Escape from the chained world

В стране, где мраморные колонны сочетались с виноградными лозами, солнце обжигало землю и храмы, людьми правил этнарх Перикл. При нём воздвигли театр, открыли первые школы, устраивали состязания в спорте. Начался золотой век человечества. Перикл вставал в полдень, надевал плетёные сандалии и хитон, вышитый позолотой. Завтракал спелыми фруктами из собственного сада, запивая кисло-сладким вином. После занимался слушанием народа, составлял новые своды законов, а как только солнце начинало закатываться за небосвод, то откладывал дела и направлялся к бассейну. Государственные дела утомляли его, и он передавал полномочия своей правой руке, молодому философу, подающему надежды гению — Веритасу Рацио. Этот мужчина с юношества тенью следовал за Периклом. Наблюдал за народом, свешиваясь с перил балкона, чтил Богов и совершал им подношения, а ночами глядел на звезды. Подсматривая за великими умами в области астрономии, философии и медицины, Веритас самостоятельно обучился каждому из ремёсел. К своим двадцати четырём годам он из щуплого мальчишки превратился в статного мужчину, чьи черты лица из детской припухлости преобразились в острые и тонкие линии. Вьющиеся во все стороны сливовые волосы смягчали его внешний вид, а густые брови и нос горбинкой углубляли взгляд, придавая учёной строгости. Веритас прилежно слушал приказы своего этнарха, а потому заслужил большое доверие к своей персоне. Благодаря этому, ему удалось донести свои мысли Периклу и внедрить образование для низших сословий. — Мальчик мой, для чего этим несчастным простолюдинам азбука? Только высшая знать достойна коснуться мудрости эона Эрудиции. — ласково общался этнарх со своим преемником. — Великий, знания должны быть доступны для всех, ведь только так мы можем познать жизнь. Перикл засмеялся, барахтая ногами в дворцовом водоеме. Двое слуг стояли по бокам и обмахивали его пальмовыми листьями. — Не утруждайся, мальчик мой. Этим людям всё равно не дано понять твой учёный язык. Веритас затрагивал подобные разговоры не раз, и вот однажды этнарх смилостивился, дав добро обучать граждан и свободных неграждан, и назначил общие уроки на площади раз в месяц. Рабы не допускались и на сотню метров, чтобы случайно не услышать ученые писания. Люда собиралось много, всем хотелось вкусить аристократского образования. Не всем были понятны заумные речи Веритаса, не всем было достаточно одного урока в месяц, чтобы уловить суть истины. А молодой несдержанный характер мужчины только отпугивал желающих заниматься. Нахмуренный взгляд, взмах длинной указкой тяжёлой рукой не стимулировали тягу к знаниям. Упражняться чаще и отдельными группами этнарх Перикл не позволял, считая это бесполезным растрачиванием таланта. В храме Веритасу давали полную свободу в обучении сыновей Перикла и их близких родственников. Жён было много, как и детей, а потому и класс набирался большой. Только вот ни желания, ни умственных способностей у них не имелось. Помимо знания этикета и алфавита молодые люди ни о чем не ведали, а те, кто были постарше, заблуждались в том, что знают они о мире достаточно. Так проходил день за днём. Пока этнарх Перикл высыпался по утрам и отдыхал по вечерам, Веритас учился сам, учил других, выполнял просьбы народа, угождая своему монарху. В один из похожих дней вернулась армия с войны из соседнего государства, принеся с собой победу и несколько десятков пленных. Все они были худы, бледнокожи и полуодеты. Уши их заострялись кверху, а глаза были завязаны тёмными повязками. Притащили их прямо в храм, в то время, когда Веритас пытался рассудить спор двух женщин об их новорождённых детях. Тут же разогнали народ, позвали этнарха. Недовольный, с мокрыми ногами, он спешно вошёл в храм и окинул присутствующих презренным взглядом. — О, Великий, единственный господин нашей земли. Мы вернулись с войны и в дар привезли рабов, дабы почтить вашу безграничную мудрость. — начал военнокомандующий. — Довольно лести. Что прикажете с ними делать? Почему их глаза завязаны? — Это авгины, Великий. Их глаза обладают необычайной силой. Они могут подчинить любого своей воле, только наладив с ним зрительный контакт. Мы подумали, что вы сможете найти применение такому необычайному дару, а может быть даже и изучить. — Продемонстрируйте мне это. Двое доверенных воинов выискали из группы пленных самого напуганного и истощенного, вытолкнули в середину храма и развязали глаза. Взору всех предстала яркая сиреневая радужка, ослепляющая и одновременно манящая. Слуги и работники, до этого тихо скрывающиеся по углам, стали громко перешептываться, дивясь увиденному. Стража, Перикл и Веритас замерли в ожидании, не смея показывать своих эмоций. Никто прежде не видел такой особенности. Веритас замер сзади трона этнарха, ничем не выдавая своего присутствия. Он никогда не вмешивался в дела своего правителя, не планировал и сегодня. Жалость переполняла его сердце, а взгляд перебегал с одной светлой макушки на другую. Народ был поистине удивительный, а сейчас он наблюдал только его жалкие остатки. Наконец, дав всем насмотреться на удивительные глаза, один из воинов резко дёрнул раба за затылок. Пленный от такой силы чуть было не упал, но жёсткие сильные руки перехватили его, фиксируя на одном месте. — Перед тобой этнарх Перикл, единственный правитель всех земель нашего мира. Не смей валять дурака в его присутствии, отродье. Покажи свой дар, покажи, как умеешь ты убеждать. — безжалостно прокричал воин ему в лицо. Краем глаза он заметил чрезмерно возбужденную произошедшим слугу, поманил её своим толстым пальцем. — А ну, пойди сюда. Девушка в страхе начала пятиться назад, ближе к выходу, от страха молилась и глубоко извинялась. Но военные не могли заставить этнарха долго ждать, подхватили её под руки и опустили только рядом с пленным. Он смотрел на неё жалобно, в силах лишь гадать, что сейчас попросят его сделать. — Ты, отродье, сейчас прикажешь ей исполнять экстатический танец, чтобы она неистово кружилась и ритмично чеканила шаги, пока не впадет в транс. С этими словами воин приставил своё железное, обвитое орнаментом виноградных лоз, копье к шее. Брови раба обречённо изогнулись, одинокая слеза скатилась по щеке. Теперь ему приходилось отвечать за чужую жизнь только для того, что не умереть от горьких мук. Он сложил свои ладони в оковах в кулак и приложил к сердцу, извиняясь. А после, дрожа, произнёс: — Милая, добрая женщина, соизвольте продемонстрировать для ваших почётных гостей экстатический танец, да чтобы вы неистово кружились и ритмично чеканили шаги, пока не впадете в транс. — Раб смотрел ей в глаза, заглядывая на самом деле куда глубже, в душу. Слуга, сотрясаясь от страха, медленно поднялась на ноги и начала неспешно перебирать стопами, поочерёдно выстукивая голыми пятками мелодию. Тихую, доселе незнакомую даже самому Веритасу. После она начала кружится вокруг себя, взмахивая руками, словно корчилась в предсмертной агонии. Со сжатыми кулаками Веритас смотрел на то, как начала путаться девушка, сбиваясь с ритма, калеча ноги. Постепенно начали они розоветь, но танец продолжался, а горькие слезы продолжали омывать её молодое лицо. Наконец, взгляд ее остекленел, и она без сознания рухнула на пол. С дозволения этнарха пара слуг кинулась к девушке, подхватывая её под руки и ноги и унося из зала, чтобы дать ей восстановиться. В храме стояло гробовое молчание, никто до сих пор не мог поверить своим глазам. Пленный, совершивший гипноз, дрожал и жмурился, боясь, что вот-вот его настигнет кара. Оклемавшись, Перикл поинтересовался: — Все ли обладают подобным даром? Отличаются ли они силой или равны? — Великий, каждый пленный, на которого вы смотрите, имеет эту диковинную силу в равной же степени, что и остальные. Только вот есть один молодой поганец, бесполезный в этом. — военнокомандующий подошел к юному, самому младшему из рабов. — Не умеет он колдовать, да и глаза тусклые. Взгляните сами. Юношу отвели прямо к ногам этнарха, дабы он смог внимательно его рассмотреть. И правда, пока у всех пленных мужчин радужка была ярко-фиолетовой и насыщенной, у него цвет глаз перемежался с зелёным. Не был таким ярким, но всё же манил — манил своей необычностью и красотой. Юноша сидел тихо и не поднимал взгляда на присутствующих, но и страха в его движениях тоже не виделось. Он терпеливо ждал своей участи и, казалось, был готов ко всему. — Эти твари безусловно опасны. — стал рассуждать вслух Перикл. — Но и очевидна полезность такого дара. Всех я прокормить не могу, да и столько новых душ мне не нужно. А вот глаза их можно продать подороже. Этнарх встал со своего трона и начал тщательно осматривать каждого пленного. Те, кто был немолод или покалечен, отправлялись в одну сторону. Юных, стройных и хрупких, с мягкими чертами лица, определяли в другую. Таких оказалось гораздо меньше. Отбор закончился, когда слева сидел десяток молодых мужчин. Почти каждый из них имел длинные волосы, бледную кожу и узкие плечи. Они сидели и дрожали, не зная, что происходит, и почему должны отделиться от своего народа. Кто-то начинал плакать. Таким сразу приходился сильный удар по затылку. — У сильных и старых вырвать глаза и казнить. Остальных умыть, одеть в хитоны и привести ко мне. Не забудьте обучить их этикету наложников. Что касается выродка… Его сбросить со скалы, ибо никакой ценности он не представляет. Единственный, кто имел возможность наблюдать за происходящим, нахмурил брови. Его не пугала скорая смерть, скорее обида и злость за родной народ оглушительно взрывались в его сердце. Юноша окинул каждого взглядом и остановился на Перикле, желая разорвать того на куски. Веритас, более не желая видеть эти бесчинства, впервые подал свой голос: — Великий, позвольте мне забрать этого пленного. Он сможет пригодиться. Я обучу его боевым искусствам, кулинарии и умению вести беседы. Он станет вашим самым верным слугой, а я об этом позабочусь. — Ну, раз сам профессор Рацио возлагает на выродка большие надежды, то я не смогу ему отказать. Но если он посмеет сбежать или покуситься на кого-либо из храма, то не сносить вам обоим головы. После этого все начали покидать зал. Воины отправились на заслуженный отдых, стража увела всех пленных на их положенные места, Перикл вернулся к отдыху. Веритас отдал приказ увести своего подопечного в камеру и сам отправился следом. Стража схватила раба за плечи и поволокла в каменную маленькую комнату, находящуюся под храмом. Там не было окна, не было постели, лишь редкая солома лежала на полу. Пленного бросили на нее и оставили Веритаса с юношей наедине. Он смотрел на ученого с презрением, не проявляя и доли страха. Силы медленно покидали его, глаза закрывались, он почти не мог сидеть прямо, то и дело заваливаясь набок. Веритас неспеша снял с него одежду, рассматривая тело, на котором виднелось множество царапин и шрамов. Больше всего пугала худоба: ребра были обтянуты словно прозрачной кожей. Прослойки жира не наблюдалось и вовсе. Пленный не сопротивлялся, оставаясь обнаженным, не имея возможности даже пошевельнуться. В какой-то момент он потерял сознание, но чувствовал, как мокрой тканью обтерли его тело, перевязали раненую ногу и чем-то обжигающим обработали свежие порезы. Открывая глаза вновь, он обнаружил себя в одиночестве, укутанного теплым одеялом. Рядом стоял расписной графин с прохладной водой и корка хлеба. Раб, ни секунды не сомневаясь, схватился за все разом, припадая губами то к еде, то к сосуду. Он не уронил ни одной крошки и ни одной капли. Впервые за долгое время вздохнув спокойно, сон вновь окутал его разум. Проснулся пленный вновь, когда ощутил на себе пристальный взгляд. Почувствовав опасность, он распахнул глаза и вскочил на ноги. Смотрящий не двинулся. — Тебе уже лучше? — спросил Веритас, принявшись вновь рассматривать тело раба. Ответа не последовало. Веритас нахмурился. — Как твое имя? — задал он новый вопрос. Почувствовав, что терпение благодетеля лучше не испытывать, пленный произнес: — Какавача. — Что-то беспокоит? Я осмотрел твои ранения, но ничего серьезного не нашел. Чуть позже следует обеззаразиться еще раз. Какавача кивнул. Он с опаской сел обратно, ожидая в любой момент, что придется бороться за жизнь. Незнакомец по имени доктор Рацио не внушал доверия, обладал нетипичным поведением, а потому Какавача не знал, как себя вести. Веритас за короткое время, наблюдая, понял о пленном многое. Какавача без сознания выглядел безмятежно и юно, длинные ресницы трепетали в полусне, из-под блондинистых локонов выглядывали необычные для народа Веритаса уши. Какавача в сознании готовился в любой момент атаковать, о чем свидетельствовали напряжённые плечи и складка между бровей. Казалось, он не собирался выходить из защищающейся позы ни на секунду. Веритаса это огорчало. Теперь он считал своим долгом помочь хотя бы одному пленному начать жизнь с начала. — Ты не боишься меня. Не боялся и нашего великого правителя. Почему? Какавача усмехнулся. — Когда на твою страну посягают несколько десятков лет, а ты рождаешься во время войны, наблюдая, как твой народ и семья умирает в муках, перестаешь бояться. Я не первый раз в плену и не первый раз меня пытаются убить. Если думаешь, что сможешь властвовать надо мной только потому, что спас меня, то ошибаешься. Я бы всё равно вышел из этой передряги победителем. — Можешь много болтать, это похвально. Я рад, что тебе стало лучше. Если что-то будет нужно, то я дам тебе это. Не стесняйся просить. Веритас понимал, что находится в неравной ситуации. Он рассматривал Какавачу как источник знаний, а заботу о нём как оплату. Жалеть пленника было бы унизительно по отношению к нему, а наблюдая за стойкостью, сильной волей и непоколебимостью в своих решениях Веритас не мог не проникнуться уважением. Много лет заставая сцены самоуничижения только из-за страха лишиться нажитого, он успел разочароваться в людях. Какаваче же терять было нечего, и он все равно стоял на своем. — Даруйте мне свободу. — Ничего не выйдет. Я могу дать тебе жизнь при этнархе, одарить великими знаниями, которые постиг сам. До самой смерти ты будешь ходить сытым и одетым, прислуживая Великому правителю. — Не для твоего моя страна гибла, чтобы я сидел в золотых оковах рабом государства-врага. Разговор исчерпал себя. Веритас, ещё раз осмотрев пару мест на животе и шее, покинул Какавачу. 2 дня в заточении Какавачу кормили дважды в день. Это были небольшие порции, но привыкнув голодать всю жизнь, он был удовлетворен и оным. От еды отказываться не имело смысла, ведь для обретения свободы требовались силы, а их он мог подчерпнуть из пищи и сна. Дежурящие у его темницы стражи не трогали его, не разговаривали с ним, лишь исправно выполняли свою работу — следили. Вечером проведать Какавачу зашел Веритас. Привычно проведя осмотр и намазав раны лекарствами, он немного порассматривал своего подопечного, а после очень тихо сказал. — Бóльшая часть твоего народа действительно умрет. Я пытался поговорить с этнархом, вразумить его, но Великий только больше прогневался. Их казнь состоится завтра. Если изъявишь желание, я найду способ тебя привести. Веритас казался Какаваче предвестником всего плохого. Вот он уже два дня видит сначала его, а после узнает об ужасных новостях. Он покачал головой и отвернулся. Терпеть собственную боль оказалось проще, чем терять последнюю родную кровь. — Оставшаяся часть вот-вот станут наложниками. Если они не провинятся, то будут жить долго и богато. Этнарх заботится о своих любовниках. Утешение сладостью легло на уста Веритаса. Ему казалось, что так он успокоит томящееся волнение в груди подопечного, но тот отреагировал иначе. — Разве я должен радоваться за то, что мой народ будет заискивать перед монархом, что погубил всю нашу страну? Смерть кажется более счастливым выходом, где никто из нас не станет прислуживающей шавкой, теряющей свою гордость. — Ты прав, но будучи живым еще есть надежда на перемены. Разговор снова закончился, почти не начавшись. Веритас ушел. 5 дней в заточении Какавача при приходе Веритаса более не напрягался. Тело его перестало болеть, оставив лишь пару неприятных ран, которые еще не стоило теребить. Ему принесли букварь и папирус с картинками. День назад он сообщил Веритасу, что не умеет читать, потому как в детстве его не успели научить родители, рано умерев, а оставшись с сестрой, ему нужно было только знать, как добывать пищу и прятаться от чужаков. Веритас на это нахмурил густые брови и покачал головой, заставляя Какавачу немного вздрогнуть, ведь такой выразительный взгляд не казался безобидным. И вот сегодня после завтрака он уже впервые изучал грамоту, пускай и не родную. Это помогло скрасить день. Веритас явился в обыденное вечернее время, справился о его здоровье, а после принялся растолковывать буквы. Первые дались Какаваче с трудом, ведь его учитель уводил свои разговоры от написания и произношения в тонкости их использования, начиная философствовать о правильности таких решений. Успехом такие уроки не кончились. Веритас расстроенный, но не потерявший веру, ушёл, обещая вернуться с новыми педагогическими подходами. Какаваче в моменты неудач он напоминал взрывного мальчишку без манер, проклинающего весь мир, а потому наблюдать за этим было весьма забавно. 8 дней в заточении Ничего не изменилось. Веритас всё также заводил заумные речи, Какавача всё также хлопал глазами, путаясь в написании и иногда в произношении. На самом деле язык Веритаса и язык авгинов различались лишь в написании, а произношение менялось только в некоторых случаях, потому что государства соседствовали друг с другом. Какавача подобные случаи стремился запомнить по порядку изучения новых букв. Но это было сложно, голова начинала болеть, а ворчание, содержащее в себе множество непонятных слов, не упрощали его обучение. Веритас склонился над букварем, голова его была подперта ладонью. Он лишь хмурился и вздыхал. Какавачу подобное волновало все меньше. Его учитель без сомнения оказался строгим и грубоватым, но полностью отдавался делу. К тому же, слушать его было интересно, и Какаваче не терпелось понять о чем он говорит. — Профессор, я знаю, как изменить подход к обучению. Веритас вновь тяжело вздохнул. — И что же ты можешь мне предложить? — Вам нужно лишь ограничить ваш словесный поток, остановившись на произношении и написании буквы. Вы слишком торопитесь, рассказывая, несомненно, важные нюансы, мне было бы интересно послушать о том, что считают другие ученые. Но только после того, как я освою букву. Не откажусь, если вы еще сумеете привести мне примеры, где она встречается. — Раньше ты говорил совершенно иначе. — с подозрением ответил Веритас. — Толи мои лекции так влияют, то ли ты пытаешься мне угодить, что совершенно на тебя не похоже. Но хорошо, я учту твои рекомендации. Какавача коротко улыбнулся в ответ. Он начал привыкать к своему окружению. — Профессор Рацио, вы же помните, что как только я окрепну и получу достаточно нужной мне информации, то сбегу? — Догадывался. Буду хранить надежду, что ты все же передумаешь. Веритас рассматривал Какавачу с необычайным спокойствием, как делал обычно. Насильно мил не будешь, но наблюдать за повешением или четвертованием после неудачной попытки он отказывался. Веритас хотел выбирать спокойствие и безопасность, чтобы иметь возможность дальше изучать мир вокруг. Какаваче хотелось жить одним днем и выбирать свободу, место, где спать, еду, которую есть. — Вы знаете исход, профессор Рацио. Ни к чему обманываться ожиданиями. В этот вечер грамота пошла довольно быстро, и Веритас, оставив задушевные разговоры и ворчливость, пару раз коротко похвалил Какавачу. 14 дней в заточении Все свободное время Какавача занимался чтением, развивая скорость. С букварем было покончено за два дня, теперь же он читал сказки от начала и до конца самостоятельно. Днем он это делал про себя, вечером проговаривая вслух Веритасу. Учиться и вправду было занимательно. Какавача хотел узнать больше о людях и их строении, а потому попросил своего учителя как можно быстрее об этом рассказать. Тело не болело вовсе, из-за сытого желудка начал появляться небольшой жирок, поэтому к умственному развитию добавилось и физическое. Какавача расцветал на глазах, стал чаще общаться и не только на тему учебы. Веритас искренне за него радовался, не смея убирать улыбку во время их занятий. Дочитав последнюю сказку, Какавача отложил ее в сторону и серьезно посмотрел на своего учителя. — Благодарю вас за то, что выходили меня и научили новому. Не люблю оставаться в долгу, а потому расскажу вам один секрет. Помните мои глаза? Они не такие, как у остальных. — Твои глаза более тусклые, но не менее прекрасные. Только вот с их помощью ты не можешь контролировать человеческий разум. — вспомнил Веритас день их встречи. — Верно подметили, профессор Рацио. Все дело в том, что я лишь недавно достиг совершеннолетия, а в детском возрасте мы не обладаем подобными способностями. В ближайший срок я смогу обзавестись тем, что принадлежит мне по праву уже давно. Не боитесь? — Вот как. — Веритас помолчал немного. — Нет, не боюсь. Я знаю твои слабые места, ибо сам же их и залечивал, знаю, что ты умеешь, потому что сам тебе это дал. И самое главное, я знаю твою цель, и она не состоит из мести. Ты не причинишь никому вред, лишь вырвешься на свободу. — Вы правы, я польщен. — Какавача разгладил небольшую морщинку между бровями Веритаса. — Расскажете ли вы об этом этнарху? — Нет, потому что я верю, что смогу помочь тебе. Веритас заглянул Какаваче в глаза, проявляя доверие, показывая, что он наг перед ним, открыт для любых разговоров. Он не лгал ему, лишь предлагал свою помощь. Вечер прошел за тихой откровенной беседой. 20 дней в заточении Покончив со своими обязанностями, которыми занимался весь день, Веритас стремительно отправился навестить своего этнарха. Тот обыденно мочил ноги в бассейне, наслаждаясь закатным солнцем. Он увидел приближение своего подопечного издалека и утомленно улыбнулся. Как только в храм привели пленников из соседнего государства, Веритас не давал ему покоя, постоянно прося больше дозволений для раба. Как бы это ни возмущало Перикла, он снисходительно относился к подобным желаниям. Но терпение не безгранично, пора было заканчивать с актом благодеяния. — Великий, я бы хотел потревожить вас своим присутствием. — Говори, мальчик мой. — Не гневайтесь, но это насчет моего раба. Мы далеко продвинулись в обучении и маленькой комнаты в подземелье уже недостаточно. Если бы это было возможно, то я хотел бы иногда выводить его на стадион, где занимаются бойцы для спортивных состязаний. Да и иметь комнату просторнее удобно для упражнений. — Остановись, Веритас. Этот презренный плебей не достоин ни твоего времени, ни этих роскошей. У него нет таланта, а сам он враг. — Великий, я хочу сделать из него достойного человека, чтобы доказать, что всем людям доступны знания. Прошу, позвольте мне. — Замолчи! — не выдержал Перикл. — Сам ты — незаконнорожденное отродье, лишь я помог избежать тебе смертного приговора, выходив и сделав своим преемником. Никто, кроме Великого этнарха, больше не имеет права решать, кому становиться достойным. И уж тем более не тебе быть гениальным ученым! Проваливай с глаз моих долой и через три дня готовься увидеть своего раба на виселице. Знай свое место. Перикл наигрался и устал, и Веритас предполагал, что рано или поздно это могло случиться. Направляясь в тюрьму к Какаваче, он лишь думал о том, как правильно поступить. Позволить Периклу свершить казнь — лишиться невиновного человека, прогресса в обучении, собственных полномочий. Помочь сбежать = умереть. Но что, если исчезнуть с Какавачей и почувствовать свободу, о которой он постоянно говорил? Увидеть мир за пределами государства, обрести знания и передавать их всем. Веритас спустился в подземелье и зашел в тюрьму. В ней Какавача, развалившись на мягких одеялах, читал об анатомии людей. Он отвлекся от пергамента и обратил внимание на взволнованного Веритаса. — Что-то случилось? — Случилось, но для начала я хотел бы узнать о твоих успехах. — Я почти закончил пергамент о частях телах, в следующий раз хотелось бы узнать о наших внутренностях. Размялся, сделал 40 поднятий туловища из положения лежа. — Какавача широко улыбнулся. — И, кажется, мои способности начали проявляться. — Хвала Эонам. — выдохнул Веритас. — А теперь слушай внимательно. Этнарх сильно прогневался. Через 3 дня тебя повесят. Я придумал как мы можем сбежать. Только для этого понадобится твой дар гипноза. Как много ты можешь сейчас? — Не могу сказать точно. Я чувствую жжение в глазах, как это обычно бывает у моего народа. В течение нескольких дней дар полностью проявится. Посмотрите на меня. Веритас опустился на колени, чтобы сравняться с Какавачей, и заглянул ему в лицо. Оно было серьезным и задумчивым. Какавача впился своим взглядом в глаза Веритаса, словно пытаясь в них что-то найти. — Возьмите меня за руку и сожмите. — вкрадчиво и тихо проговорил он, выставляя свою ладонь вперед. Веритаса словно заволокло дымкой. Стало труднее сосредоточиться, мысли обо всем, кроме этой просьбы, улетучились, навязчиво просачиваясь в разум, не оставляя и шанса на отказ. Имея сильную волю, он пару раз моргнул, пытаясь снять наваждение, помотал головой, ногтями впился в ладонь, чтобы боль стала ощутимее остального. Противостоять получилось. — Это было… необычно. Неподготовленные люди не будут знать, что ты собираешься им что-то внушить, так что эффект обещает быть сильнее. Для укрепления плана дадим тебе еще один день, хорошо, что позволяет время. Я подготовлю необходимые для нас вещи. Твоя задача — вести себя как обычно, продолжать тренироваться. Боюсь, без драк может и не обойтись. — Понял вас. Позвольте спросить, почему вы тоже решили бежать? Веритас пожал плечами и усмехнулся. — Я считаю, так будет лучше. Ты рассказал мне о мире, каким он может быть вне этих стен. Что может сделать человек, который никому не подчиняется. Признаюсь, меня это вдохновило. Ты вдохновил. Всю жизнь я стремился к собственному развитию и развитию человечества, но такого права я никогда не имел. Было бы интересно посмотреть, что я упустил. — Для меня это лучший комплимент. Никогда я ничего подобного не слышал от других. Да и не получал, если быть честным. Вы спасли, вылечили, обучили меня и вот-вот даруете то, о чем я мечтал всю жизнь со своей сестрой. Ее уже давно нет, но думаю вы станете отличным партнером, который ее заменит. На волоске от смерти и в шаге от возможной неудачной попытки они сидели и смотрели друг на друга, делясь самым сокровенным из того, что было на душе. В этот момент им было не страшно ничего, ведь каждый нашел в другом то, что давно искал. Веритас — равного себе. Какавача — поддержку и опору. Через день им предстояло совершить главный подвиг в своей жизни, но прямо сейчас расставаться не хотелось ни на минуту. 22 дня в заточении Веритас сложил два комплекта одежды, все деньги и драгоценности в льняной мешок. К нему добавилось несколько чистых папирусов, чернила и перья, а также хлеб, овечий сыр и кулек бобов. Вчера они с Какавачей вновь попробовали его способность и убедились в том, что она стала сильнее. Сегодня или завтра она должна была достичь пика, но Веритас надеялся, что для плана им будет достаточного и вчерашнего результата. Накануне он позаботился, чтобы стражникам, стоящим на карауле, сегодня принесли отравленную похлебку, из-за которой им, по причине недомогания, придется позвать его и покинуть пост. После этого они с Какавачей через скрытый проход выйдут из храма прямо к задним воротам из города, где их также будут поджидать стражники. Какавача воспользуется даром и они покинут город, перебираясь по окрестностям. У Веритаса в долгу было много жителей, которым он когда-то помог, но не требовал ничего взамен. Если бы у кого-то они с Какавачей попросили переждать несколько ночей, то им бы, вероятнее всего, не отказали. Пока Перикл целыми днями проживал в удовольствие, Веритас занимался государственными делами, ежедневно получая благодарность от народа. Вновь в голове прокручивая план и занимаясь чтением новых законов, Веритас услышал торопливый гул шагов. Стража ввалилась в залу, заставая его за работой. — Профессор Рацио, — простонал один. — у нас беда. Кто-то отравил пищу! Мы изнеможены, не можем даже стоять на ногах после ужина. — Вздор, сегодня я отужинал просто прекрасно и чувствую себя в полном порядке. Не пытайтесь отлынить от работы. — Профессор, честное слово! Просим разобраться вас с данным недоразумением и дать нам время на отдых. Веритас громко вздохнул и хлопнул по столу. — Совсем ни на что не способны! Проваливайте, я пойду сторожить выродка вместо вас и проверю пищу. Чтобы на глаза больше сегодня не попадались. Стража в страхе поползла вон из зала. Затворилась дверь и Веритас тут же вскочил со стула, торопясь в подземелье. Какавача уже ждал его. Как обычно тихий и читающий. Веритас отпер темницу, жестом показывая выходить. Какавача тут же выскочил за дверь, слишком много кипело в его крови волнения. Веритас скрутил ему руки сзади, на случай, если в проходе кто-то из аристократоврешит показаться. Они тихо, но быстро, принялись бродить по лабиринту из коридоров. Веритас запомнил их еще маленьким, когда изучал храм и делал о нем свои первые записи. И это пригодилось. Длинный коридор, поворот направо, после — дважды налево, вверх по лестнице, и они вышли на улицу. Какавача впервые за долгое время вдохнул свежий воздух и окинул взглядом небо, но не стал засматриваться. Знал, что если все получится, то рассматривать его сможет всю жизнь. Эта мысль прибавила ему сил. Сотня метров, и вот они приблизились к воротам. Сейчас от исхода ситуации зависела вся их будущая жизнь. Два воина стояли по бокам от массивной двери, что отделяла их от свободы. — Профессор Веритас Рацио. Веду раба увидеть его последнее в жизни небо. Одобрено этнархом Периклом. — Подобных поручений за сегодняшний день не было, профессор. — Ради меня, проверьте еще раз и пропустите нас, а после забудьте об этом. Какавача пристально взглянул в лицо сначала одному, а после другому стражнику, да так быстро, что они не успели ничего понять. Омут сиреневых глаз словно сверкал во время сумерек. Дверь отворили, и они выбежали из-за ворот. Даже воздух здесь ощущался по-другому. Какавача подставил лицо навстречу ласкам ветра и раскинул руки в стороны. Вот так чувствовалось его личное счастье. Вот так чувствовалась свобода. Позволив минуте радости захватить их, они решили скорее двигаться дальше, на восток. Обернувшись назад и посмотрев вверх, Веритас заметил на балконе Перикла, яростно раздающего приказы. — Хватай руку. Бежим. — взволнованно крикнул он Какаваче и не дожидаясь реакции рванул вперед. Эти окрестности были плохо ему знакомы, но он знал, что чем дальше будет между ними расстояние, тем меньше шанс, что их найдут. Первые полчаса они бежали без остановки, то и делая оборачиваясь. Никого не было, но временами раздавался отдаленным шум копыт и гневные возгласы. Дальше перешли на шаг. После они увидели вдали очертания поселения и направились туда. Дома там были небогатые, но достаточно ухоженные и просторные. Приняв решение довериться людям, Веритас постучал в первую попавшиеся на пути ворота. Ему открыла молодая женщина, что приходила к нему вместе со своей соседкой разрешить спор об их детях. И только благодаря Веритасу она сумела оставить дитя у себя. — Профессор Рацио, — удивленно пролепетала она. — Чем обязана в такой час? — Анека, меня разыскивают за предательство государству. За то, что я выбрал простой народ вместо содействия знати. Не имею права просить поддержки, но если бы ты только дала нам укрыться на несколько дней у себя, мы бы стали самыми счастливыми людьми на земле. Я помогу позаботиться о ребенке и заплачу сполна. — Ну что вы, профессор! Как могу я просить что-то у вас после всех ваших заслуг? Проходите, не стойте здесь, а то вас могут увидеть. Анека пустила их в дом и накормила остатками ужина. После пригласила обмыться и предоставила им одну из комнат. Муж ее был успешным торговцем, а потому семья ни в чем не нуждалась. Он, узнав о происходящем, принес Веритасу и Какаваче несколько комплектов одежды, а после красноречиво поблагодарил за спасение ребенка. Наедине они остались, когда было далеко за полночь. Какавача восседал на просторной кровати с балдахином и несколькими матрасами, облаченный в белую пижаму. Все для него было диковинно. Он то и дело разглядывал себя, не смея поверить, что все происходит наяву. Веритас сидел рядом и не мог наглядеться на множество эмоций на чужом лице. — Знаешь, а я ведь тоже отродье. — усмехается он. — Мою колыбель обнаружили плывущей по реке и тут же достали. Какая-то наложница успела скрыть меня перед приходом стражников, но, не обнаружив никого, они казнили ее. В конце концов меня доставили Периклу во дворец, и этот тиран впервые решил сжалиться, лично заботясь о моем воспитании. И он никогда не забывал напоминать мне об этом. — Ваш правитель ужасен. Не понимаю, почему никто до сих пор не поднял против него бунт. — Несмотря на многолетнюю войну с вашим государством и его полное отлынивание от дел, людям жилось хорошо. Я каждый день выполнял обязанности этнарха, а война задевала лишь рабов, которые постоянно вспахивали земли и отдавали часть пропитания для армии. Какавача тяжело вздохнул. Теперь он жалел не только свой народ, но и народ Веритаса. — Я переживаю о том, что будет с моими братьями. Не повесит ли Перикл их в гневе из-за нас? В его взгляде растерянность и беспомощность. Он сытый, одетый, обогретый, в безопасности, пока его близкие в лапах непредсказуемого чудовища. Веритас — гений, светлый ум, хитрец, не сводил с него глаз и ухмылялся. — Я оставил им карту. И драгоценности. И я не единственный, кто ненавидит нашего правителя. Тому человеку можно доверять. Он выведет твой народ также, через подземелье, но с другой стороны. Только теперь это будет сделать проще, ведь мы приняли весь удар на себя. Все силы уйдут на поиски придворного ученого, а не жалких наложников, что меньше месяца пробыли в храме. Веритас красовался и бахвалился. Подобное было для него впервые, но так хотелось казаться лучше в глазах Какавачи. Не переставать доказывать, что он на его стороне. Послышался тихий всхлип. Какавача тихо ронял слезы на свое белоснежное белье, пытаясь поверить в свое счастье. Веритас, растерявшись, просто прижал это худое бледное тело к себе, полностью захватывая в свои объятия. Он положил светлую макушку себе на плечо и начал покачиваться из стороны в сторону, успокаивая. Веритас расчесывал блондинистые пряди Какавачи, а услышав, что всхлипы окончились, за подбородок притянул его к себе. Он нежно коснулся его губ своими, заставляя ощутить единство душ, нерушимую связь, сплетенную между ними за такое короткое время. Какавача поддался, чувствуя привкус собственных слез на чужих губах. Они отстранились. Произошедшее воспринималось ими как обыденность, норма. Веритас вдруг что-то вспомнил и начал копошиться в сумке, а после протянул Какаваче темно-зеленый камень, подвешенный на золотую цепь. — Возьми, он подходит твоим глазам. Можешь делать с ним, что хочешь. Оставь себе или продай, такая вещица точно не будет лежать без дела. Какавача провел по камню пальцами, любуясь. — Как он называется? Никогда такого не видел. — Это авантюрин. Послы из заморского государства привезли нам его в дар несколько лет назад. — Авантюрин. — повторил Какавача. — Мне нравится. Отныне зови меня так, ведь с этого дня начинается моя новая жизнь. — Наша. — поправил его Веритас. — Наша новая жизнь.