После шторма

Почему такая глупая вещь, как голова, приносит так много проблем? В ней ведь нет ничего интересного, на самом деле, это даже по своему жутко выглядит. Что-то там, внутри черепа, плавает и живет, и именно это - есть он. Не тело, не руки и даже не ноги, а именно эта жуткая хрень. Другие бы люди назвали это - мозгом, но для него это раздражающая вещь, которая приносит ему неприятности. В данный момент - боль. Она повсюду, обхватила его череп своими цепкими лапками, вгрызлась зубами пираньи, и жевала его волосы, кожу, череп, желая добраться до деликатеса. Но ничего она там не получит, потому что вместо серого вещества там лежит осиный улей. И эти осы будут остервенело защищать свое убогое жилище, не пуская никого постороннего. - Гранд.- Пальцы обхватывают голову, чуть сжимая её в тиски, пока горло выдавливает хриплый зов. Он съежился в жалкое подобие человека, потому что назвать свинью как он - человеком, достаточно большое достижение и ошибка. -Гранд, пожалуйста. Лекарство.. - Это уже больше похоже на скулеж собаки, которой не дают огрызок сосиски со стола. В его случае, это получить стакан воды и таблетки. Одна из рук нашаривает по привычке телефон, который казалось бы, давно потерялся среди складок его кубла. Пальцы листают, открывают, он набирает единственный номер, который был первым. Раньше, когда у него ещё не затянулось это состояние, он мог похвастаться долгим списком контактов. Но теперь там был только один номер. Звонок гудит и гудит, голова раскалывается, на экране на секунду появляется кружок с пафосной фоткой Кёрли в ковбойской шляпе, после чего безразличная робо-женщина сообщает, что абонент недоступен, и он может оставить голосовое сообщение. Телефон падает назад на кровать. Ну да, разумеется. Ему безумно больно и плохо, от долгой головной боли уже тошнило, и может, он бы и вырвал, но из-за лени было нечем. Для того что бы рвать, надо поесть, а это значит встать с кровати, одеться, пойти в магазин, купить еду, а потом её приготовить. На это всё у него не было сил последние две… недели, кажется. Как впрочем, и на всё остальное тоже. Время утратило свое влияние, часы тут давно не тикают и не идут, потому что их всегда выключали на время, пока тут никто не жил. А вернувшись, мужчина не пытался завести их снова. Как и вести счет дней под арестом. Сколько прошло времени? Неделя, две? Два месяца или три? Он давно уже потерялся. Раньше он мог впадать в эту спячку, просыпаясь в комфорте, чтобы жить дальше снова, но теперь его цикл был прерывчатым и это раздражало. С глаз скатывались слезы, они бегут по кривой переносице и падают на постель, в которой он решил переждать свою боль. Раньше, когда так было, Гранд всегда принес бы воды и лекарства, помог бы сесть и выпить их, он бы помог приготовить еду, он бы помог помыться и не чувствовать себя свиньей. Почему такая глупая вещь, как голова, приносит так много проблем? В ней ведь нет ничего интересного, на самом деле, это даже по своему жутко выглядит. Но теперь Гранд не сможет больше этого сделать для него. Как впрочем, что либо вообще. Он теперь один, в этой золотой и роскошной клетке, в которой не было тупых медикаментов. Потому что Грант не хранит у себя просрочку и не будет до нее опускаться. Да и зачем ему вообще аптечка дома, где он даже не живет? Не за чем. Поэтому, перед отлетом в космос, он выкинул к чертовой матери всё, что успел наколядовать Джимми за время, что жил тут. “Купим потом ещё.” Но потом так и не наступило, потому что если он вылезет за чем-то, то только один. Без Гранда, потому что он вряд ли появится завтра или послезавтра. А ведь сейчас он был готов отдать почку за пару таблеток Парацетамола.. Сегодня он был лишен относительно приятной компании полицейского, который проверял его состояние примерно три раза в неделю. Так бы он мог просить купить ему лекарств. Хотя с тем, как насрать было этому копу на свою работу, Джимми бы просто выкинул деньги в никуда. Зато, по крайней мере, его не донимал улий в его голове, может, просто боится, что его таки съедят. Он поднимается на дрожащих руках, хватаясь за всё, что только можно, чтобы вылезти из своей берлоги. На опыте было понятно, что боль такого формата не пройдет самостоятельно, поэтому, он заставит себя выйти. Ходьбой это назвать можно было с натяжкой, так, скорее мертвец с кладбища. Волочит свои слабые ноги, держась руками за стены и мебель, чтобы потом кое-как натянуть джинсы, футболку, и куртку с ботинками на босую ногу. От него однозначно смердит, когда он там мылся в последний раз? Время..всё упирается в него. Но на помытся сил уже тоже нету. Плевать, что о нем подумают, все тут давние лицемеры, которые стойко терпели его. Может, из уважения к бывшему хозяину квартиры. Губы дергает усмешка. Соседи вероятно, думали что они пара странных педиков, у которых вечно какая то жопа в жизни. Ну да, а как ещё это назвать, если обоим под тридцать и живут в одной квартире, периодически разъезжаясь куда-то, а после возвращались назад. А в период совместного жительства устраивали дебоширство. Черт его знает, что там творилось, ебля или драка, хотя это происходило поочередно. Нет, не с Грандом, но в конце концов, что такого, привести в гости девушку? Небольшой освежающий перепихон. И если на счет этого брат не был против, то вот вой который он поднял был и вправду неоправданный. Потому что он вызвал пару проституток чтобы порадовать друга с долгого рейса. Что такого-то? Но для Кёрли это была особая, ничем необъяснимая трагедия и стыд. Сказывалось религиозное воспитание. Или наивность. Но конечно, Кёрли никогда не мог злится долго. И всегда прощал ему абсолютно всё. Покрасневшие от давления глаза смиряют ванную, единственную ванну в квартире, которую было видно из-за приоткрытой двери в спальню Гранда, и в которой ему дозволялось мыться. Хотя в целом было мало вещей, которых ему не дозволялось. Как там он сказал? Мой дом - твой дом. Они всё делили на двоих, это никогда не оспаривалось. Если бы не разница в их телосложении, даже одежда бы ходила кругом, как и всё, что у них было. Начал традицию Гранд, а он и не был против. Может, родись он в богатой семье, тоже был бы таким же щедрым. Но увы, этого не случилось. Голову режет болью, и держась за лоб, мужчина сдавленно шипит. Ему нужно лекарство. - Не могу. - - Можешь, можешь.. всё хорошо, я уже набрал воды и тебе только залезть. Пошли. - Мягко уговаривает мужчина, плавно помогая подняться другу с постели, когда проходит больше двух дней без посещения ванной. Ему кажется, что его тело это мешок с песком, потому что встать безумно тяжело. Руки и ноги - безвольные плети, и он прикрывает уставшие глаза, повисая на руках Гранда, который держал его под подмышками. Колени немного касаются прохладного пола. Голова утыкается куда-то в сильное плечо, и с губ вырывается вздох. Тяжело. Ему слишком тяжело, чтобы быть. Поддерживать свое жалкое существование, которое в этот раз проходило уныло и бессмысленно. Он снова становится обузой на неизвестное количество времени, но Гранд никогда ему не предъявлял за это. Хотя мог бы. Слыша вздох, кисло улыбается. Надоел. Скажи уже, что надоел. Выкинь эти кости на помойку. Но конечно, конечно, Кёрли так не поступит. Он всегда вот такой, будет тянуть до последнего. Сначала это было с игрушками, которых он любил до состояния половой тряпки, и которых не отдавал в мусорку, даже если ему предлагали что-то поновее и получше. Теперь вот, он развлекается с своим другом-овощем. Даже когда Гранд едва ли не волочет его по коридору, прекрасно слыша ароматы более чем двухдневной немытости, он не меняется в лице, и смотрит так же трепетно и заботливо, таким..дурацким, если честно, собачьим взглядом. Это делает еще больнее, потому что если без вранья, он знает, что не заслуживает и капли этой заботы. И никакой статус друга, почти брата, не доказал обратного. Они уже сто лет не были детьми, поэтому то, что было сейчас, скорее выглядело жалко, чем весело. Гранд помогает стянуть ему нижнее белье и спальные штаны, помогает залезть в ванную, не разбив голову о стену. Вода в ней не сильно горячая, может для кого-то даже холодная, но его кожа слишком чувствительная, что бы варится в кипятке. И Кёрли это, конечно, помнит. - Спасибо. - Невнятно шепчет, что можно не заметить за плеском воды. Обняв свои колени, Джимми опускает тяжелые веки, позволяя темноте лечь на его обнаженные плечи. А голове уткнутся в колени. Волосы рассыпаются по его шее и плечам, закрывают лицо, как шторы. - Не за что. Тебе помочь? - Раньше..болеть вместе было классно. Их обоих оставляли дома (Для Джимми, в гостях) Они ели что-то вкусное, вне правил, потому что Мистер Артур всегда считал, что раз они уже “страдают” нет нужды ограничивать их ещё и в мелких радостях. Его же супруга делала вид, что не замечает, как дети едят больше сладкого и играют перед экраном телевизора дольше положенного. И это было безумно классно. Кроме моментов, когда от температуры Гранд был вялым и больше спал, нежели пользовался вседозволенностью. Теперь, это было совсем не так. Теперь он, Джимми, слишком много спал и не мог пошевелится, но уже не от простуды. Улей гудел тише, но боли головы становились сильнее, а сил делать хоть что-то вовсе не оставалось. Он не отвечает, позволяя другу взять в свои руки решение за него, и через пару секунд слышится щелчок открываемого геля для душа, шуршание мочалки а после её прикосновение к спине. Движения у Кёрли плавные и размашистые, они легко покрывают спину в пару кругов, окутывая её пеной, так же с боками, плечами и шеей, животом. - Ещё болит голова? - Ему в ответ пожимают плечами, и Гранд кивает в ответ, никак не отвечая устно. Он старается сделать эту помощь быстрой и ненавязчивой, поскольку Джимми никогда не был любителем растягивать нечто такое. И когда он смывает пену, плечи мужчины заметно расслабляются. - Я выгляжу как дерьмо. - Голос тихий и серый, он хриплый после молчания и сухой, из-за отсутствия полноценной влаги в нем. Сколько бы Гранд не ныл, он всё равно курит, курит как паровоз, заполняя дымом квартиру. Кёрли не любил запах сигарет ещё с детства, не полюбил он курить и будучи подростком. Теперь он трясся за мебель в квартире, потому что не хотел, что бы та воняла или потемнела от никотина. - У всех бывают плохие дни. - Искренне подбадривает, помогая вытереться и одеться. Плохие дни, да? Он выбирается из квартиры почти под ночь. Когда боли доводят до стонов, а обвинение больше не к чему не приводят, как и зов. Где же их хваленая медсестра с готовностью помочь?.. Хорошо ещё, что Аптека находится близко и в диапазоне его браслета. Натягивая капюшон поближе к носу, Джимми вздыхает, ели как добираясь до нее. На него смотрят, как на бомжа. Впрочем, пахнет он так же и выглядит тоже. Он не имел сильно хорошую форму прежде, но теперь это выглядело ещё хуже. Тело осунулось а щеки запали и заросли щетиной. Но единственное, что выделялось на его лице, были глаза. Казалось, это вовсе не было обычным взглядом, как если бы ему вставили два хрусталика вместо настоящих глаз. Людей это пугает, кто заглядывает мимолетно под его капюшон. Но сейчас не до этого, ему безумно больно, и это заглушает даже язвительные языки насмешек в его голове. Его одежда не была оборванной и грязной, но казалось, его внутренний мир зашел далеко за пределы одежды, и шел дальше и дальше, поглощая всё на своем пути. Он никогда не мог это контролировать, но и пробовать не хотел. Разве был повод волноваться, когда был Гранд? Его полностью всё устраивало. Кажется, это состояние чувствовали заблудившиеся в хорошем районе дворовые псы, иначе бы не отходили дальше, настороженно шевеля носом и хвостам, явно не решившись попрошайничать у него. Хочется хмыкнуть и плюнуть в их сторону. Тупые животные. Тупые и наглые. А как Кёрли - так сразу ластятся, тыкаются своими мокрыми носами в его руки, словно знают, что он даже если без еды для них, то точно пойдет и купить хоть что-нибудь. Чувствуют они в общем, кого развести на еду. Хотя казалось, это чувствовали все, особенно женщины. О, его головная боль и нытье Гранда. Эта мысль отдается злорадством и усталостью. Братец явно не улавливал алгоритмов, потому что если собакам было достаточно корма с магазина, чтобы полюбить его до самой смерти, ну, или до следующей встречи, то вот у женщин этот придел стоял выше, и заканчивался расставанием, когда не был достигнут. И если бы там был только один пункт, чтобы заслужить любовь.. Это было впечатляюще, что имея такие возможности, Гранд не мог продержаться ни в одних отношениях дольше пары месяцев. И каждая причина - отдельный анекдот. Даже вспомнить сейчас - вызывает улыбку. Это просто, наверное, карма. Хоть в чем-то ему должно было не везти. Но кто мог подумать, что женщины? Избалованность Кёрли была достаточно высокой, чтобы его волновала такая ерунда как искреннее принятие. Джимми всегда это веселило. О чем вообще шла речь? Если будучи детьми это звучало мило, но когда это говорит взрослый мужчина - выглядело странно. - Я просто.. ну, я не хочу только секс, понимаешь? - Они сидят в баре, и пока Джимми опустошил уже третью стопку крепкого коньяка, Гранд даже не притронулся к бокалу с пивом. Пена в нем осела, делая напиток похожим на кошачью мочу. Они решили пойти в бар, то ли отметить, то ли запить уже не такое трагическое расставание Кёрли. В этот раз, расстаться предложил он сам. Выпить тоже предложил сам, хотя к спиртному даже не притронулся. А так же сегодня был рекорд, отношения продлились ровно семь дней. С каждым разом это расстояние становилось меньше и меньше. И если первые отношения Гранда длились два года, то потом это шло по убавлению. - А что не так с сексом? - Флегматично интересуется Джимми, потянувшись за закуской в виде орешков на барной стойке. Это всё уже давно не будоражило и не впечатляло. Кёрли был пропащим романтиком и идеалистом, который хотел от жизни и женщин того, что они дать не могли. Они обсуждали это уйму раз, и уйму раз он ему доказывал, что вся та чепуха что с Библий, что с романов, которые прятались за книгами по космосу, были не чем иным как простым ребячеством таких же лопухов как сам Кёрли. Вот и сейчас, повод расставания был максимально забавным. Она захотела его после второго или третьего свидания. И это стало достаточно большим поводом, чтобы расстроить эту невинную глыбу мышц и силы. - Но ведь не вот так сразу. - - Вы же общались около месяца? Да и в первый раз у тебя получилось. - Гранд морщится, как от зубной боли, и качает головой, отставляя пиво в сторону. Первый раз у него случился по поводу школьной дискотеки с его первой девушкой. Будучи оба пьяные, это всё вышло сумбурно и до сих пор отдавалось странной пустотой в груди. Он всё ещё не был уверен, что точно дал тогда согласие на это. Куда печальнее было осознавать то, что ощущение будто он секс-кукла не покидало и в последующие разы, оставляя неприятный осадок. Люди менялись, а изменений не было. - Я уже говорил, что мне не понравилось. Ни в первый, ни во второй, ни в третий разы. Поэтому и расстроился. И это.. это был всего лишь месяц. Этого мало, чтобы делать что-то такое. Да и.. не в близости же только счастье. - Он неловко ведет кистями рук, словно пытаясь хоть как то объяснить то, что повисло на душе. Но это сделать трудно. - А в чем же ещё? - Джимми озадаченно фырчит, подтягивая себе его пиво. Ничего, и не такое пили. И вот они сели на любимую лошадку. Но ему уже было безразлично, потому что алкоголь уже всосался в кровь, учитывая что пил он на голодный желудок. Гранд вздыхает, устало проводя ладонью по лицу. Его не устраивал такой ответ. Карие глаза смотрят на это, и ему бы хотелось сказать что-то, что правда помогло. Но с Грандом ни одно простое утешение банально не работает. Он слишком трясется над любой мелочью, что имеет душу и живое сердце за ребрами, от чего усложняет себя жизнь. Его отношения к женщинам, словно к чему-то хрупкому и ломкому играло злую шутку. - Слушай, ты..ты просто принимаешь это слишком близко к сердцу. - Джимми немного икает, от того что выпил почти пол бокала залпом, и вытерев рот тыльной стороной ладони, немного жестко хлопает друга по плечу. На него в ответ смотрят грустные голубые глаза, которые вечно заставляют червяков в его сердце шевелится и кусаться, требуя что-то сделать. - Я имею в виду, люди куда проще чем кажется. Мы просто живем, едим и срем, размножаемся и умираем. Нету тут никакой духовности. - Голос его уже заметно пьян, слова невнятны, поэтому глубокая мысль откровение быстро теряет свой вес. - Типо..если дело только в ощущениях, так это просто бабы неопытные были. Я тебе говорю, сходи ты в любой нормальный публичный дом, и увидишь как клево может быть. Я ж говна не посоветую, ты знаешь. Ну..или сходи там же к мужику..- Видя как на него раздраженно оглянулись, с горла вырывается смех. - Джеймс. Ты знаешь, что я не из таких. - О да, эта интонация и полная форма его имени. Но он слишком пьян, что бы беспокоится об этом. - Ну а вдруг..- Кёрли молча слазит с барного стула, так же стаскивает его, предварительно заплатив за выпивку. - Хватит с тебя сегодня. - Да ладно тебе..ты чего, обиделся? Я же просто пошутил. У нас всё таки толернтное общетсво, примет любого уродца. - Бормочет невнятно, придерживаясь за плечо друга, пока они выходят на улицу. Там не так душно, как в баре, но жара лета только спала, поэтому асфальт, нагретый за день, теперь остывал, исходя паром. И всё же, не понимал Кёрли шуток. Вообще никаких. Так надутся из-за такой мелочи. - Дуешься? - Он наклоняется ближе, заглядывая в глаза, пока мужчина заказывал им такси. Не слыша ответ, и видя только поджатые губы, тихо хмыкнул. - Дуешься. Боже, Гранд, ну ты вообще не понимаешь.. это же шутка. Я то знаю, что ты тот ещё натурал. Натурал же? - Джимми по привычке тянется потянуть его за щеку, от чего Гранд отпихивает его руку, недовольно цокнув языком. Шутки про гомосексуализм шли еще из средней школы, когда Кёрли первое время общался только с девочками и был в принципе очень мягким, как для человека его пола и внешности. Сначала были шутки за жеманность в поведении, а после и до личного дошло. Все уже давным давно встречались, кроме него. Этот период кудрявому очень не нравился. Подростки порой жестоки, и никакой соус шутки не оправдывал этого. Поэтому такой юмор он переносить не мог, хотя школу закончил семь лет назад. Воспитанный в любви и равноправии родителей, ему было тошно от грубости и пошлости к женщинам, которые ничего не делали, чтобы к ним так обращались. И за это его высмеивали ещё сильнее. Пока обучение в летной школе не заострило его углы, спрятав мягкое нутро где-то за ребрами, улыбками и наигранным грубым поведением, которое вроде как должно быть «мужественным». Это слово ему не нравилось, поскольку включало в себя слишком много откровенно глупых запретов, которых он не понимал. Но родится заново нельзя, как и перевернуть этот устоявшийся стереотип, который не стерло даже время. И он вынужден подчинятся, потому что так это не провоцирует смех и издевки. Но даже так, даже делая все как надо, У него по-прежнему не много настоящих друзей, с которыми ему было бы весело. Таких, с кем не надо было вести себя по-другому и вовсе не было. Только Джимми. Все было не так ужасно, если это были ухаживания. Ему нравилось ухаживать за людьми, нравилось делать их счастливыми, но .. как ни крути, конфетами и подарками сыт ведь не будешь. А в близости.. кроме легкого спазма в паху он ничего больше не чувствует от интима. Блондинки, русые, высокие или низкие, не имеет значения, как выглядят его партнерши. С таким же успехом можно было мастурбировать дома. И это напрягало. Было ли с ним что-то не так, раз ему не нравилось? Другим мужчинам нравилось, они хвастались, они гордились. А он не мог. Не мог ничего сказать. «Ну как оно?» … « да..нормально. Неплохо.» Ему не нравится говорить о личном, особенно то, что под его одеждой. На то оно и личное. Он все еще чувствует себя пустым и использованным. С дырой где-то в груди и остатками оргазма, который не затронул его мозг. Но по крайней мере, девушки не оставались обделенными. Нет, явно нет. Он делал все по максимуму, видел восхищение в глазах. Им нравилось его тело, нравилось внимание. Ему кажется тоже, но не до конца. Но они видят только его маску. Его кожу, оболочку. Они любят его не за..то, что у него под ребрами, а за то, чем он закрыл себя, подстраиваясь под идеалы общества. Маленький товар под большой оберткой. Им нет дела до его хобби или интересов, но с временем Гранд их и не говорит, потому что это резонно расходится с его публичной стороной. А ему безумно хочется контакта. Он нуждается в нем, в прикосновениях, объятьях. И он может только давать, но ничего не получать взамен. Потому что это не мужественно. Подкаблучно и убого. Ему стоило бы привыкнуть, но этого так и не случается. Ни в восемнадцать, не в двадцать и не в двадцать пять лет. Уход за собой, спорт зал и прочее, это делает с него эталон мужчины и мужественности, таких пачками печатают в порно журналах, на рекламе духов и костюмов. И в какой-то момент, он понимает что это по прежнему не делает его..полным. Это просто пафос, просто игра на публику, что он идеальный и лучший на свете. И тем не менее, желанной близости и единства он так и не получает. В этом ирония жизни? Сколько не старайся, тебя не полюбят? Именно тебя, а не тело. Он правда старается быть вежливым, не сбегать сразу после сделанного, заботится и проверять что все было в порядке, но это не отменяет почти часа с лишним в ванной, где он пытается смыть ощущение рук с кожи. Он как будто..очень, очень дорогой и красивый вибратор. Это расстраивает. Джимми не понять, он был всегда проще, поэтому скорее бы посмеялся над его проблемой. Страдать от того, что ты красивый? Ну и лажа. Он так и не смог нормально поговорить, поскольку Джимми слишком пьян, чтобы конструктивно что-то комментировать. Уезжая домой, он отводит взгляд от заснувшего друга в окно. Почему все, кроме него, имели пару и чувствовали себя хорошо? Он пытался спросить совета у родителей, тонко так, ненавязчиво, не решаясь обсуждать такие вещи подробно. Но они едва ли могли что-то сказать. Отец болел, мать была занята уходом за ним, и ..у них не было такой проблемы. Они не знают, чем могут помочь сыну в этом плане. Зато, думает Джимми, его больше не волнует вопрос женщин. Едва ли он теперь сможет что-то им предложить. Ему продают Парацетамол с подозрением, неловкостью и явным непониманием откуда у него деньги крупнее мелочи. Это злит. Даже через апатию, которая заволокла его ещё две недели назад, он чувствует как растет пламя гнева в его груди. Кто они такие, чтобы кривится на него? Как они смеют, не зная его? Он заработал эти деньги своей кровью и потом, никто не имел права смотреть на не так. Пульс стучит в ушах, и возможно, рой смеха в его голове уже бы подействовал, если бы не резь в затылке. Черт. И он вынужден, подобно шавке, поджать хвост и только зло посмотреть на безразличного аптекаря, который ничего в этом мире не понимал. Он даже представить не мог, как тяжело жить в космосе, не имея ничего. С тупыми людьми, которые по итогу его обвинили и даже не пытались выйти на связь. Всего становится чересчур, звуков, людей, машин. Поэтому в квартиру шаг идет необычайно бодро, и оказавшись там, летит пулей даже не раздевшись на кровать. Тут всё знакомо, никто не пялится и нету громких звуков, от которых в голове звенят мириады колокольчиков самых разных размеров. Его трясет, то ли от голода, то ли от боли. Таблетки. Он же купил их. Дрожащие руки достают пластинку с кармана, комкают и вытягивают почти все сразу. Сколько вообще надо выпить, чтобы эта боль прекратилась? Этот звон в ушах, непонятные слова, которые он не может различить. Это почти невыносимо. Это и есть невыносимо. Тупая железка в космосе что-то с ним сделала. Искривила его сознание, сделала его пугливым трусом. Мужчина принимает сидячее положение, растерянно смотря на пластинку в своих грубых руках. Сколько же ему давал Гранд?..две? Три? Может все? Они почти как конфеты, будет легко съест все. Он голоден. Это же насытит его, правда? Тем более, когда он давал их самому Кёрли, тот чувствовал себя гораздо лучше, если ел пилюль больше. Так ведь? Нет..он что-то не помнит, он что-то забыл.. - Черт, мне…мне не помешал бы твой чертов совет, Аня! И где ты есть, когда это надо? А? - Досадливо шипит, положив таблетки на кровать, пока пальцы нервно перебирали засаленные волосы. У него по прежнему болит голова, до того сильно, что в глазах двоится, от чего таблеток делается в два и даже в три раза больше, и все почему то, разного цвета, есть даже те, которые принимал Гранд. - Да по*уй. - Раздраженно хмыкнул, и зачерпнув сразу три или четыре штуки, сунул их в рот, чтобы после сразу же скривится и выплюнуть их назад, быстро сплевывая до ужаса гадкую по вкусу слюну. Что за кошачья моча? Почему Кёрли мог жрать их так легко, а он не может даже части?! Или он ел какие-то особенные, капитанские? Гнев разлился по его жилам снова, будоража вялое сознание. Что, даже таблетки ему особенные полагались? Было ли что-то в жизни, что не было особенным для чертового Гранда Кёрли? Слюна активно выделялась в полости его рта, словно у бешеной собаки, от чего сколько бы раз он её не сплевывал куда приходилось, какая-то часть всё равно попадала в его глотку, делая вкус ещё более мерзким, чем на рецепторах языка. Закашлявшись от отвращения и рвотных позывов, он решает съесть только одну таблетку, которую успел уже обслюнявить. Она идет ужасно по сухому горлу, двигается туда-обратно, словно все его естество протестовало против этой затеи. И он не выдерживает, когда желчь поднимается вверх. Его тошнит прямо на кровать, в таблетки на ней и одеяла, пока желчь в перемешку с тем, что он раньше пытался в себя засунуть, жжет ему горло, оставаясь мерзким вонючим пятном на одеяле и постели. Кашляя и задыхаясь, он остервенело поднимается с постели, словно находя последний резерв сил. Кажется, словно и голова болит меньше. Может, было что-то в этой еде? Какой-то яд для всех чужих. Хитрый, хитрый Гранд.. С губ срывается сдавленный смешок, словно удавка на горле лошади, и он проводит ладонью по вспотевшему лицу. Неожиданно озарение посещает его. Как же он сразу не понял? Вот оно. Вы..все вы просто хотели меня убить. Всё это время. Но..но ничего, я не дамся. Никому из вас. Вот увидите. - Пошатываясь, он идет на кухню, переполненный неожиданно появившейся силой и адреналином. Остервенело перерывает почти всё, что там есть, выдергивает ящики, откуда словно снегопад, падают приборы разной масти, разного назначения. О, теперь он точно знает, что ему нужно сделать, что бы выйти из этой петли голода и страха. Как же он не понял сразу? Это было так очевидно.. В одном из таких оказывается посуда, много посуды, и он едва успевает отпрянуть, когда эта огромная фарфоровая лавина полетела прямо на него. Посуда с грохотом и треском падает на пол, превращаясь в мелкие осколки с остатками какого-то узора. Зажав голову руками, он зажмурился, крепко сжав челюсти. Как же громко… И даже это пыталось его убить. Всё в этом доме чувствовало инородное тело внутри себя. Как организм женщины, который пытался выкинуть из себя нежеланный сгусток клеток. Хм..Аня наверное, уже родила этого ублюдка. Интересно, он будет таким же, как его папаша? Это было бы забавно. - Но твоего хозяина нету больше. Как и моей вины, что она шлюха. - Сдавленно хмыкнул, когда стало тихо, и его словно бы услышало пространство, погружаясь в гнетущюю тишину. Верно..хозяин этого дома скорее всего уже умер, или лежит овощем. Когда с шкафа больше ничего не летит, он снова лезет в него, ищет во всех углах. А потом, когда его руки нащупывают то, что он хотел, губы расплываются в кривой улыбке, в свете блеснувшим алым глаз. - Какой ты хороший друг, всегда знаешь что мне нужно. - Кёрли не был фанатом магнитов, поэтому такая безделушка ожидаемо лежала в самом дальнем углу. И только поэтому её не нашли. Хотя это глупо, едва ли он не мог бы купить магнит в магазине? Такое наплевательское отношение.. Но это не важно, поскольку он нашел её. Перепрыгнув через груду разбитой посуды, он быстро идет на диван в зале, падает на него и задирает штанину, смотря на свой браслет. Он кое-что уже понял. Люди, даже имея дальнобойщиков в космос, до сих пор были идиотами в замках. Он уже понял, что тут скрепкой не отделаешься, но вот магнитом - вполне себе. Его браслет закрывался картой, которая двигала маленький механизм внутри, щелкая им туда-сюда. Это было из металла, что доказывала прочная конструкция с датчиком. Приложив круглый магнит к месту, куда прикладывали карту, Джимми закусывает губу почти до крови, когда снова и снова водит безделушкой, слыша слабое цоканье металла о метал. Он уйдет отсюда. Пускай он и потерялся, он знает, откуда пришел. Давай. Ну же, это просто тупое железо, без мозгов. Без пальцев. Это даже не какой-то умный робот. Стали бы они отдавать ему такую игрушку. Но он-то человек, и человек не глупый. Даром стоит, что его отчим сидел, и будучи пьяным рассказывал разное? Подумать только, пригодилось. Когда его нервы на пределе, а голова забита мыслями, он едва замечает тихий щелчок. Он понимает, что свободен, когда тяжелая подкова его ограничения с стуком падает на пол. Глаза удивленно смеряют его оковы, а после лучатся алым весельем. Он больше не заложник этой клетки. Теперь..он может быть в безопасности от этих кровожадных ублюдков. Предателей и завистников.Пусть дальше радуются своему обрубку-капитану, а он…он пойдет туда, где ему всегда рады. Мужчина не волнуется о аккуратности своего багажа, его главная ценность - деньги. Его собственные, а так же небольшие займы у Кёрли. Он вернет их когда-нибудь потом. Когда найдет выход. Но куда важнее, это найти безопасное место, где ему позволит время, которое застыло в этой квартире, найти правильный выход. О, он всё исправит. В конце концов, если ты потерялся, просто вернись в исходную точку? Он это может. И если поначалу улица пугала его, то теперь он пулей вылетает на неё, чувствуя неожиданную эйфорию. Его нос жадно втягивает воздух. Его волосы на затылке встают дыбом от восхищения. Просторно. Вот. Вот что с ним сделало заточение. Он боялся места, которое сделало его - им. А оно вовсе не опасно. Улицы всегда были на него стороне, он всегда был их частью. Теперь темнота опустевших дорожек и магазинов манила его идти дальше. Да. Боже, вот оно. Никаких стен, никаких кораблей и золотых клеток. Только морозный воздух, которого он не чувствует, он сам, и сонный город. Головная боль отступает, уступая вороху шепотков заполнить его мысли, пока ноги несут его, неизвестно куда. Мы ждем тебя. Вернись домой. Домой-домой-домой, там ты в безопасности, там тебя никто не обидит. Он позволяет выбрать осам в своей голове дальнейший маршрут. Они ведут его в пригород. Идет дальше и дальше, уже уходит за пределы своего ограничения, и ему кажется, словно его бьет током. Но это показалось, нет на нем никаких браслетов. Карие глаза горят огнем, самым живым, с момента как он сел в гнилую банку под названием «Тулпар».