Потерянные души

Это происходит прямиком на следующий день. Скарамуш проводит последние несколько часов вдали от всех, в отдельной от лаборатории и всей её подноготной оранжерее. Цветущий сад, окружённый прозрачными окнами, сложной системой саморегуляции и постоянным потоком искусственного освещения. Оазис, воссозданный голубооко под землёй, никогда не засыхающий и не увядающий. Но Скарамуш здесь не для того, чтобы любоваться ботаническим порывом Дотторе или же обнюхивать цветы. К окружающей пестрости он, если честно, и того равнодушен, не придает значение и птичьему щебетанию где-то под потолком. Его интерес аккуратно запрятан в отдаленном углу под мясистыми, бурлящими соком листьями. В этом же месте зелень особо пышная и необычно массивная, как будто и вовсе забывшая о мерах приличия. Такое не вырастает ни естественным путем, ни под подкормкой особо едких удобрений. Из-под земли кольцами извивающейся змей поднимались артерии земли. Сложно сплетённой системой они безжалостно отвоевывать свой участок территории, таранили почву и грузно склоняли к земле закрытые бутоны. Здесь, затаившись среди чириканья невидимых птиц и колыхающихся зеленных облаков, Скарамуш провел последние несколько часов. Может больше. Он не следил за временем и не сильно торопился уходить. Зачем, когда он наконец-то может спокойно вздохнуть полной грудью и сбросить стягивающие оковы изнеможения. Вместо сна, вместо еды его тело восполняло энергию и восстанавливалось, насыщаясь чистой элементальной энергией извне. Вполне естественный процесс, сравнимый с дыханием у людей. Но когда того требовало ситуация, после длительного истощения самым лучшим методом восполнения утраченных запасов становились именно артерии земли. Проникающие в тело потоки энергии действовали подобно живительной чистейшей воде. Скарамуш наконец-то не чувствовал себя неразберихой из механизмов и надломанных частей. Тяжесть в конечностях приятно растворялась, каждый шарнир мягко щелкал, а за грудинной больше не сжимал ком. Приятная ясность и свобода как в мыслях, так и в теле. Скарамуш, пусть и с некоторой оговоркой, вновь мог назвать себя живым человеком. Но, конечно, ему бы не позволили насладиться лишними часами покоя и тишины. Торопливые шаги — предвестник плохих новостей и испорченного настроения. Скарамуш невольно делает шаг назад, погружаясь глубже в зелёные заросли и замедляя дыхание. Он знает, что его найдут, но пусть это будет позже, чем раньше. Он не столь заинтересован играть в кошки-мышки, бегая и прячась в оранжерее, но и столь же мало волновался о нарушении возможных сроков. То, как легко Дотторе обменял его свободные дни на личное пользование у Шута всё ещё острым песком скрипело между зубов. В такие моменты звание предвестника, так гордо и почетно возложенное на его плечи, становилось жалкой шелухой. Сотрудничество между Дотторе и Скарамуша длится долгие столетия, почти с самого момента вступления куклы в ряды Фатум, и пусть Скарамуш покорно следует чужим прихотям, но это не значит, что он наслаждается всеми встречами. Как и то, что он не пытается показывать зубы. Доктор зазнавался и мнил о себе больше, чем должен, но Скарамуш нужен был этот напыщенный безумец. Вложение на будущее. Взаимная выгода. — Лорд шестой предвестник? Скарамуш лениво приоткрывает один глаз, окидывая взглядом короткую фигуру в раздражающем белом. Очередной миньон доктора. Отвлекали на себя не больше, чем тараканы. — Господин Дотторе ждёт вас в своей лаборатории для запланированной встречи, — вновь подаёт голос лаборант, так и не дождавшись ответа ранее. Он почтительно держится на расстоянии и держит голос отчитано ровно. Но страх - гниль — легко почувствовать, даже если её старательно замаскировать. Ведь Скарамуш - прекрасный падальщик. — Нужно идти. Сейчас, — более настойчиво и громко повторно взывает лаборант на вновь затянувшейся паузе и явном игнорировании. Беспокойство не прикрыто — ведь, конечно, не выполни приказ, придется лично отвечать перед Доктором. Нет худшего и быстро способа оказаться на пороге смерти или собственного увольнения. Скарамуш не испытывает к пустому месту и званию хоть каплю жалости, чтобы потакать или облегчать жизнь, но после хорошего отдыха кукла в хорошем настроении. Поэтому он наконец-то с прищуром открывает глаза. — Сейчас с таким тоном у меня кончится терпение, и тебе придется дрожать не только перед доктором. Чужой страх и промелькнувший озноб на бледном лице за темными очками — лучшая награда. Скарамуш неторопливо выходит из зарослей зелени, смахивая с себя опавшие листья и прилипшие остатки элементальной энергии. — Поверь, он не сильно беспокоится о целостности своих крыс в белых халатах. Вас также легко заменить, как и размножить. Прими это как совет: найди место для работы получше, чем эту дыру. Когда ответных возражений не следует, Скарамуш проходит мимо застывшего лаборанта в сторону выхода, бросая через плечо: — А теперь веди. Уверен, нас заждались. В течение следующих десяти минут пути и нудных однообразных коридоров лаборант не произносит ни слова. Скарамуш же и вовсе забывает об этом человеке, вместо этого, пытаясь запомнить нужное количество поворотов или хотя бы примерные ориентиры, ведь каждый раз ориентироваться здесь становится сложнее, чем на самых нижних этажах бездны. Хочется уже знать, как вернуться в свою комнату без посторонней помощи и лишней головной боли. Выделенное для предвестника помещение для пребывания и хранения вещей — черная коробка с минимальными удобствами. Спасибо, что не клетка для животных. У Скарамуша есть чувство, что в ближайшие дни и недели ему придется возвращаться в оранжерею для восстановления не один раз. Если у него вообще будет такая возможность. Оказаться прикованным к инвалидному креслу — тоже всегда возможный исход близкого общения с доктором. Уже знакомая железная дверь лениво отползает к стене. Белый яркий свет ослепляет в первые секунды, поглощая в пустое, неизвестное. Запах химии и медикаментов взбешённым роем набрасываются на потревожившего покой, окружая и впиваясь со всех сторон. Сегодня без изысков, а иначе бы самого Скарамуша заранее заставили принять душ из той же химии, которым драили здесь стены. — Вот и ты, проходи. Мы уже почти готовы. Наконец-то смаргивая слепоту, Скарамуш может различить слоняющиеся по комнате фигуры. Он привык, что иногда Дотторе использует ассистентов и помощников из личных резервов, но сейчас рядом с бледной вытянутой фигурой не серый задушенный лаборант. Та же осанка, та же линия подбородка и маниакальная улыбка, как и вчера, которая становится только шире, когда он видит прибывшего. — Рад тебя снова видеть, — приветствует куклу та же младшая версия Дотторе, которая проводила его осмотр вчера. Чуть не подпрыгивает от волнения, хлопая в ладоши, пока видимый глаз маниакально бегает по лаборатории. Скарамуш не может дать столь радушный ответ, как и совершенно не готов выдерживать натиск на свои нервы двух версия Доктора за раз. Что вообще само по себе редкость. Любые версии Дотторе наиболее часто стремились избежать показываться одновременно и вместе перед другими людьми. Не сколько из-за каких-то принципов, а банальной невозможности находиться в одной комнате без перепалок и споров. — Мне казалось ты терпеть не можешь работать с самим собой, — комментирует Скарамуш, обращаясь к более авторитетной версии доктора. Находясь так рядом, две версии одного человека отличались не только возрастом и разной формой маски. Холодило и выворачивало от каждого тоже чуть-чуть по-разному. — Он пообещал вести себя хорошо, — напевает старший сегмент, на что младший цокает и закатывает глаза, но удивительно ограничивается на ответный комментарий. — А ещё в ближайшие дни мне понадобиться надёжный помощник. Если хочешь, чтобы что-то сделали хорошо — сделай это сам. Скарамуш проходит к уже как родному хирургическому столу посредине и, сложив руки на груди, смотрит на Дотторе, дожидаясь, когда они закончат возиться со своими склянками и проводами. Работают оба удивительно слаженно, едва ли переговариваясь, но приковано видно, как младший сегмент следует следам и едва заметным приказам старшего, не пытаясь вылезти вперёд. Возможно, именно подчинением он был уникальным среди всех остальных клонов. Обнаружить такую черту даже в самой далекой версии Доктора — большой сюрприз. То, какой громкий беспорядок устраивали все сегменты на редких общих встречах — частая байка среди предвестников. То, как они не убивали друг друга в процессе — загадка. — Раздевайся, — дает короткую команду старший сегмент, даже не отрываясь от своих бумаг и отчётов. Избавиться от одежды — дело нескольких секунд. Оказавшись полностью голым, Скарамуш по привычке забирается и садится на край хирургического стола. К нему тут же подпрыгивает младший сегмент, нацепляя на тело куклы уже знакомые провода и датчики. — Что-то случилось, Скарамуш? — с удивительно хорошо отыгранным беспокойством спрашивает старший Дотторе, вставая прямиком перед ним и окидывая свой любимый образец с головы до пят. Эта версия Доктора участвовала почти во всех предыдущих экспериментах и исследованиях, не удивительно, что он читает Скарамуше по каждой мелочи. Возможно, он знал о теле куклы больше его самого. — Ты сегодня ещё более кислый и угрюмый, чем обычно. — Сегодня я должен находиться как можно дальше от этого места и вас двоих непосредственно, — Скарамуш кривится, как от лимона. — Ты не предупреждал, что готовишься забрать меня обратно на хирургический стол сразу после бездны. — Планы и условия поменялись, — Дотторе пожимает плечами, и улыбка сразу прорезается на его губах. Он словно терпеливый хищник делает несколько равномерных шагов вперёд, подкрадываясь ближе к сгорбившемуся в плечах предвестнику. Теперь между ними едва ли метры. Взгляды пересечены словно шпаги. — И в этот раз, несомненно, в лучшую сторону. Мы планировали данную серию экспериментов очень продолжительное время, но созвездия каждый раз отказывали нам. На этой неделе мы наконец-то получили все необходимые материалы. В самом превосходном состоянии. — Так что же такого неотложного в твоей новой маленькой игре? — скептически уточняет Скарамуш, ни каплю не доверяя чужому энтузиазму. — Думаю, тебя это точно не оставит равнодушным, — Дотторе выдерживает драматическую паузу. — Это касается приближение тебя к божественному. Несколько слов — сигнальный выстрел. Замерев, Скарамуш сразу впивается взглядом в доктора. Невольно вытягивается и затихает, дожидаясь продолжения. Всё прежнее раздражение отходит на второй план, все привилегии и выходки доктора можно отложить. Всего несколько слов и всё внутри куклы замирает, как перед готовой разразиться грозой. — Вот этот взгляд я и жаждал увидеть, — сладко напевает Дотторе и удовлетворённо кивает. — Но посоветую сразу унять свой пыл, хоть я и не менее взволнован. Сдвинув брови вместе, Скарамуш молча кивает. Он весь во внимании даже к мелочам. Приближение к божественности, нет, возвращение того, что по праву принадлежало ему и только ему — вот вся причина всех этих затянувшихся игр и нежеланного взаимодействия. Не только с доктором, но и со всеми Фатуи в частности. — В данный момент у нас нет даже приблизительного способа, плана и ресурсов для твоего возвышения, но все это только конец пути. Перед этим нам предстоит немало дорог обойти и тропинок растоптать. Пока Дотторе плавно перекатывает слова, зачитывая ими лекцию, младший сегмент незаметно оказывается рядом и вводит в запястье куклы иглу. Темная жидкостью цвета сливового варенья неторопливо ползёт вверх по трубке. Боль — едва заметный секундный укол. — Давай ближе к делу, — Скарамуш не любит, когда его специально водят вокруг да около. Пустые слова лишь сотрясают воздух и чешут чужое самолюбие. — Сразу какой нетерпеливый. — Дотторе размерным шагом мерит круг вокруг стола, лично проверяя уже передаваемой аппаратурой показатели. — Несмотря на особенности твоего происхождения и явную склонность к силам высшего порядка, мы никогда не тестировали и не документировали реакцию твоего тела непосредственно при контакте с силами архонтов. Способно ли оно не только выдержать, но и подстроиться под массивный непрекращающийся поток энергии. Будут ли долгосрочные последствия? Возможные осложнения, последующая адаптация, каков максимум и предел? Все чистый лист. Получив в руки колбу с собранной жидкостью, которую Дотторе так любил сравнивать с человеческой кровью, он делает шаг обратно к своему столу. — Ранее у нас не было возможности проверить все теории и гипотезы. Сердце бога ещё всё ещё не то, чем мы можем распоряжаться так вольно, а ныне живые божества явно не согласятся по милой просьбе отдать даже малую часть себя. Обычный люд и вовсе посчитает это богохульством. С каждым словом улыбка Дотторе становится всё шире, всё безумнее. Оказавшись около противоположного стола, он элегантно, с лёгкой рукой фокусника, сбрасывает на пол скрывающую белую ткань. Под ней множество стеклянных колб разных форм и размеров, больше напоминающих кладку яиц. Внутри каждого плавали заготовленные умерщвлённые куски полости. Божество в пробирке, там в маленьких колбах, разорванное на множество кусочков. Или нечто, что раньше было им. Так легко поставить столь вызывающие слова близкие к истинному безумию под сомнение здравого смысла. Но Скарамуш чуток к изменению элементальных сил в воздухе. Нечто массивное, как затаившееся под поверхностью темной воды, поднимает волны, стоит пальцам доктора коснуться тонкой оболочки стекла. Но даже эти остатки и следы, лишь сброшенная змеиная кожа. Настоящий зверь намного больше давно гниёт в земле. — Достать целые фрагменты павших в войне божеств почти невозможная задача. То, что удалось нам, не иначе как чудо, — в этот раз гордость не нахальство. Искреннее неоспоримое превосходство. Дотторе берёт одну из колб в руки, с наслаждением прокручивая ее под светом ламп. Содержимое внутри переливается калейдоскопом фиолетового, поднимая со дна струйку пузырьков и мытных хлопьев. — Они подойдут? — Скарамуш приглядывается к содержимому. Округлое и бесформенное — тяжело представить, что оно некогда был неотъемлемой частью могущественного существа. Теперь растерзан на части гиенами с человеческими лицами. Не просто заготовленный ключ — это дверь в самые тёмные глубины. — По наши примерным подсчётам да, — младший фрагмент вскакивает в разговор, успевая тараторить и перебирать бумаги. — Многие остатки сохранились в приемлемом состоянии и при правильном подходе способны выполнять свою изначальную функции. И, что более важно, всё также соединены с силами и почти что бесконечным резервом энергии своих хозяев. Все не так сладко, как поют их птичьи уста. Вороны, завлекающие ложными голосами в свою яму для гнили и падали. Скарамуш слишком долго работает с Дотторе, чтобы также видеть его насквозь, даёт только то, что разрешено. Ведь если ему как лабораторной мышке не позволено, он никогда не узнает. — Где подвох, — приглушённо шепчет Скарамуш, не отрывая взгляд от Дотторе. Оба Доктора одновременно переглядываются. Зеркальное отражение веселья, искривлённого сломанными острыми зубами и такими же улыбками. Они ждали этот вопрос. Все уже распланировано на несколько шагов вперёд. — Да почти во всём, — буднично насвистывает младший сегмент. — Всё, что есть у нас на руках — только расчёты на бумаге и словах, и нам предстоит проверить теорию на практике. Спустя столько лет нашему донору не удалось избежать разрушения и коррозий, а многое оказалось повреждено изначально внешними силами и последствиями пережитых битв. Но и не стоит забывать, что божества не любят умирать окончательно. Их желания и воля так хорошо вплетаются в остатки их сил. В голове сразу возникает образ Оробаси — древний змей, поверженный одним ударом божественной молнии. Остатки, поглотившие остров, по сей день шептали в тенях невысказанных желаний и эхе злости, пока силы тяжелым туманом кружились в воздухе. Подготовленная почва для случайно брошенной искры. — Та девчонка, которую ты встретил вчера в коридоре. Она тоже часть этого эксперимента, — между строк подкидывает Дотторе, перебирая новый ряд колбочек с увлеченностью коллекционера. — Ребенок? — удивлённо переспрашивает Скарамуш, хмурясь и вспоминая ребенка из прошлого дня. Запуганная и запутанная в грязную ткань — дрожащий в потоке буре оторванный зелёный лист. — Для чего этой малявке вообще участвовать? — Было бы упущением ресурсов и возможностей проверять всё только на тебе, — поясняет Дотторе. — Мы планируем также испробовать влияние силы древних божеств на живых организмах с определенными заданными параметрами и характеристиками. Оба эксперимента на тебе и на детях будут проходить параллельно, в схожих условиях. Конечно, дозу они будут получать меньше. Они всё же не столь живучие. — Желаешь им и мучительной смерти? — саркастично замечает Скарамуш. — Сразу же помрут на твоем столе или сгниют спустя несколько дней под проводами. — Порой ты слишком недооцениваешь возможности человеческого организма, — Дотторе цокает языком. Его глаза скрыты плотной маской, но Скарамуш все равно ощущает его брошенный через плечо взгляд. — Но в итоге всё будет зависеть лишь от них самих. Они, как и ты, надеюсь, сможете меня удивить. Действующий предвестник или обычная мелкая сошка с улицы — для Доктора все одинаковые лабораторные образцы, все отправятся в общую мясорубку. Разница лишь в количестве яды, который подложат в корм. Но Скарамуш не лелеет ложных надежд и глупых мыслей. Люди слабы. И та девочка, скорее всего, окажется в печи для кремирования, как ещё один неудавшийся образец. В отличие от неё, от тела Скарамуша в случае неудачи вряд ли откажутся так просто. Слишком ценный материал. — Сегодня соберем твои анализы, сделаем ещё несколько расчётов и проведём подготовку, — чеканит старший Дотторе, подзывая к себе младшую версию и передавая тому какие-то инструменты, прежде чем подойти обратно к замершей, неотрывно наблюдающей кукле. — Советую тебе хорошо отдохнуть и подготовиться. Исследования будут долгими, и я не могу дать точных сроков, как скоро буду готов тебя отпустить. Можно сказать, совместными усилиями мы будем завтра творить историю. Дотторе давит на плечо Скарамуша, заставляя его окончательно лечь на стол. Свет лампы ослепляет, выжигая всякое изображение из зрачков куклы кроме белого. Новые иглы и датчики подсоединяются к его телу, проникая под искусственную кожу и между расходящихся в сторону деталей, проникая в скрытые отсеки. И это малые даже не распустившиеся бутоны. Иглы станут толще, лезвия острее, а чужие руки наглее. Слова о необходимости к подготовке не пустой звук, лишь необходимая расплата за собственное будущее. И пока Доктор готов предоставить собственные материалы и помощь, Скарамуш согласен быть использован в любых извращённых экспериментах.

***

Складывая — темная утроба. Чистый свет здесь роскошь, чистый воздух востребованнее воды. Здесь в узких стенах и низких потолках обычно хранят старую утварь, лабораторные скелеты и пустые колбы, скрытые под налётом посеревшей ткани. Музей пыли и потерянных интересов Доктора. И всё же именно здесь размещают клетки. Ещё более маленькие, еще более грязные, они с натиском толкались между собой плотными слоями. И там, за рядом железных ржавых рёбер, теснились силуэты. Ни живые, ни мёртвые — искривлённые восковые фигуры, уже едва способные держать форму на выступающих костях и дряхлых мышцах. Уже и не люди — призраки былого. Бледные и прозрачные, когда всё истощенное содержимое с синими сосудами и тонкими сухожилиями видно сквозь кожу, как через пленку. Смотреть на них жалко. Для таких милость — быстрее прекратить их страдание, оборвав последние нити жизни, держащие их на плаву. Скарамуш лишь холодно и отстранено смотрит со стороны. Даже происходящее здесь лишь часть продолжающегося длительного эксперимента, в который не требуется постороннего вмешательства. Сегодня участников меньше, ведь некоторые клетки и вовсе пустуют, пропуская через себя холодный сквозняк. Скарамуш заглядывал сюда ещё вчера и несколько дней раньше, коротая время и разбавляя скуку в ожидании сигнала от Доктора. Отдохни, подготовься, сказал таким тоном, словно действительно беспокоился. На деле отойди в сторону и не мельтеши под ногами и взглядом. Так что Скарамуш плутает по лабиринтам комплекса без особой цели и направления, заглядывая в каждую открытую дверь и пугая своим присутствием рядовых солдат и не менее зашуганных лаборантов. Так несколько дней назад в слепом блуждании он натыкается на лестничный пролет, уходящий резко вниз, глубже в землю, пропадая в слепой полутьме и густой скопившейся мутью элементальной энергии. Поставленные на входе охранники сперва хотят огрызнуться, но отбрасывают всякую дерзость, различия характерную форму широкой шляпы и угрожающий звон колокольчика, следующий за шестым предвестником, как стрекот за гремучей змеёй. При их первой встрече загнанные в клетки смотрят на Скарамуша с обнаженным страхом. После с приглушенной настороженностью. Теперь и вовсе с ответным безразличием. Не видят в змее угрозы, когда рядом ходит хищник крупнее и опаснее. Тот, кто выборочно, каждый день извращенно выбирает себе новую жертву и неумолимо уносит в свою пасть. Иногда они даже пытаются сопротивляться, кричать и плакать, но отчаяние быстро брало вверх. Тот ребёнок, девочка, попавшаяся на пути Скарамушу в самый первый день, боролась с хватающими её руками до последнего момента. Её должны были вернуть обратно к своим собратьям по несчастью и незавидной участью, но сколько Скарамуш не ищет взглядом, сколько не ходит между клеток, так и не смог найти её среди пустых лиц и опавших глаз. Скарамуш не может понять, почему нечто столь маленькое и незначительное продолжает возвращаться и ворошить его мысли. Почти все, кто был доставлен к Дотторе и являлись его особой партией материала — были детьми. Искаженные и изломанные. Нынешнее их состояние не только следствие плохого обращения и условий. Болезни разной формы впитались в их тела, проникая корнями глубоко внутрь. Такое выращивалось и развивалось долгие годы, может и с самого появления на свет, проклятые божествами и сломанной судьбой с самого рождения. Извращенная истинна этого мира в лучшем его проявление. — Почему-то я так и думал, что найду тебя здесь. Голос Дотторе не столь резкий и заносчивый и незрелые нотки ещё скользят в его словах. Младший сегмент тихо проскальзывает внутрь и встаёт рядом со Скарамушем плечом к плечу. Даже не сменил рабочую форму — накинутый поверх халата хирургический фартук — грязное марево из красных ошметков и брызгав. Холст мясника. Перчатки, которые тот поправляет, также измазаны по самый локоть. — Пришёл похвастаться своими успехами? — скучающе интересуется Скарамуш, морщась от брызгов грязи, но не пытаясь отойти. Удивительно, но с этой версией Дотторе даже можно вести беседу, не чувствуя себя на острие ножа. Ещё одна аномалия. Как такого только удалось в пробирке вырастить. Опавшие бесформенной массой тела на полу клетки, только различив знакомый голос и силуэт, приходящий к ним в ежедневные кошмарах, стают на дыбы. Вскруживаются водоворотом. Бросаются в разные стороны на стены, вжимаясь в углы и поднимая шум из полу вскриков и панического перешёптывания. Кто-то кричит. Кто-то глотает слезы и шепчет неразборчивые молитвы. — И это тоже, — юный Доктор кивает и указывает на собственные кровавые следы на одежде. — Подготовка и первые пробные эксперименты прошли успешно. Мы готовы начать работу с тобой. — Значит больше никакого безделья и отлынивания от работы, — скучающе хмыкает Скарамуш, даже не нахмурившись от принесенной падальщиком новости. — Пора и мне лечь на разделочный стол. Даже не пытается уточнить подробности и выяснить детали. Многое Скарамушу всё равно не скажут, да и он более-менее уверен в уровне своей устойчивости. Они проверяли. Всё самое извращённое, что приходило на ум Дотторе для сотворения кукольное тело выдерживало и, несмотря на все повреждения, продолжало функционировать. Держать жизнь и возможность к восстановлению. Придется очень постараться, чтобы удивить. К лучшему или худшему, Дотторе всегда отличался бурной фантазией. Но, несмотря на отбраненное выражение лица, Скарамуш сжимает челюсть сильнее обычного. Да, он выдержит. Всегда выдерживал. Боль и последующее тяжелое восстановление - лишь малая часть этого. — Они ведь больны? — вопросительно указывает головой Скарамуш на детей, что собрались в испуганную кучу и лупили большие звериные глаза. У некоторых в клетке не было сил, чтобы двигаться, они так и остались лежать на полу мертвым грузом, сжавшись в дрожащий комок. — Зачем вам уже поломанные игрушки? Разве не нужны те, кто не умрет в первые секунды? Младший сегмент качает головой, словно годовалый ребёнок только что спросил его о самой простой истине в мире. — Я не буду вдаваться в ненужные детали того, как мы хотим отследить влияние божественной энергии на различные фенотипы, ведь это так скучно и много мороки. Представь это так, — словно рассказывая сказку. Доктор присаживается на корточки, оказываясь с глазу на глаз с несколькими детьми. Кто-то жмурится, кто-то не может отвести взгляд от единственного кроваво-красного глаза, выглядывающего из-под маски. — То, с чем они сражаются каждый день порой не выдержит каждый взрослый организм. Им не впервой находиться на грани смерти, может это и станет их козырной картой. — Так глупо и наивно. Я думал, ты учёный, а не философ, — Скарамуш едва сдерживает смех, когда на языке от таких заявлений и вовсе кисло. — Порой одно не далеко от другого. Игра с жизнями и самой природой требует творческого подхода, — Доктора нисколько не обеспокоен чужой резкостью. Продолжая улыбаться, он стучит на прощание пальцем по прутьям клетки, прежде чем подняться и сделать шаг к выходу. — За тобой завтра придут, не опаздывай.