Прислужник далёкой земли

      Дугда прекратил игру, уловив на себе заинтересованный взгляд жреца, который всё ещё стоял подле триерарха и, похоже, не собирался отходить от него.       Шимун, заметив, что абассинец прервался, обратился к Энмеле:       — Господин… кхм, то есть… Энмела, тебе не по душе эта музыка? Видишь ли, Дугда обладает своеобразной манерой исполнения, и далеко не всем приятно его слушать. Если хочешь, я могу попросить его сыграть что-нибудь другое, более умиротворяющее.       — Отчего же, триерарх? — любезно ответил жрец, отвешивая лёгкий кивок в сторону абассинца. — Он прекрасно чувствует ритм и умело направляет гребцов. Могу ли я поговорить с ним?       — Конечно, он обожает, когда его хвалят, хоть и не признаёт этого. Идём!       Шимун направился к абассинцу, сидевшему у кормы, где располагался спуск в трюм, — оттуда ему было удобнее всего следовать командам гортатора, коим являлся тщедушный табирец по имени Паки. Тот обладал весьма зычным голосом, несмотря на свою, казалось бы, неподходящую комплекцию.       Увидев, что триерарх и жрец приближаются к нему, Дугда отложил флейту в сторону.       — Здравствуй, — сказал Энмела, вновь кивая в знак приветствия, — твоё имя Дугда?       — И тебя приветствую, — ответил флейтщик, качнув головой в ответ, — верно, так меня называют.       — Мне понравилась твоя игра: мотив весьма необычен, он нашёл отклик в моей душе. Едва услышав его, я ощутил небывалую радость.       Дугда вытаращил глаза от удивления, но тут же попытался скрыть эмоции. Шимун с подозрением покосился на флейтщика, не понимая его реакции. Он не имел ни малейшего представления относительно названия и особенностей исполняемой им музыки. Услышь он разговор Джахэна и Гурры, он бы и сам удивился не меньше.       Энмела будто бы не заметил выражения лица собеседника.       — Ты абассинец?       — Даамат — моя родина.       — Как интересно. Не думал, что кто-то из сыновей Данакиль однажды решится избрать водную стихию и служение Йамму, отказавшись от заветов Матери Огня.       Дугда замер, уставившись на жреца в безмолвном изумлении, сквозь которое начинала проступать слепая ярость.       — Как ты…       Энмела успокоил его:       — Это всего лишь предположение, флейтщик Дугда, не стоит принимать мои слова близко к сердцу. Я бы не стал сомневаться, что ты по-прежнему верен своему народу и почитаешь божество родной земли. Я не ставил целью принизить твоё достоинство. Лишь сказал то, что пришло бы на ум любому, мало-мальски знакомому с жизненным укладом абассинцев. Прошу, не держи на меня зла.       Он развёл руки в примирительном жесте.       Дугда хоть и подавил вспышку гнева, но смотрел на жреца настороженно.       — Я никогда не предам Данакиль, — рявкнул он, — в этом можешь не сомневаться, служитель. Йамму — не мой господин, хоть я и уважаю его.       — Достойный ответ сильного духом человека, — ответил Энмела, — а мелодия и вправду прекрасная. Однако мне любопытно, почему ты решил сыграть именно её. — Сказав это, жрец развернулся и направился обратно к носовой части.       Он ступал размеренным шагом, словно прогуливался по садовой тропинке, а не по борту боевого корабля. Не спотыкался и не хватался за край борта, как это делали практически все люди суши, не привыкшие проводить долгое время на кораблях. Хоть сейчас и не было сильной качки, но неподготовленный человек мог не удержаться на ногах: судно бросало рывками вперёд каждый раз, когда гребцы опускали вёсла в воду.       — Этот жрец очень странный, — тихо сказал Дугда Шимуну, когда Энмела удалился на достаточное расстояние, — не стоит доверять ему.       Шимун не стал спорить:       — Знаю, Дугда.       — Ортис рассказал мне, почему он отправился с нами. Разве ты не сумел найти способ избавиться от него? Ни за что не поверю, что такого не имелось, ибо ты — самый изворотливый человек, которого я когда-либо знал.       Триерарх хмыкнул, признавая правоту абассинца.       — Сказать честно, мне интересно узнать, какие тайны он скрывает. Я повидал немало странных людей, скитаясь в морях, многие из них поражали своей скрытностью. Но этот человек не похож ни на кого из них. Он…       — Вызывает у тебя восхищение?       — Возможно.       — Ты тоже очень странный человек, Хедо Шимун.       Триерарх рассмеялся и хлопнул собеседника по плечу.       — И то верно.       

* * *

      «Малкит» и «Семес» скользили вверх по реке, оставив столицу Ларша далеко позади. Солнечный диск наполовину скрылся за гранью небосвода, даря последние отголоски тепла. Шимун знал, что сухая земля побережья, пропитанная дневным зноем, вскоре остынет, вкусив прохладу грядущей ночи. Под несмолкаемые звуки флейты Дугды природа будто оживала, наполняясь особым, мистическим очарованием.       В долине Эфра не пахло морем. Напротив, здесь вода источала запах ила и мокрой древесины с примесью диких цветов, что росли в плодородных землях оазисов. Это было непривычным для уроженца Карнахаса, с ранних лет познавшего морскую стихию, что давно стала его сутью. Но, пусть он и ощущал чужеродность речного края, он восхищался его безмятежной красотой, остававшейся неизменной со времён глубокой древности. Черноголовые жили здесь задолго до того, как народ Карнахаса заселил восточное побережье Срединного моря и первый царь заложил камень Тиз — нынешней столицы родины Шимуна.       Никто не знал, откуда пришли черноголовые и как называлось их первое царство. На этот счёт существовало много предположений, основанных на легендах и поверьях, но увериться в их правдивости не представлялось возможным: речь шла о временах столь давних, что даже письменные источники не могли пролить свет на тайну, сокрытую покровом тысячелетий.       Прежде Шимун не интересовался историей долины. Его знания ограничивались лишь периодом начала правления первого ламанского царя, Гиргирре, сумевшего подчинить два самых больших и могущественных царства. Событие это было столь значимым, что породило немало сказаний, разлетевшихся по свету быстрее птиц.       История о небывалом мужестве фарнахов, до последней капли крови защищавших Невию, нашла отклик в сердцах многих людей. Даже сам Гиргирре признавал это, сказав на пиру по возвращении в Атру:       «Немало вождей я повидал на своём веку. С упоением рубил головы тех, кто отказывался мне подчиниться, но и покорившихся не щадил, ибо владыка, готовый стать рабом завоевателя, — хуже гиены, поджавшей хвост при виде льва. Стоит льву уснуть или получить рану, она вмиг обнажит свой поганый оскал, чтобы перегрызть горло могучему хищнику. Единственный царь, вызывавший у меня уважение, — Наррдин, последний лугаль Фарнаха.       Он не смирился с поражением, даже когда мои воины истребили всю его гвардию. Я сказал ему: „Наррдин, твоё царство ныне в огне, и воины пали; бог Маду отвернулся от твоего народа и сейчас сгорает в агонии, съедаемый пламенем вместе с теми, кто возносил ему молитвы у каменных алтарей. Подчинись же мне, признай мою власть над тобой, и я сохраню тебе жизнь‟. Но тот лишь расхохотался и ответил, что он никогда не встанет на колени перед чужеземным царём и будет сражаться до тех пор, пока хоть одна часть его тела способна двигаться».       Молва гласила, что Гиргирре пришёл в ярость и приказал солдатам пытать Наррдина. Его изувечили, выкололи глаза, чтобы он не мог видеть противника. Отрубили кисти обеих рук, дабы лишить его возможности держать оружие, но даже в тот миг он оставался опасным противником. Ослепший, искалеченный, он продолжал сражаться. Когда ран было уже слишком много, и жизнь стала покидать его, он всё же упал, но снова поднялся на ноги. Солдаты с хохотом стали избивать его и толкнули на землю. Он вновь упал, распластавшись перед Гиргирре, что вызвало ещё больший смех у толпы.       Тогда Наррдин, превозмогая чудовищную боль, сумел встать. Он повернул голову туда, где стоял Гиргирре, будто продолжал видеть кровоточащими провалами глаз. Он сделал несколько шагов в сторону ламанского царя, но тут же был остановлен воинами, что схватили его, не позволяя приблизиться. Даже в таком состоянии Наррдин представлял угрозу, хотя никто не сомневался, что Гиргирре способен защитить себя. Но он не стал нападать. Только заговорил глубоким, нечеловеческим голосом, вызвавшим леденящую дрожь у всех, кто был там. Даже могучий Гиргирре побледнел, ощутив дуновение потустороннего холода, пришедшего вместе с дымкой тумана, окутавшего поле битвы у городских стен. Многие потом вспоминали, что кожей ощущали чьё-то невидимое присутствие подле Наррдина.       Гиргирре, ведомый яростью, выхватил свой меч и всадил его в сердце Наррдина, ибо был не в силах слушать его предсмертную речь. Те, кто находился поблизости, впоследствии шептались, что царь ламанов был встревожен. Слова, прозвучавшие из уст Наррдина, имели действительную силу. Сам Гиргирре вскоре убедился в этом, заметив проявление трусости в рядах своих солдат. Тогда он решил покинуть северный край, но перед этим приказал сровнять Невию с землёй и объявил охоту на оставшихся в живых воинов Фарнаха, дабы ослабить действие проклятия.       Никто доподлинно не знал, почему жители дальних деревень не подверглись уничтожению. Поговаривали, что Гиргирре не тронул их, опасаясь гнева Маду, говорившего устами умиравшего Наррдина. Возможно, сначала он хотел расправиться с ними, но в какой-то момент изменил решение, сказав своим людям, что проявляет милосердие к тем, кто не способен защитить себя.       Так их и оставили, обрекая на прозябание и голод. Но эта участь была лучшей, нежели та, что постигла женщин и детей столицы, сумевших выжить во время осады. Их обратили в рабство и угнали в Атру, где находился самый большой невольничий рынок, куда стекались работорговцы со всех сторон света. Ламаны понимали, что носители крови фарнахов никогда не станут покорными, ибо это противоречило их сути. И не было участи более позорной для них, чем оказаться в чьей-то власти, ибо свобода и честь были главными ценностями для этих людей.       Поэтому Гиргирре и приказал поступить с ними подобным образом, дабы растоптать их гордость. Многие из них покончили с собой ещё до прибытия в Атру, другие же оказывали ярое сопротивление, хоть и осознавали его бессмысленность. Или же они просто хотели принять смерть от руки врага, отказывались жить, зная, что ждало их впереди. Но многие выжили, рассеялись по миру, были вынуждены принять новые обычаи и законы далёких стран, где они оказались по воле судьбы. Никто из них не забывал родной язык, передавая знания своим детям, в чьих жилах всё ещё текла кровь воинов фарнахов. Они помнили свою родину и любили её, и не отрекались от веры в Маду, что отныне считался мёртвым божеством.       Среди фарнахов существовало поверье, что однажды в землях долины появится одинокий воин в тёмных одеждах. Он придёт из далёкого южного края, чьи берега лежат по ту сторону Безымянного океана. Этот человек ступит на порог разрушенного храма и принесёт жертву на алтаре, окропив его кровью. Затем он зажжёт пламя, что будет гореть столь ярко, что даже звёзды устыдятся, не в силах соперничать своим холодным сиянием с всепоглощающим жаром божественного света.       И тогда все узнают, что настало новое время — время, когда потомки Гиргирре расплатятся кровью за грехи первого из ламанских царей.

* * *

      Шимуну было плевать на легенды, да и события столетней давности хоть и казались ему интересными, но в ограниченной мере. Однако история падения Невии и момент гибели Наррдина находили отклик в его душе. Ему хотелось спросить у жреца, как много тот знал о Фарнахе и откуда ему было известно о существовании неразрушенного храма Маду. Тот говорил об этом с такой уверенностью, что создавалось впечатление, будто сам он был прекрасно осведомлён обо всём, происходившем на северной земле. Слишком уж спокойным тот выглядел, словно предстоящее путешествие было для него лишь занимательной прогулкой, а необходимость следить за сохранностью сапфира из царской короны — бесхитростным развлечением.       Финеху был знаком с повадками священнослужителей. В его представлении они были надменными и редко снисходили до общения с простым людом, а уж тем более не проводили время на кораблях морских охотников, чьё общество считалось едва ли более лучшим, чем компания обычных наёмников. И даже если жрецу всё же приходилось оказаться в столь неоднозначной ситуации, ему полагалось держаться отстранённо и ни в коем случае не вступать в разговор с кем-либо, кроме триерарха или, на худой конец, кибернетоса. Да и то лучше было бы взять с собой пару слуг, через которых он мог бы передавать свои слова, дабы не запятнать своё высочайшее благочестие.       «Возможно, он какой-то неправильный жрец, — подумал Шимун, глядя, как Энмела беседует с Ортисом и двумя его помощниками, — или я что-то неверно понял».       Служитель Надму внимательно слушал элха, рассказывавшего, каким образом организована защита корабля в случае внезапной атаки с суши. Он кивал, задавая вопросы, и, судя по всему, сам был знаком с предметом обсуждения. В его позе не было ни малейшего напряжения, и голос его звучал миролюбиво — в нём не проскальзывало ни единой пренебрежительной нотки.       — Так вот, — Ортис поднял указательный палец, — первая и вторая мачта не используются во время сражений. Мы применяем их только во время дальних морских путешествий, а вблизи суши от них толку не будет. Поэтому они складные.       — Значит, в бою вы используете только силу гребцов?       — Да, а их, как видишь, немало. Полторы сотни молодцев с усердием выполняют свою работу. Симуг держит их в чёрном теле — с нашим кибернетосом не забалуешь. Станешь увиливать или расслабишься хоть на миг — можешь не только обеда лишиться, так ещё и кнута отведать, если попадёшься ему под горячую руку.       Энмела поправил край головной накидки и задал элха очередной вопрос:       — Эти люди — рабы?       — Конечно, а кем же ещё им быть? Вольный человек за такую работу не возьмётся, а если уж совсем нужда заставит, то пойдёт работать к торговцам: те с оплатой не станут голову морочить, да и опасности меньше. Всё же море — стихия суровая. Не каждый может с ней совладать, Йамму не щадит тех, кто духом слаб. Даже возьмём меня, просто для примера, — протянул элха самодовольным голосом, — восемь лет я болтаюсь туда-сюда по свету, почти не ступаю на берег, привык настолько, что и не тянет туда, разве что ненадолго. За годы в море я повидал немало, столько всего пережил, что, если начну рассказывать, до самого рассвета не успею закончить, да и устанешь ты меня слушать.       Все, кого ты видишь здесь, — такие же, как я, другие тут не приживаются. Бывали те, кто нанимался к нам в команду, наслушавшись баек о горах самоцветов, что сыплются с небес на головы морских охотников, — нужно лишь руку протянуть, а они уж сами туда упадут. Только надолго они не задержались.       Жрец усмехнулся.       — Хоть я и не являюсь кем-то из вашей братии, но могу предположить, что дело обстоит совсем иначе.       Элха фыркнул в ответ.       — Бытность наша непроста, и вместо драгоценностей зачастую на нас летят вражеские стрелы, а на пиру вместо винной сладости можно ощутить горечь яда. Вот такая благодарность бывает за проделанную работу. Тебе ли не знать об этом? Вы, богомольцы, — те ещё мастера интриг и обмана!       — Не стану спорить, твои слова правдивы, Ортис. Ведь я могу называть тебя по имени?       — Пф! А как же ещё ты собрался ко мне обращаться? Я человек незнатный, не ровня таким, как ты, все меня так и кличут — просто Ортис, разве что Симуг каждый раз придумывает новые прозвища. Думает, что сможет расстроить элха, назвав его ничтожеством или животным. Ха-ха! Меня нисколько не задевают речи этого косноязычного тощего болвана, что почему-то занимает должность кибернетоса «Малкит»…       — Сын ослицы, — бросил Симуг, проходя мимо, даже не глядя на элха, — дурная помесь земноводного и мускусной крысы.       Ортис вскипел так, что казалось, будто из его ноздрей вот- вот повалит дым.       — Только не снова! Ступай, куда шёл, и не мельтеши перед глазами! А вообще, ты знаешь, что подслушивать — недостойно? Чопорный плесневелый сухарь! Я готов утопиться, лишь бы не видеть твою унылую рожу. Эй! Я к тебе обращаюсь!       Симуг сделал вид, что не услышал сказанного. Но его идеально ровная спина и едва заметно дёрнувшиеся кончики ушей свидетельствовали, что кибернетос не пропустил ничего. Над его тёмной высокой фигурой начинали клубиться невидимые грозовые облака, готовые вот-вот оросить ледяным дождём всех, всех, кому не посчастливилось оказаться поблизости.       Триерарх, наблюдая за этим, уже собирался вмешаться, дабы словесная перепалка не переросла в драку, что случалось нередко. Однако Симуг не зря имел репутацию желчного и хладнокровного человека, способного обуздать свои чувства. Он лишь остановился на секунду, будто запнувшись, когда Ортис во второй раз окликнул его, не собираясь сдаваться.       Кибернетос обернулся и процедил:       — Срамной орган выдры.       А затем, выдержав паузу, добавил:       — Размером с мизинец, нет… — его чёрные глаза вспыхнули мистическим огнём, — с семя фасоли!       Дугда, в тот момент игравший на флейте, то ли намеренно, то ли по случайности взял высокую ноту, которая оборвалась, стоило ему услышать последние слова Симуга. Звучание благородной мелодии превратилось в фальшивый визг, что потонул в хохоте матросов.       Даже Шимун не сдержался. Глядя на то, как два здоровяка оттаскивают возмущённого элха, готового броситься на кибернетоса с кулаками, а затем на Симуга, чьё лицо имело крайне безучастное и пресное выражение, триерарх не мог не веселиться.       — Ты — тухлая мурена! — вопил элха, вырываясь. — Я тебе это ещё припомню! Ай! Да пустите же меня, вы, болваны узколобые! Он оскорбил меня! Вы вообще-то мои подчинённые, а не его! Да что вы творите, в конце-то концов?! Когда вы успели переметнуться на сторону этого ублюдка!       Жрец же не проявлял эмоций. Поскольку Шимун не видел его лица, то не мог сказать наверняка, какова была его реакция. Где-то на задворках сознания мелькнула догадка, что подобные речи могут быть оскорбительны для высочайшего Ур-Надму, который всем своим видом олицетворял благочестие и аскетизм. Грубость в присутствии такой персоны считалась непозволительной. Хотя морские охотники редко придерживались каких-либо правил по отношению к представителям господствующих сословий.       Триерарх решился спросить:       — Тебе не в тягость выслушивать всё это непотребство? Я могу угомонить их одним лишь словом, если пожелаешь.       — Всё в порядке, триерарх, не стоит беспокоиться. Всё же я — гость на этом корабле, с моей стороны было бы неучтиво упрекать тебя или твоих людей в чём бы то ни было. Да и, признаюсь, я нашёл слова кибернетоса весьма забавными. Однако смею надеяться, что я не стану следующей мишенью для его острого языка. Ведь тогда мне придётся ответить, и ответ мой ему очень не понравится.       «Он так любезен, но в то же время может защитить себя от словесных нападок. Это вызывает уважение. Какова порода! Вот что значит потомственный Ур-Надму, носитель крови черноголовых. Такую манеру держаться не привьёшь за короткое время, сколько ни осыпай серебром наставников и учителей. Такие, как Гурра, никогда не уподобятся даже его тени…»       Так думал Шимун, скользя ленивым взглядом по палубе. Вокруг бесновались охотники и матросы. Они подначивали Ортиса, тот продолжал изрыгать проклятия в адрес Симуга, что отошёл подальше, к носовой части, дабы уберечь свои уши от потока грязной брани.       Он стоял спиной к остальным подле тарана и вглядывался в темноту.       Небеса почернели, и обсидиановый купол, усеянный россыпью звёзд, мерцал, отражаясь в тихой глади реки. Фигура высокого юноши в мрачных одеждах сливалась с ночной мглой. В этот миг он не был похож на живого человека, скорее, на гостя из призрачного царства, скорбящего о временах, когда он ещё был способен вкушать сладость бытия.       Триерарх заметил, что тот выглядел напряжённым. Вряд ли это было следствием перепалки с элха, что случались порой по несколько раз за день и были столь же обыденными, как и крик морских чаек или скрип палубных досок, стонущих под ногами моряков.       «Он будто взволнован, — Шимун решил убедиться в своих догадках и направился к Симугу быстрым шагом, — слишком взволнован!»       Энмела, проследивший за взглядом триерарха, тоже пошёл вслед за ним. По всей видимости, он решил не оставаться в стороне.       Подойдя к Симугу, Шимун тронул его за плечо.       — С тобой всё в порядке? Что-то не так?       Кибернетос молча указал рукой куда-то перед собой, а затем произнёс едва слышно:       — Мы больше не на территории Ларша.       — И как ты это понял?       Симуг перехватил руку Шимуна, до боли сжимая запястье.       — Разве ты не чувствуешь этого? Не слышишь? Воздух пропитан смрадом гниющих тел!