Прислужник далёкой земли

      Шимун ощутил сожаление, когда увидел, что Энмела вновь накинул капюшон. Он не хотел думать о том, по какой причине его расстроил этот факт. Возьми он в расчёт пресловутые суждения мудрецов Сахиос о людских нравах, то вывод бы ему не понравился. Понимая это, он решил повременить с размышлениями.       Когда они добрались до причала подле моста, охотник вспомнил, что для того, чтобы взойти на триеру, требовалась определённая сноровка. Отнюдь не всегда порт, в котором они оказывались, был оснащён доками для причала военных кораблей, обладавших гораздо более высокими бортами, нежели торговые или транспортные суда. Порой морякам приходилось взбираться по верёвочной лестнице или канатам, если первой не имелось. Шимун мог вскарабкаться, лишь опираясь ступнями о нижние порты, используя силу своих конечностей. Он проделывал это не одну тысячу раз, так что для него подобное действие не являлось проблемой.       Он хихикнул, вспоминая, каким непростым оказался спуск для Гурры, когда тот, обливаясь потом, слезал вниз по хлипкой верёвочной лесенке, поддерживаемый своим гвардейцем, что стоял на земле и готовился в любой миг поймать своего господина, не позволив тому позорно свалиться вниз на глазах у сотни подданных, толпившихся вокруг. По этой причине сейчас сын наместника не стал испытывать судьбу и оставался подле корабля, не решившись подняться на палубу. Шимун перекинулся с ним несколькими словами, приняв пожелания успеха и заверения, что тот постарается умилостивить своего отца, ибо произошедшее во дворце было не более чем неудачным стечением обстоятельств.       — Я буду молить всех известных мне богов о вашем скорейшем возвращении! Ой, — скосив глаза на Энмелу, он поспешил исправиться, — точнее, одного бога!       — О молитвах можешь не беспокоиться, господин Нашо, — сказал жрец, — боги не оставят триерарха, пока я буду подле него. И камень тоже будет в сохранности.       — Да будет лёгким ваш путь, — напутствовал Гурра, — а исход — благополучным, и тень безумного царя окажется лишь миражом давности.       Шимун ответил:       — Даже если всё это окажется правдой — я не испугаюсь. Есть в мире вещи куда более ужасающие, нежели былины о каком-то безумном лугале северной земли.       Услышав это, Энмела издал тихий смешок, будто нашёл сказанное забавным, но Гурра, похоже, его не услышал. А если и услышал, то не подал виду, ибо он и помыслить не мог, чтобы давать оценку поведению второго Ур-Надму, к которому испытывал безграничное уважение, имевшее тончайшую грань, отделявшую это чувство от раболепия.       Триерарх первым поднялся на борт «Малкит». Проигнорировав непонимающие взгляды матросов, протянул руку, предлагая жрецу помощь, но тот, к всеобщему удивлению, в мгновение ока взобрался по лесенке вслед за Шимуном и легко перемахнул через высокий край борта, словно это было для него привычным делом.       Шимун вновь почувствовал себя нелепо, продолжая стоять с вытянутой рукой, которую тот так и не взял. Краем глаза он заметил, как ухмыльнулся Ортис, пихнувший локтем флейтщика Дугду.       Он мог поклясться, что услышал перешёптывания среди собравшихся на палубе членов команды — жест триерарха показался им странным. А видимое пренебрежение со стороны жреца в ответ на столь явное проявление вежливости, обычно несвойственной демону кровавой воды, могло иметь непредсказуемые последствия. За годы, проведённые подле Шимуна, многие из них уяснили, что портить тому настроение не стоило ни при каких обстоятельствах, ибо это зачастую заканчивалось купанием в бочке или подвешиванием за ноги у мачты. Для таких целей на ней даже имелся крюк, находившийся на середине её высоты.       Разумеется, чаще всего в роли провинившегося оказывался Ортис, который не испытывал ни малейшего беспокойства относительно того, что его собственные подчинённые раз за разом, улюлюкая, топят его в солёной воде или вешают на крюк вниз головой, словно баранью тушку, попутно отвешивая ему оплеухи и всячески обзывая. По какой-то причине это не умаляло его авторитет в те моменты, когда ему приходилось вспоминать о своём положении в команде. Его слушались беспрекословно. Для Шимуна в какой-то степени оставалось загадкой, как прореус умудрялся не потерять уважение головорезов, для которых сила и страх являлись едва ли не единственными аргументами, если речь заходила о подчинении кому-либо.       Неписаные законы бытности морских охотников гласили, что все члены команды равны между собой, и даже триерарх мог нарваться на наказание, нарушь он одно из важнейших правил, состоявших из шести «не». «Не утаивать излишки добычи», «Не доносить тайны до чужих ушей», «Не чинить препятствий общему делу», «Не брать чужого имущества», «Не уклоняться от участия в жеребьёвке», «Не оскорблять достоинства товарищей». Обычно элха получал взыскание по второму и третьему пункту, что было вполне себе обычным делом.       Ортис заржал, чуть ли не подпрыгивая на месте.       — Триерарх! Твоё достоинство оскорбили, тебя отвергли, как бездомную собаку, даже сухую кость не бросили!       Остальные подхватили его хохот, от чего Шимун ощутил непреодолимое желание дать элха в глаз.       — Тянет на шестой пункт!       — Точно!       — Да кто вообще этот хмырь в сером плаще? Зачем триерарх притащил его с собой?       — И не говори, тот жирный неженка с солдафоном так достали под конец, что мне блевать хотелось от их холёного вида.       — Да, но у того хотя бы деньги были, а этот явно нищий.       — Не только нищий, но и больной какой-то проказой, раз прячет лицо. Да и какой вообще от него толк?       — А может, это баба?       — Ну, тогда совсем другое дело!       — А?       — Эй! Хватай его, надо проверить твою догадку!       Кто-то свистнул:       — Иди сюда, пташка, познакомься с большим Форугом и его маленьким дружком… Тьфу! Наоборот хотел сказать!       Коренастый охотник по имени Форуг действительно не отличался высоким ростом, отчего получил кличку «маленький дружок», но при этом он любил бахвалиться тем, что боги одарили его иным преимуществом. На его беду, это было вовсе не красноречие или способность к острой мысли, поэтому он почти каждый раз путался, называя себя «большим Форугом с маленьким „дружком‟», а не «маленьким Форугом с большим „дружком‟», а порой вовсе «большим „дружком‟ с Форугом».       — Ха-ха-ха!       Симуг фыркнул и взглянул на Гурру, который всё ещё топтался на пристани, дожидаясь отплытия триеры. Тот едва ли не позеленел, слушая, какими характеристиками наделили уважаемого господина Энмелу эти неотёсанные грубияны. Джахэн же сохранял каменное выражение лица, и только трепетавшие крылья носа выдавали его гнев.       Шимун сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Он ожидал, что команда не будет в восторге от жреца на борту, мало кто из них вообще был в курсе относительно причины его появления. Навряд ли Ортис и Симуг успели поделиться с остальными подробностями визита во дворец.       Будь на месте Энмелы кто-либо другой, да хоть сам первый Ур-Надму, триерарх бы и внимания не обратил на слова, брошенные в адрес своего спутника. Но сейчас он почувствовал, как всё его нутро затопляет ярость, подобно вулканической лаве растекается по венам, обращая в прах былую рассудительность.       Он не хотел, чтобы жреца оскорбляли.       Он знал, что не позволит никому это делать.       А уж тем более не станет потакать злословию со стороны своих подчинённых.       Набрав в лёгкие воздух, он рявкнул:       — Заткнитесь! Ублюдки! Как вы смеете поливать грязью достопочтенного Ур-Надму?! Вы должны жрать землю подле его ног, чтобы вымолить прощение у бога, которому служит господин Энмела! Как можно оскорблять человека, не зная, кем он является…       Ортис прыснул, услышав последнюю фразу.       — Да конечно, кто бы говорил, — шепнул он абассинцу, — наш Шимун заделался ханжой. Кому поведаю об этом — засмеют и скажут, что я, как всегда, сочиняю бредни на пьяную голову. А я, между прочим, редко кого-то обманываю, но сейчас я бы и сам не поверил. Может, это сон?       Дугда нахмурился.       — Для сна он слишком громко орёт. Да и такой абсурд даже в горячке не привидится; хотя приключился со мной однажды случай в пустыне…       — Умоляю, Дугда, только не снова! — застонал Ортис, едва ли не плача. — Мне и без того дурно, я не могу в сотый раз выслушивать твои байки об огненных змеях, что летают по небу. Прояви милосердие! Не истязай меня! Я и так весь день хожу по лезвию сабли! Будь другом — придержи свой рассказ для богомольца, он его точно оценит.       Флейтист явно обиделся, но ничего не сказал в ответ.       Ортис мог спокойно выдохнуть, но ненадолго, ибо Шимун продолжал бесноваться.       — Вы — стадо тупых животных! — кричал он на опешивших охотников. — Что у вас на уме?! Одно лишь золото, на которое вы покупаете жратву и женщин! Проводите жизнь в погоне за земными благами, не слышите, не видите, не желаете ничего, кроме удовольствий! Меня тошнит от этого! Не мне упрекать вас, но всякому есть предел! Оскорбляя господина Энмелу, вы унижаете самих себя. Даже не думайте, что можете безнаказанно злословить в адрес этого человека, пока я ваш триерарх. Любого, кто хоть пискнет что-то неблагопристойное в присутствии Ур-Надму, я сам подвешу на крюк и не сниму до тех пор, пока ваши мозги не лопнут!       Шимун сплюнул за борт.       — Всё ясно?       Матросы замерли молча, не высказывая каких-либо возражений, ибо в такой ситуации это было смерти подобно.       Ортис едва ли не хрюкал от смеха, мысленно сравнивая Шимуна с древним богом Сахиоса, даровавшим невежественным людям искру знаний, за что снискал гнев своих собратьев и обрёк себя на вечные муки у подножья горы в Турума.       Почувствовав на себе тяжёлый взгляд Шимуна, он спешно отвернулся, делая вид, что его внимание привлекли проходившие вдоль набережной девушки.       — Хоть один косой взгляд, хоть одна ухмылка, — рыкнул триерарх. — Я вас предупредил.       Все знали, что триерарх слов на ветер не бросает.       При этом никто не спешил расходиться; вся команда продолжала стоять, воззрившись на Шимуна и его спутника. Шимун собрался было снова прикрикнуть на них, дабы разогнать, но жрец неожиданно подал голос:       — Твои люди отличаются смелостью, триерарх, они подобны акулам, пожирающим более слабых рыбёшек. Молодость горяча и безрассудна, не стоит попрекать их теми качествами, что делают их незаменимыми в иной стезе. Уверен, каждый из них, оказавшись перед ликом смерти, не устрашится и не станет просить её о снисхождении. Я прощаю их грубость.       Симуг, сузив глаза, слушал жреца; по выражению его лица становилось понятно, что тот уловил иной смысл в словах служителя, в отличие от остальных, но не стал ничего спрашивать: эта ситуация и так вызывала у него раздражение.       Шимун же почувствовал нечто похожее на облегчение, видя реакцию команды на сказанное. Они явно восприняли это как попытку выгородить их перед триерархом. Даже «дружок» Форуг пробубнил: «Проглядел я, не баба это вовсе…».       Триерарх взглянул на Симуга, и тот сразу понял безмолвный приказ.       — Отплываем! — крикнул кибернетос.       Его голос звучал едва ли не более устрашающе, чем у Шимуна.       — Есть!       Все сразу засуетились, будто очнувшись от транса, и стали бегать туда-сюда, как шустрые муравьи, стараясь при этом не мельтешить перед триерархом, который пребывал не в лучшем расположении духа.       Энмела не нарушал молчания до тех пор, пока триера не миновала опасный участок под мостом.       На первый взгляд непростое действие оказалось вполне заурядным, но на самом деле Шимун знал, что всё зависело только лишь от мастерства кибернетоса. В умениях Симуга он никогда не сомневался.       Пусть карнахасские корабли и были оснащены складными мачтами и тремя уровнями для гребцов, что давало непревзойдённую манёвренность и быстроту, возможности судна всё же были небезграничны. Они рисковали застрять или сломать вёсла, соверши Симуг ошибку. Поэтому в такие моменты никто не перечил ему и не пытался высказать сомнения относительно решений чёрного кибернетоса, даже если они казались необдуманными.       Шимуну не нужно было оглядываться, дабы убедиться, что Гурра наблюдает за ними с перекошенным от ужаса лицом. Триерарх подумал, что, оплошай они сейчас, не избавиться ему вовек от позора в глазах всего Энмершана, ибо кто станет принимать всерьёз демона кровавой воды после такого провала? Но он поспешил отогнать эти мысли — они могли притянуть нехорошие обстоятельства, чего нельзя было допустить.       — На счёт «раз» — один мощный гребок всем вместе. Затем, на «два», — сразу втянуть вёсла! Тех, кто не успеет это сделать, я вышвырну с корабля и позабочусь, чтобы даже самый убогий судовладелец не взял вас на своё корыто. Отправитесь в самое дальнее захолустье выгребать дерьмо за свиньями, и всех ваших никчёмных жизней, вместе взятых, не хватит, чтобы выкупить свободу!       «Симуг убедителен, — произнёс про себя Шимун, — всегда давит на больное».       Гребцы спешно выполнили приказ кибернетоса. Дождавшись команды «Раз», они сделали мощный гребок, от чего триера рванула вперёд по прямой траектории, устремившись в проход под мостом. На «два» они втащили вёсла так быстро, как только представлялось возможным.       Проход под мостом не был широким, но тот факт, что через него вполне успешно проходили торговые суда, обнадёживал всех присутствовавших.       «Семес» следовала за «Малкит»; её размер уступал кораблю Шимуна, для неё проход не мог служить препятствием. На этот счёт триерарх не беспокоился. Рандж был едва ли не более опытным моряком, чем он сам. Молчаливый уроженец Хунда ни разу не разочаровал своего триерарха за все годы совместных скитаний.

* * *

      Гурра, следивший за тем, как огромный корабль без вёсел и мачты, ведомый одной лишь силой инерции, проплывает между двумя каменными столпами, перестал дышать. Зрелище это было для него невыносимым.       Люди, находившиеся на пристани, загалдели и разразились воплями и свистом, когда резная голова морского конька появилась по ту сторону моста. Спустя миг показалась вся носовая часть судна, успешно преодолевшего столь непростое препятствие.       — Чёрный кибернетос — ужасный человек, но своё дело знает превосходно, — сказал Гурра Джахэну, вытирая вспотевшие ладони о край многострадального халата, — надеюсь, его умения на сей раз послужат благой цели.       Гвардеец проводил задумчивым взглядом корабли, удалявшиеся вверх по течению. Сотни вёсел в одно мгновение вырвались из портов, словно крылья огромной птицы совершали взмахи под окрики гортаторов, сопровождаемые резкой мелодией флейты. В долине никогда прежде не звучала подобная музыка. И мало кто знал, что она имела особенное название, название, вселявшее ужас в сердца жителей далёкой пустыни по ту сторону моря.       — Это не морская песнь во славу Йамму, которую он играл, когда мы плыли из Гуз, — сказал Джахэн, высматривая высокую фигуру абассинца Дугды, — господин!       Гурра обернулся, не понимая, что так встревожило гвардейца. Лично он не нашёл ничего особенного в незнакомом мотиве, хоть он и показался ему неподходящим для услаждения слуха.       — В чём дело, Джахэн? Тебе не нравится его игра?       — Я могу ошибаться, но…       — Что «но»?       Сын наместника заволновался, глядя на побледневшего воина. Тот редко бывал испуганным.       — Однажды мне довелось слышать этот мотив. Правда, старик-музыкант согласился сыграть только первую часть, и то после долгих уговоров. Он считал, что навлечёт на себя гнев того, чьё имя отказался назвать, даже когда я предложил ему немалую плату.       — Я заметил, что ты всегда был увлечён музыкой.       — Да, всё, что связано с этим искусством, вызывает у меня любопытство, хоть я и воин, моим ушам привычен звон железа и бой барабана, зовущего на смерть. Однако песнь земель долины всегда достигала моей души, и звуки смерти не были для неё преградой. Сам я не одарён талантом к игре на каком-либо инструменте, о чём сожалею. Меня увлекают особенности и традиции исполнения у разных народов, в том числе и тех, кто живёт на другом краю земли.       Старик, с которым мне довелось пообщаться, был уроженцем царства Даамат, жители которого называют себя абассинцами. Он давно перебрался в Энмершан и осел в землях долины, в здешних краях ремесло приносило ему немалую прибыль. В молодости он промышлял пением и игрой на ситре. Затем открыл собственную мастерскую по изготовлению различных инструментов. Я захаживал к нему порой. У нас сложились добрые отношения, и он с радостью рассказывал мне о жизни и поверьях Даамата, а также о музыке, без которой не обходится ни одно мало-мальски значимое событие.       — Этот высокий человек по имени Дугда тоже родом из тех краёв?       — Да, абассинец; сначала я сомневался в этом, но сейчас, услышав его игру, я понял, что ошибки быть не может.       Гурра всё ещё не понимал, почему это вызвало беспокойство у Джахэна.       — Неужели мелодия, которую он играет, имеет особый смысл?       Гвардеец помрачнел ещё больше.       — Однажды, порядком устав от рассказов о свадебных церемониях и религиозных празднествах, коих в Даамате бесчисленное множество, я попросил рассказать о прощании с усопшими. Я был уверен: и на тот случай у абассинцев имеется немало музыкальных традиций и песен. Старик поведал мне, что после смерти тела усопших предают огню, ибо это является распространённой практикой среди южных народов. Ламаны тоже часто отказываются от погребения в пользу сожжения, в этом нет ничего примечательного.       Абассинцы верят, что человеческое тело — лишь оболочка, не представляющая никакой ценности после того, как дух покидает её. Однако в первые дни после кончины важно помочь душе покинуть Землю, указав ей путь в загробный мир, где она может встретиться с давно умершими предками. Если этого не сделать, дух рискует заплутать в подземных чертогах и остаться там навеки или же вовсе не покинуть мир живых, сделавшись призраком, приносящим беды и горе. Чтобы этого не случилось, перед тем, как зажечь погребальный костёр, музыканты начинают исполнять особую мелодию, носящую название «Зов вечных небес»; под песнопение колдунов они бьют в барабаны и играют на ситре, не останавливаясь до тех пор, пока пламя не выгорит до конца, оставив после себя лишь сажу. Считается, что в этот миг душа направляется в царство вечности.       Нужно делать всё возможное, чтобы помочь ей достигнуть его, пока горит огонь. Ни в коем случае нельзя прекращать петь, иначе дух усопшего рискует заблудиться и оказаться в мире голодных демонов, что питаются душами или истязают их, растягивая страдания на столетия, пока не измучают её настолько, что она сгинет, исчезнув навсегда. Народ Даамата относится к этим поверьям со всей серьёзностью, и каждый абассинец знает о важности соблюдения этого обряда.       Гурра нетерпеливо спросил:       — Так он играет эту мелодию? Признаюсь, это кажется мне странным, но не вижу в этом повода для беспокойства. Ты сгущаешь краски, Джахэн.       Тот покачал головой.       — Я рассказал вам не всё, господин.       — А?       — Для тех, кого считают недостойными вкусить блага вечности, — преступников, воров и предателей, казнённых за их прегрешения, — во время обряда погребения звучит иная музыка. Исполнять её разрешено только специально обученным колдунам, способным противостоять её разрушающему воздействию, которое столь велико, что может нанести вред даже живым. Цель её имеет прямо противоположное значение — обречь душу на муки в зубах чудовищ, обитающих во тьме. Она называется «Низвержение».