На перекрёстке миров

      Прошло два года. Два долгих, мучительных года, наполненных болью, надеждой и отчаянием. Я жил в каком-то бесконечном кошмарном сне, разрываясь между больничной палатой Субин, ненавистной работой, ставшей единственным источником дохода, и редкими, выматывающими поездками в Австралию, чтобы увидеть Исоль. Дочь росла без матери, а я с каждым днем всё больше отдалялся от неё, опутанный виной и горем.       Каждый мой визит к Субин был похож на предыдущий. Я садился рядом с её кроватью, брал её безжизненную руку в свою, рассказывал о новостях, о дочери, о своих чувствах. Я умолял её вернуться, обещал, что всё будет хорошо, но она продолжала молчать, погружённая в свой безмолвный мир.       Врачи по-прежнему не давали никаких прогнозов, лишь советовали ждать и надеяться. Но надежда с каждым днём становилась всё призрачнее.       И вот, однажды, когда измученный бессонными ночами и бесконечным стрессом, я провалился в тяжёлый сон прямо у постели Субин, произошло то, чего я так долго ждал и чего одновременно боялся.       Я почувствовал слабое шевеление. Её рука, которую я сжимал в своей, дрогнула. Я мгновенно проснулся, подскочил к ней, не веря своим глазам.       Субин медленно открывала глаза. Её взгляд, мутный и расфокусированный, блуждал по палате, пока, наконец, не остановился на мне. Я затаил дыхание, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое пробуждение.       — Субин, родная, любимая, — прошептал, не в силах сдержать слёзы радости. Я наклонился к ней, покрывая её лицо поцелуями, вкладывая в них всю свою любовь, всю боль, всё отчаяние, накопившееся за эти два года. — Ты вернулась! Ты вернулась ко мне!       Но она слабо оттолкнула меня. В её глазах не было ни узнавания, ни радости. Только испуг и непонимание.       — Кто вы? — спросила она хриплым, надтреснутым голосом, и эти два слова разбили моё сердце на миллион осколков.       Мир рухнул. Всё, на что я надеялся, всё, ради чего я жил эти два года, разбилось вдребезги от этого простого вопроса.       Я застыл, не в силах вымолвить ни слова. В голове пульсировала только одна мысль: «Она меня не помнит. Она не знает, кто я.»       Субин смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными страха. В них я видел отражение человека, который пробудился в незнакомом месте, рядом с незнакомым человеком, не понимая, кто он и что произошло.       — Субин… — выдавил я из себя, — это я… Чан… Твой муж…       Она нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить, но, казалось, каждое слово причиняло ей боль.       — Муж? — переспросила она, и в её голосе прозвучало сомнение. — Я… Я не помню…       В палату вошла медсестра, привлеченная моим взволнованным голосом. Увидев, что Субин очнулась, она ахнула и бросилась к ней, проверяя её состояние.       Я отступил назад, оглушенный, разбитый, не зная, что делать. Два года борьбы, два года надежды, и все ради этого? Чтобы она очнулась и не узнала меня?       Меня буквально выставили из палаты, как нашкодившего мальчишку. Врачи, обеспокоенные состоянием Субин, твердили, что ей нужен покой, что любые волнения сейчас противопоказаны.       Мне же хотелось кричать, хотелось объяснить им, что я — не источник волнений, а её муж, человек, который ждал её пробуждения два долгих года! Но я сдержался, понимая, что врачам сейчас виднее. Обещали, что завтра я смогу с ней увидеться.       Подавленный и совершенно ошарашенный, я вышел из больницы. Ноги сами понесли меня к телефону-автомату. Нужно было срочно позвонить маме, сообщить радостную, но в то же время горькую новость.       — Мам, Субин очнулась! — выпалил я, как только услышал её голос на другом конце провода. — Приезжай, пожалуйста, как можно скорее. Привези Исоль.       Мама, понимающая всё без лишних слов, пообещала, что они прилетят первым же рейсом, через неделю. Неделя! Целая вечность в моём нынешнем состоянии.       Следующие дни превратились в пытку. Каждое утро я мчался в больницу, надеясь, что за ночь произошло чудо, и Субин всё вспомнила. Но чуда не случалось. Она по-прежнему смотрела на меня как на незнакомца, с опаской и недоверием.       Хуже того, она не помнила даже наших встреч накануне. Каждый мой приход был для неё как первый. Я пытался ей всё объяснить, рассказать о нас, о нашей жизни, о дочери, но мои слова, казалось, отскакивали от неё, как горох от стены.       Всю неделю, до приезда мамы с Исоль, я был похож на призрака, блуждающего по коридорам больницы. Каждый день я приходил к Субин, рассказывал ей о нас, о нашей любви, показывал фотографии, но каждый раз она прогоняла меня, устав от моих «выдуманных» историй, забывая о моём визите через несколько минут.       Врачи объяснили, что у Субин особая форма амнезии, вызванная травмой. Она помнит свою жизнь до определённого момента, а именно до периода за несколько месяцев до нашей первой встречи у метро, когда шёл проливной дождь.       Всё, что было после, стерто из её памяти: наша свадьба, беременность, рождение Исоль, авария — всё исчезло. Они говорили, что такое случается, что память может вернуться, а может и нет. Нужно время, терпение и… любовь.       Любви у меня было хоть отбавляй. А вот с терпением дела обстояли хуже. Я был на грани срыва. Видеть любимую женщину, смотреть в её глаза и понимать, что для неё ты — чужой человек, было невыносимо.       Я хватался за любую возможность вернуть ей хоть крупицу воспоминаний. Надеялся, что вид Исоль, нашей дочери, пробудит в ней материнский инстинкт, всколыхнёт забытые чувства. Но и эта надежда оказалась напрасной.       Когда мама с Исоль, наконец, приехали, и мы привели малышку в палату, Субин отреагировала на неё с вежливым интересом, как на любого другого милого ребёнка. Она не узнала в ней свою дочь. Исоль, ещё слишком маленькая, чтобы понять всю трагичность ситуации, тянула к Субин ручки, лепетала что-то на своём языке, но Субин лишь растерянно улыбалась, не зная, как реагировать.       Это был ещё один удар. Ещё одно подтверждение того, что моя Субин, та Субин, которую я знал и любил, потеряна, возможно, навсегда. И теперь передо мной стояла задача не только вернуть ей память, но и заново построить наши отношения, заново завоевать её сердце.       Решение врачей стало для меня приговором. Они запретили мне появляться в больнице, аргументируя это тем, что мои визиты вызывают у Субин стресс и мешают процессу восстановления.       Они считали, что пока ей лучше оставаться в неведении относительно нашего общего прошлого. Для меня это было равносильно изгнанию. Меня лишили возможности видеть любимую женщину, лишили права быть рядом, когда я ей так нужен. Но я понимал, что должен подчиниться. Ради Субин.       Я продолжал оплачивать её лечение, все процедуры, лекарства, реабилитационные программы — всё, что было необходимо для восстановления. Её мама держала меня в курсе событий. Она рассказывала, что Субин постепенно адаптируется к новой реальности.        Она смирилась с тем, что ей уже 27 лет, а не 22, как подсказывала ей память. Возраст подтверждался документами, и это был неоспоримый факт. Но всё остальное, что касалось меня, Исоль, нашей прошлой жизни, она упорно отвергала. Она не хотела слушать никаких историй о прошлом, считая их выдумкой, фантазией, навязанной извне.       В конце концов, после долгих и мучительных месяцев, мы оставили попытки вернуть ей память. Я, её мама, врачи — все мы сдались. Мы поняли, что насильно мил не будешь, что, возможно, Субин подсознательно блокирует воспоминания, которые причиняют ей боль. Мы решили оставить её в покое, дать ей возможность жить дальше, строить свою жизнь с чистого листа.       И я стал сторонним наблюдателем. Тенью, скользящей по краю её новой жизни. Я наблюдал за ней издалека, через приоткрытую дверь, которую мне великодушно оставили врачи и её мама. Я видел, как она постепенно восстанавливается, как возвращается к нормальной жизни, как заново учится ходить, говорить, радоваться простым вещам.       Она так и не смогла устроиться на работу по специальности. Имея на руках диплом учителя, она обивала пороги школ, но везде получала отказ. Анамнез, отсутствие опыта — всё это ставило крест на её карьерных устремлениях. Я понимал, что должен помочь, но не мог сделать это напрямую. Через подставных лиц я оплачивал её счета, снимал ей квартиру, обеспечивал всем необходимым. Она же была уверена, что всё это делают её родители, и я не разубеждал её.       Так прошло три долгих года. Три года мучительного наблюдения, бессильной помощи и безответной любви. Я видел, как она расцветает, превращаясь из сломленной женщины в уверенную и сильную личность. Но это была уже не та Субин, которую я знал. Это была другая женщина, с другими мечтами, другими стремлениями, другим взглядом на мир.       Моё сердце разрывалось на части, когда я узнавал, что она пытается завязать с кем-то отношения. Я понимал, что она имеет право на счастье, на любовь, но не мог вынести мысли, что она будет с кем-то другим. В такие моменты я выходил из тени. Я находил её ухажёров и проводил с ними «серьёзные разговоры».       Не угрожал, не применял силу, просто объяснял, кто я такой, и что Субин — любовь всей моей жизни. Я говорил им, что не позволю, чтобы кто-то воспользовался её уязвимостью, причинил ей боль. И они уходили. Уходили, оставляя Субин в недоумении, а меня — с очередным шрамом на сердце.       Я превратился в её ангела-хранителя, незримо оберегающего её покой, не претендующего на большее. Я понимал, что это неправильно, что я ломаю ей жизнь, но ничего не мог с собой поделать. Моя любовь к ней была сильнее здравого смысла, сильнее логики, сильнее всего на свете.