могут и не просить, ты в курсе? И вообще, разве не ты меня учил, что взрослые мальчики должны слышать и уважать, когда взрослые девочки говорят «нет»? Вот сейчас он точно не имеет слов, чтобы описать то, что происходит под черепушкой. Встаёт рывком, отвратительно скрежетнув стулом по полу, мечется на два шага в сторону (упирается в плиту) и обратно, громко пыхтит от возмущения и несколько раз порывается разразиться гневной тирадой, но каждый раз замолкает. Чёрт возьми! Мэри следит за всеми его хаотическими движениями и порывами, меланхолически выгнув бровь и продолжая завтрак. К тому моменту, когда воздух перестаёт выходить из его лёгких со звуковым сопровождением, она успевает доесть яичницу и деловито промокнуть остатки растёкшегося желтка кусочком тоста. В конце концов Гейл падает обратно на стул. – Извини. Ты права. Просто я… боже, я безумно за тебя переживаю. – Это ты меня извини. Я так ворвалась вчера, заставила переживать… Мне нужно было утешение, и ты его дал. Спасибо. – Она улыбается сначала мило, но в следующую секунду не удерживается и расплывается в ухмылке. – И извини, что испортила свидание. Помоешь посуду? – Да ты… Но Мэри, по-детски хихикая себе под нос, уже скрывается в коридоре. Гейл смотрит ей вслед и качает головой. И всё-таки он скучал по таким взбалмошным вкусным утрам. Он моет посуду, зевая и то и дело протирая глаза влажными руками, и лишь чудом эти руки в эти моменты не оказываются мыльными, а затем, зажав ноутбук подмышкой, шаркает в гостиную и тяжело, как натуральный старик, садится на диван. Он собирается только немного посидеть, потому что спать нельзя, только немного посидеть, дать отдохнуть ноющим глазам, а потом заняться чем полезным. Дать Мэри почитать те пять страниц, что вышли за эту ночь, или предложить ей поискать в старом хламе бумажные фотоальбомы, приблизиться к которым в одиночку у него никак не хватит духу… Его будит внезапный толчок в ногу. Гейл вздрагивает и резко садится прямо, отрывая спину от спинки дивана. Мэри, полностью одетая и гладко причёсанная, стоит рядом и снова бесцеремонно пинает его в голень, указывает куда-то вперёд. – Это, боюсь спросить, – говорит она, – что такое? Гейл следит за её пальцем и сразу мрачнеет. Вот как объяснить? – Книжная полка, – бурчит он, разминая шею. – Просто делай вид, что её нет. Мэри кивает несколько раз с сомнением в его психическом здоровье в глазах, но спор не начинает. Садится рядом, а потом резко падает в сторону, оказываясь головой на его коленях. Гейл закатывает глаза, но не возражает, улыбается. Он даже не понимал, ему не хватало внезапных вторжений в личное пространство. Лен… не такой. Лен робкий и даже пугливый, и Лен если и тянулся, то только к ширинке, а это совсем не то, с чего Гейл хотел начать. То есть, может быть… Ох. Он раздражённо машет головой в сторону, недовольно поджимает губы. Мэри смеётся, глядя на него снизу вверх, поднимает руку и тычет пальцем в то место на щеке, где должна быть ямочка. Тычет до тех пор, пока Гейл не сдаётся, и ямочка не появляется. – И после этого ты отрицаешь, что он тебе нравится. – Она устраивается поудобнее и потягивается, явно собираясь задержаться в таком положении. – Я же вижу твоё лицо. Нра-а-вится. – Я этого не отрицал, – бурчит Гейл и тут же спохватывается. – Мы не будем это обсуждать. – Ага-да, конечно. У вас типа взаимно или как? Ему хочется поддеть её тем, что вот она-то ничего не рассказывала, но вовремя вспоминает, что она вообще-то и не должна. Вопрос выбора. У него тоже есть выбор. И, лениво перебирая пальцами светлые волосы и разрушая идеальность пробора, Гейл медленно говорит: – Я вчера тебе сказал: мы друзья. Или что-то вроде того. – Но он в твоей лиге? Гейл фыркает и иронично выгибает бровь в ответ на выбор термина, но Мэри, ничуть не смутившись, прямо смотрит в ответ. Он думает обо всём, что успел узнать о Лене. Конечно, выбор, кхм, профессии ни о чём не говорит, но… – Я думаю, да, – говорит Гейл и тут же получает тычок в рёбра. – Ну и почему, спрашивается… – Её глаза вдруг расширяются, она садится и смотрит на него немного виновато и удивлённо. – А он знает про меня или нет? – Э-э-э… ну я же вас представил вчера. Мэри почему-то стонет, взявшись за голову и прикрыв глаза. – Ты упоминал, что у тебя есть сестра, дурень? Давай, напряги память! – Вроде бы нет. Да и причём вообще?.. – Да притом, что он почти наверняка решил, что я твоя девушка! – Гейл, признаться, чувствует себя немного сбитым с толку. Потому что… бога ради, кто мог такое подумать? Мэри смотрит на него, видит и принимается объяснять. – Так многие думают, когда видят нас впервые. Мы тактильные, забыл? И я называю тебя «котик». Боже, я правда всё испортила! Позвони ему срочно и пригласи на обед, я представлюсь ему нормально. Гейл думает, что это хорошая идея, особенно если Лен и в этот раз оказался таким же мнительным, как обычно, сомневаться в чём практически не приходилось. И он даже тянется поначалу к карману, в котором может быть телефон, а потом вспоминает, прикрывает глаза и матерится вслух. – Я опять забыл взять его номер, – бормочет он бессильно. – Ты… Ладно. Найди его и обязательно пригласи. Обед или ужин, неважно, я приеду когда угодно. Ему понравится паста? Или лучше стейки? Или… Когда-то давно, ещё в школе, когда Гейл был в старших классах, одна из девушек на год младше попросила Мэри их «свести». Мэри всегда очень ответственно относилась ко всем поручениям, а та девочка ей ещё и почему-то нравилась, и взялась за дело основательно. Гейл месяц не знал, куда деться, потому что новоиспечённые подружки караулили его буквально везде: в коридорах возле классов, у шкафчиков, в магазине у дома и даже в его собственной спальне с «ой, извини, я просто хотела показать Еве карточки, у тебя же много». В конце концов пришлось признаться, что с начала семестра он вроде как встречается с парнем из математического кружка. Во время разговора пришлось здорово понервничать, потому что, ну, беседу об ориентации они как-то пропустили. Но Мэри посмотрела на него совершенно серьёзно, пожала плечами и сказала: «Если он нравится тебе, он нравится и мне», и у него отлегло от сердца. Если честно, никто и никогда не поддерживал его лучше, чем Мэри, а она даже не прикладывала никаких усилий. Он снова вспоминает об этом сейчас, когда она самозабвенно перечисляет блюда, блестит глазами и уже планирует, что надеть и что рассказать про «маленького Гейла», хотя видела Лена всего раз в жизни и уж точно не успела его узнать. От избытка чувств он прерывает её размышления, протянув руку и притянув её к себе. Мэри фыркает и смеётся ему в шею, отвечает крепко. – Мне слишком с тобой повезло. Я тебя очень люблю. Мэри мило смущается, фыркает, пытаясь это скрыть, роняет голову ему на плечо, его окутывает аромат грейпфрутового шампуня. Они сидят ещё какое-то время, в едва достаточном сером свете, в тишине, внезапно наступившей после выключения соседской музыки. Гейл задумчиво касается своих волос, пропускает между пальцев. Неужели правда стали хуже? Он не чувствует разницы, но и не сказать, что он в принципе уделяет им много внимания. Мэри тихо, будто в библиотеке или среди ночи, рассказывает о колледже, о своих подружках, занятиях и домашках, и её голос полон настоящего удовольствия. Гейл слушает внимательно, но молча – он совсем ничего не понимает в пиаре – и только иногда вставляет немногословные реплики, рассеянно пальцем узоры на её пушистом голубом плече. Потом она спрашивает о том, как дела у него. Гейл не сразу понимает, что ответить. Вообще о вчерашнем вышел бы нормальный такой рассказ: Мэри наверняка оценила бы то, как ему впервые в жизни пришлось использовать имя дяди Сэма в своих интересах. Ну, не только имя, да. Но что поделать, если эти двое недо-полицейских так напирали, а у него в галерее телефона – ну вот по чистому совпадению! – оказалась фотография, на которой глава полицейского департамента города, в нелепой гавайской рубашке и улыбке до ушей, обнимает своего племянника на выпускном из старшей школы? Рассказывать это Гейл, конечно, не собирается, поэтому легонько пожимает плечами и бормочет что-то нейтральное. О том, как научился заново выходить из дома, гулять, о том, в каком из местных ресторанов вкуснее блюда навынос и в конце концов всё же открывает на ноутбуке текстовый файл. – Супер, мне нравится, – отзывается она с видом знатока. – Это всё? – Да. Пока. – Ты вообще в курсе, что твой отпуск закончился пять дней назад? Эммерс звонил мне вчера. Тебя пока не дёргает, надеется, что сам очнёшься, но его терпение не безгранично. Гейл сдавленно стонет, роняя лицо в руки. О сроках он совершенно забыл, как всегда. Однажды Эммерсу надоест это терпеть, и он его вышибет, ей-богу. Вообще удивительно, как он терпит его столько времени, с таким-то отношением к делу. – Судя по его голосу, у тебя есть ещё дня три. Гейл смотрит на неё, медленно расплывается в своей лучшей медовой улыбке и клонит голову вправо. Первые мгновения Мэри недоумённо морщит лоб, потом понимает, поднимает руки, открещиваясь от его взгляда. – Нет. Не-е-ет, – тянет она, прекрасно поняв невысказанную просьбу. – Чёрт, ладно, хорошо. Я позвоню. У тебя будет неделя. Делай что хочешь, только сделай так, чтобы на меня потом не сыпались упрёки и претензии. Гейл довольно хмыкает. – Спасибо! Ты лучший агент на свете! – Знаю, – бурчит она, – когда получу диплом, тебе придётся повысить мне зарплату. Раза в четыре, думаю, будет нормально.