На перекрёстке миров

      Однажды, когда я был на работе, мне позвонили: — Здравствуйте, господин Бан? Это офицер полиции Чо Убин, — услышал я на том конце, чему сильно удивился, зачем полиция могла мне звонить. — Скажите, вам знакома Ким Субин? — Да, это моя жена, — ответил я, еле сдерживая дрожь в голосе. — Тогда вам нужно приехать в центральную больницу. Госпожа Ким попала в аварию… — дальше я уже не слушал, сразу сорвавшись в больницу. Моя Субин, моя Исоль, что случилось… Множество вопросов крутилось в моей голове, пока не добрался до больницы. На стойке регистрации девушка сказала, что идёт операция, и я должен оформить документы и оплатить. Я механически заполнил все бумаги, расписался, где нужно, заплатил, не понимая, что происходит. Всё вокруг казалось размытым и далёким. Слова девушки на стойке регистрации были как отдалённое эхо, её движения казались нереальными. Я смотрел на заполненные формы и видел только размытые очертания букв и цифр. Мозг отказывался обрабатывать информацию, понимая, что всё это происходит на самом деле, как будто наблюдал за происходящим со стороны, не веря, что это моя жизнь, что это происходит именно со мной. Потом появился врач, уставший и взволнованный. Его слова о кесаревом сечении прозвучали как приговор. Я как будто на автомате кивнул, подписал бумагу, разрешая эту срочную операцию, но в душе кричал от страха и отчаяния. «Спасите их… Спасите моих девочек», — вот единственное, что билось в моей голове, когда ставил подпись. Я не мог ни о чём думать, не мог ни о чём говорить, кроме этого. Мне хотелось бежать в операционную, взять Субин за руку и сказать, что всё будет хорошо, но я понимал, что бессилен и должен ждать. Врач быстро ушёл, оставив меня одного в этом пустом пространстве приёмного покоя. Я сел на ближайшую скамью и уставился в пол, не видя ничего перед собой. В горле стоял ком, от которого трудно дышать. Пытался понять, что произошло, но в голове был лишь хаос из обрывочных мыслей и страшных предположений. Я прокручивал в голове последние дни, вспоминал, как Субин улыбалась, как мы мечтали о нашей Исоль, и от этого становилось ещё больнее. Не понимал, как такое могло произойти. Как это вообще возможно? Почему именно с нами? Время тянулось бесконечно. Каждая минута казалась вечностью. Я не мог оставаться на месте, встал и начал бесцельно ходить по коридору, словно это могло как-то ускорить ход событий. То и дело смотрел на часы, но стрелки казались неподвижными. Заглядывал в лица проходящих мимо людей, словно в них мог найти ответ или хоть какую-то надежду. Не понимал, что происходит, не понимал, как это могло случиться. Я начал молиться. Молился так, как не молился никогда прежде. Просил Бога о чуде, просил, чтобы с Субин и Исоль всё было хорошо. Обещал всё на свете, лишь бы они выжили. Был готов отдать всё, что у меня есть, лишь бы увидеть их, увидеть их улыбки, услышать их голоса. Никогда не был особенно набожным, но в тот момент, в этом холодном коридоре больницы, готов был поверить во всё на свете, лишь бы спасти их. Не заметил, как ко мне подошла Ханна. Она молча обняла меня, и я почувствовал, как меня накрыла новая волна отчаяния. Она приехала так быстро. Кто ей сказал? Родители? Как они? Я знал, что Ханна будет рядом, она всегда поддерживала меня во всех бедах, но сейчас не был уверен, что смогу выдержать это. Её присутствие одновременно успокаивало и усиливало мою боль. Она ничего не говорила, просто сидела рядом, и этого было достаточно, чтобы не сойти с ума от одиночества.       Мы сидели молча, и каждый думал о своём, и каждый надеялся на лучшее. В коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь тихим стуком наших сердец и редкими шагами медперсонала. Я знал, что должен быть сильным, что должен поддерживать Ханну, но сам чувствовал себя совершенно разбитым.       Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем из операционной вышел врач. Я вскочил, как ужаленный, и бросился к нему. Мои глаза, полные отчаяния, смотрели на него с немым вопросом. «Как они? Что с ними?» — я не мог вымолвить ни слова, мои губы дрожали, а сердце бешено колотилось.       — Ваша дочь родилась здоровой, скоро вас проведут к ней, — сказал врач, и слезы хлынули из моих глаз. — А моя жена? Как она?       — Боюсь, что не могу ничего обещать, травма слишком серьезная. Мы сделали все, что могли. Остаётся только ждать.       Слова врача прозвучали как гром среди ясного неба. С одной стороны — радость, что моя дочь жива и здорова. С другой — леденящий ужас от неопределенности, которая висела над Субин. Мои ноги подкосились, и я бы упал, если бы Ханна не успела меня подхватить.        Слезы катились градом, но теперь это были слёзы не только от страха, но и от переполняющих меня противоречивых чувств. Моя дочь жива, моя маленькая Исоль. Но что с Субин?       Я снова сел на скамью, стараясь отдышаться. Радость от новости о дочери казалась неполной, словно несла в себе отравленную пилюлю. «Травма слишком серьезная… Остается только ждать,» — эти слова, словно эхо, повторялись в моей голове. Чувствовал себя совершенно разбитым. Моя любовь, моя жизнь, моя Субин… Она там, борется за жизнь, а я ничего не могу сделать.       — Идем, — прошептала Ханна, мягко погладив меня по плечу, — тебе нужно увидеть Исоль.       Я кивнул, чувствуя, что не могу отказаться от встречи с дочерью. Она мой якорь, моя надежда. Я вытер слезы и, собрав остатки сил, встал на ноги, готовясь к встрече с моей дочерью, с той, ради которой буду жить дальше, пока Субин не очнётся. Исоль… моя маленькая Исоль.       Медсестра провела нас в палату для новорожденных. Там, в маленьком кювезе, лежало крошечное создание, такое беззащитное и такое прекрасное. Моя Исоль. При виде нее меня снова накрыла волна слез, но на этот раз это были слезы счастья. Она была здесь, она дышала, она жила.       Я осторожно взял ее на руки, боясь пошевелиться. Она была такой маленькой, что я боялся сделать ей больно. Исоль была моей маленькой копией: те же раскосые глаза, тот же вздернутый носик.       Даже волосы, хоть и редкие, были светлыми, как у меня. Я не мог на неё насмотреться. В этот момент я понял, что у меня появилась еще одна причина жить, еще одна любовь всей моей жизни. Исоль мирно спала, не подозревая о том, какая трагедия произошла в день её рождения, не зная, что её мама сейчас борется за свою жизнь.       — Она такая красивая, — прошептала Ханна, стоя рядом и тоже не сводя глаз с малышки. — Твоя копия, Чан.       Я кивнул, не в силах говорить. Всё, что я мог, это смотреть на мою дочь и молиться, чтобы Субин поправилась. Я должен быть сильным ради них обеих. Я должен быть рядом, когда они во мне нуждаются. Я должен сделать всё, чтобы они были счастливы.       Я подумал о родителях Субин. Как им сейчас тяжело на Чеджу, вдали от дочери и внучки, беспомощно ожидающих новостей. Ханна, должно быть, позвонила им сразу же, как узнала об аварии. Им, наверное, не терпится примчаться сюда, но это займет время.       Мы провели в палате около часа. Я держал Исоль на руках, пел ей тихие колыбельные, рассказывал, как сильно мы с мамой её ждали. Я рассказывал ей о Субин, о том, какая она замечательная, как сильно я её люблю.       Я говорил Исоль, что её мама обязательно поправится, и мы все будем вместе, будем счастливой семьей, как и мечтали. Ханна сидела рядом, поддерживая меня своим молчаливым присутствием. Я был благодарен ей за то, что она была рядом, за то, что помогала мне пережить этот кошмар.       Потом пришла медсестра и сказала, что Исоль нужно покормить. Скрепя сердце, я отдал свою малышку, пообещав, что скоро вернусь.       Мы вышли из палаты, оставив Исоль под присмотром врачей. Я чувствовал себя опустошённым, но в то же время полным решимости бороться за моих девочек. Я должен был вернуться к Субин, я должен был быть рядом с ней.       — Как ты думаешь, что произошло? — спросил я у Ханны, когда мы шли по коридору, — полиция что-нибудь говорила?       Ханна покачала головой:       — Я не знаю подробностей. Мне позвонили с номера Субин, наверное, кто-то из медперсонала, они были в шоке, ничего толком не объяснили. Сказали только, что авария, что Субин в больнице. Я сразу же примчалась сюда.       Я попытался вспомнить, говорила ли Субин, куда собиралась ехать. Кажется, она упоминала, что хотела заехать в магазин за продуктами и, возможно, встретиться с подругой. Но я не мог вспомнить точно.       — Надо узнать в полиции, что случилось, — сказал я, — я не могу сидеть здесь, ничего не зная.       — Я съезжу с тобой, — сразу же предложила Ханна. — Вместе мы со всем разберемся.       Я был благодарен Ханне за её поддержку. Я не знал, что бы я без неё делал. Вместе мы вышли из больницы и направились к полицейскому участку, чтобы узнать подробности аварии. Я должен был знать, что произошло с моей Субин.       В полицейском участке было шумно и суетливо. Дежурный офицер, выслушав нас, попросил подождать. Через несколько минут к нам вышел высокий мужчина в форме — офицер Чо Убин, тот самый, что звонил мне ранее. Его лицо было серьёзным и уставшим.       — Господин Бан, я понимаю ваше состояние, — начал он, — мы делаем всё возможное, чтобы разобраться в случившемся. Предварительно, авария произошла по вине мотоциклиста. Он выехал на перекрёсток на запрещающий сигнал светофора и врезался в машину вашей жены.       У меня перехватило дыхание. Значит, Субин не виновата… Но от этого не легче.       — Мотоциклист врезался в машину со стороны водительского сиденья, — продолжил офицер Чо, заметив мой взгляд. — Ваша жена была за рулём, поэтому она получила такие серьёзные травмы. Удар пришёлся именно на её сторону.       Меня словно ударили под дых. Картинка аварии встала перед глазами: искорёженный металл, крики, кровь… Моя Субин, моя хрупкая Субин, оказалась в самом эпицентре этого кошмара.       — Мотоциклист… Он погиб на месте, — тихо добавил офицер, опуская глаза.       Эта новость вызвала во мне смешанные чувства. С одной стороны, я чувствовал облегчение, что Субин не виновата в аварии, с другой — тяжесть от осознания, что кто-то погиб.       Пусть он и был виновником, но чья-то жизнь оборвалась. И эта оборвавшаяся жизнь стала причиной того, что моя жена сейчас между жизнью и смертью.       — Мы ведём расследование, опрашиваем свидетелей, изучаем записи с камер видеонаблюдения, — продолжал офицер Чо, — вам нужно будет дать показания, но это позже, когда вам будет удобно. Сейчас главное — ваша жена и дочь.       Я кивнул, не в силах говорить. В голове был туман. Вина мотоциклиста не уменьшала боль, не гарантировала, что Субин поправится.       — Спасибо, офицер, — выдавил я из себя, — мы будем ждать новостей.       — Я сообщу вам, если появится новая информация, — пообещал офицер Чо. — Держитесь.       Мы с Ханной вышли из участка. На улице было холодно, но я не чувствовал этого. Все мои мысли были о Субин.       — Нам нужно вернуться в больницу, — сказал я Ханне, — я должен быть рядом с ней.       Ханна молча кивнула и взяла меня под руку. Мы молча пошли обратно, каждый погружённый в свои мысли. Теперь я знал, что произошло, но вопросов меньше не стало. Сможет ли Субин поправиться? Как авария повлияет на её здоровье? Как я скажу Исоль, что её маму чуть не убил лихач на мотоцикле?       Шли дни, медленно и мучительно, складываясь в недели. Я практически поселился в больнице, разрываясь между палатой Субин и редкими поездками домой, чтобы хоть немного поспать. Прилетела мама Субин, и её присутствие стало для меня огромной поддержкой. Она сменяла меня у постели дочери, когда мне нужно было срочно ехать в офис, чтобы закрыть горящие дедлайны. Работа казалась чем-то далёким и нереальным, но я понимал, что не могу её бросить, особенно сейчас, когда нам так нужны деньги.       Прошло уже две недели, но Субин так и не пришла в себя. Она впала в кому. Каждый день я приходил к ней, садился рядом, брал её за руку и рассказывал обо всём на свете: о погоде, о новостях, о том, как растёт Исоль.        Я включал её любимую музыку, читал ей вслух книги, которые она любила. Я умолял её вернуться, обещал, что всё будет хорошо, что мы справимся. Но она молчала. Её молчание было оглушающим, оно давило, лишало сил.       Врачи лишь разводили руками, повторяя, что нужно ждать и надеяться. Они говорили, что состояние Субин стабильно тяжёлое, что мозг сильно пострадал, но шанс на выздоровление есть. Каждый день я цеплялся за этот шанс, как за соломинку, но с каждым днём надежда таяла.       Самым тяжёлым решением было отправить Исоль в Австралию с моей мамой. Мама Субин, обессиленная горем, всё время проводила у постели дочери, а я разрывался между больницей, работой и новорожденной малышкой. Я понял, что не справляюсь, что Исоль нужна забота и внимание, которые я, в своём нынешнем состоянии, не мог ей дать.        Моя мама, слава богу, сразу же согласилась прилететь и забрать внучку. Расставание с Исоль стало ещё одним ударом. Я чувствовал себя предателем, отправляя свою кроху за тысячи километров, но понимал, что так будет лучше для неё. Теперь я мог полностью сосредоточиться на Субин, не отвлекаясь ни на что другое.       Каждый вечер, перед тем как уйти из больницы, я подолгу стоял у её кровати. Я смотрел на её бледное лицо, на трубки и провода, которыми она была опутана, и молился. Молился всем богам, которых знал, просил их о чуде. Я обещал, что буду самым лучшим мужем и отцом на свете, только бы Субин очнулась.       Однажды я не выдержал. Упав на колени у её кровати, я зарыдал, как ребёнок. Я выплакал всю боль, всё отчаяние, что накопилось у меня внутри за эти недели. Я умолял Субин вернуться, говорил, что не вынесу, если потеряю её.       — Пожалуйста, Субин, — шептал я сквозь слёзы, — пожалуйста, вернись ко мне. Ты нужна мне, ты нужна Исоль. Мы ждём тебя. Мы любим тебя. Пожалуйста, не оставляй нас.       Я не знал, слышит ли она меня. Но я должен был верить, что слышит. Я должен был верить, что она чувствует мою любовь, мою боль, моё отчаяние. Я должен был верить, что она борется. И что она победит.