Прислужник далёкой земли

      Шимун выдохнул. Сказанное старухой ему не понравилось. Её слова походили на правду, которая не желала собираться в ясную картину, состоявшую из одних лишь домыслов при том, что каждый из них не внушал надежды на благополучный исход.       — Сколько? — Вопрос сорвался с его губ, разбивая напряжённую тишину. — Сколько их?       Зирра вновь расхохоталась.       — Ты правда думаешь, что я открою эту тайну карнахасскому наёмнику и его псам? Ха-ха-ха! Ты, верно, желаешь, чтобы с тебя содрали кожу и поджарили на углях. Твоя жизнь оборвётся ещё до следующего захода солнца!       — Вот как, — протянул Энмела. — Теперь ясно, почему ты и твой внук не разделили судьбу остальных жителей Шу-Лу. Фарнахи не убивают своих. Но оставлять вас здесь было недальновидно. Неужели их шпионы ещё не донесли до своих господ весть, что триеры Хедо Шимуна вошли в устье Эфра и движутся вверх по течению на север, минуя остальные города, прямиком к земле северной провинции? Знай они об этом, то позаботились бы, чтобы скрыть следы своих преступлений, а вас двоих забрали бы в Фарнах, где вам бы не грозила опасность встречи с охотниками. Но теперь уже поздно. Те, кого ты называешь «псами», идут по кровавому следу.       — Ты угодила в западню, женщина, — сказал Шимун, скучающе проводя пальцем по внешней стороне лезвия своего кинжала. — Интересно, почему ты не выбрала смерть, решив не предавать сородичей? Неужели ты и твой внук не столь храбры, как предписано быть фарнахам? Или ваша кровь стала жидкой с годами, утратив свою силу? А то, что творится сейчас, — лишь последние отголоски затухающего пламени?       — Или она выдаёт желаемое за истину, — хмыкнул Ортис, — и там на самом деле нет той силы, которой следует бояться нам. Шимун! Можно я убью каргу и её внучка? Мне они не нравятся: ненадёжные люди и больно уж мутные. От таких ничего доброго нельзя ожидать! Она предала своих односельчан, позволила им умереть страшной смертью, а сама спокойно отсиживалась в своей норе, пока их убивали. Разве можно после такого считать человека достойным доверия и милосердия?       Слова элха попали точно в цель. Глаза старухи забегали, и на лице отразился испуг. От её былой надменности не осталось и следа. Бросив быстрый взгляд на Лимера, триерарх прочитал на его лице тяжёлую решимость.       «Фарнах, — подумал он, — пусть и наполовину, но сила духа в нём определённо есть. Он знает, что ему не управиться со всеми нами, но не молит о пощаде, хотя это было бы самым разумным поступком с его стороны».       — Мы не станем их убивать, — вдруг произнёс Симуг; его голос звучал на удивление тихо, — зачем лишать жизни того, кто мог бы принести пользу.       Энмела кивнул.       — Ты верно рассуждаешь, чёрный кибернетос. Я, как служитель Надму, не одобряю бессмысленного убийства — мой бог всегда учил своих детей миролюбию, этим мы отличаемся от фарнахов, — сказал он, не обратив внимания на колючий взгляд Зирры, которая явно была готова поспорить с его словами.       — Мы отправимся дальше на север, — Шимун обратился к старухе, — ты должна рассказать нам, как попасть в крепость. А ещё я хочу знать всё о человеке, которому подчиняются люди, называющие себя воинами Фарнаха. Ты не станешь молчать, женщина, если жизнь твоего внука имеет для тебя цену. Клянусь, я убью его, если ты не заговоришь!       — В угрозах нет нужды, — сказал Энмела, — она не осмелится обмануть нас.       Его взгляд потяжелел.       — Что ты собираешься… — Шимун оборвался на полуслове. — Господин!       Старуха съёжилась под взглядом жреца. К удивлению Шимуна, она не стала огрызаться и сыпать проклятиями. Её глаза остекленели, и тонкие губы беззвучно зашевелились, произнося короткие слова на языке черноголовых.       Оцепенев, все воззрились на служителя. Энмела каким-то образом воздействовал на женщину.       «Ур-Надму... — подумал триерарх, едва ли не кожей ощущая незримую силу, исходившую от жреца, — воистину, таково могущество тех, кто говорит с богами!»       Симуг побледнел ещё сильнее и пробормотал какое-то неразборчивое ругательство. Ортис же и вовсе потерял дар речи, лишь рот его беззвучно открывался, а глаза сделались круглыми, словно монеты.       Лимер замер. Опустив голову, он стоял, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Скосив глаза на него, триерарх напрягся, выжидая, что тот в любой момент бросится защищать свою бабку. Нащупав рукоять кинжала, Шимун подобрался, готовясь остановить его. Однако ничего подобного не случилось.       Вместо этого Лимер произнёс:       — Сумукан!       — Сумукан? — переспросил Энмела, отведя взгляд от Зирры. Едва это произошло, она откинулась назад и захрипела, делая частые вдохи. Сотрясаясь мелкой дрожью, старуха затравленно уставилась на служителя.       — Так зовут человека, которого вы ищете, — процедил Лимер.       Губы триерарха растянулись в оскале.       — Су-му-кан, — повторил он медленно. — Значит, такое имя носит тот, — его глаза вспыхнули мистическим огнём, — чью голову я собираюсь отрезать!       В хижине воцарилась тишина, которую спустя миг нарушил холодный пугающий смех. Демон Карнахаса предвкушал своё торжество.

* * *

      Триерарх наблюдал, как огонь пожирает стены деревянного сарая.       Чёрный дым взметался ввысь к небесам, унося с собой запах скверны и крови невинных, что пролилась по воле безумца. Тело Кадира упокоилось здесь же, вместе с десятками обезличенных мертвецов, лишённых голов и кожи. Шимун посчитал разумным устроить обряд погребения, ибо уйти отсюда, оставив трупы разлагаться в сарае, финеху не мог.       Охотники стояли в отдалении. Лишь долговязая фигура Дугды тёмным силуэтом выделялась на фоне алого пламени. Подойдя совсем близко, он замер и, вскинув руки, запел. Его голос в тот миг был пронизан пугающей потусторонней силой и словно принадлежал не ему.       — Язык Даамат, — произнёс Энмела, едва заметно улыбаясь, — древнее наследие народа, что поклоняется бессмертной Данакиль.       Шимун взглянул на жреца с удивлением.       — Я мало знаю о них, господин.       Ортис перебил:       — Брат Дугда умеет многое, — он поднял палец вверх, — слыхал, он может говорить с мертвецами или даже видеть их!       Жрец кивнул.       — Народ Огненной земли издревле обладал знаниями, недоступными для остальных. Их чёрное колдовство опасно, но и столь же милосердно, если направлено во благо. Каждый из сыновей пустынного края верит в бессмертие души, и жизнь для них не столь ценна по сравнению с тем, что сулит им вечность!       Последние слова заставили Шимуна ощутить трепет в груди.       — Много столетий назад Мать Данакиль снизошла на землю, что лежит на западном побережье залива Бахра, где степи, опалённые зноем, встречаются с солёной водой. Там жили смуглолицые воины, заплетавшие волосы в длинные косы, и кожу их покрывала вязь белых рисунков. Богиня возлюбила людей Даамат, ибо прежде никогда ей не доводилось встречать подобных им. То племя жило в согласии с миром, сотворённым Аму, и золото не прельщало их сердца. Люди Огненной земли всегда отличались от других народов, и вера их была совсем иной.       Пение Дугды звучало всё громче и более зловеще.       Шимун невольно поёжился. Прежде ему не доводилось видеть абассинца таким, он совсем не походил на себя прежнего. Слова на непонятном грубом языке сплетались в единый протяжный рык, пронизанный силой. Все, кто слышал его, чувствовали, как невидимые иглы проникают в душу, отравляя её холодом.       Триерарх подумал, что, скорее всего, так ощущалось прикосновение смерти в тот миг, когда свет перед глазами гаснет, утопая в серой мгле. Врата потустороннего мира, сокрытые за пеленой сумрака, таящие за собой величайшую тайну, неведомую никому из живущих. Шимун не боялся смерти, но страшился неизвестности, ибо не знал ничего о том, какие испытания ожидают его за гранью. Глядя на Дугду, он чувствовал дыхание вечности, непостижимой и пугающей.       — Абассинец взывает к ней, — сказал Энмела, будто прочитав мысли триерарха, — Мать Огня всегда была справедлива к павшим. Не сомневайся, Кадир тоже получит её защиту: пусть он и не был праведным человеком, однако грехи его не столь велики.       Шимун встрепенулся:       — Откуда ты это знаешь, господин?       Жрец ответил ему мягкой улыбкой.       — Все люди живут под светом луны, и не найдётся среди них ни одного, кто сумел бы скрыться от её вечного взора.       По лбу Шимуна заструились капли пота. Вновь служитель сказал нечто странное, и он не мог постигнуть смысла сего выражения, отчего предательский стыд вновь овладел им. Рядом с Энмелой он чувствовал себя неотёсанным глупцом, неспособным вести столь возвышенные разговоры. Как бы он ни старался придумать ответ, как назло, ни одна хоть мало-мальски достойная мысль не приходила в голову. Единственным, что он сумел выдавить из себя, было:       — Ха-ха! Точно! Я как раз хотел сказать то же самое, ха-ха! — И тут же прикусил язык, заметив тень разочарования в глазах служителя.       Энмела не ответил, и оттого триерарху стало совсем не по себе.       «Замечательно! Теперь он станет презирать меня! О Йамму, снизошли мне благосклонность этого человека, иначе не видать мне покоя!»       К счастью для Шимуна, в тот же миг всеобщее внимание привлёк Дугда, переставший петь. Встав на колени, абассинец припал к земле и начал раскачиваться, то опускаясь, то вновь принимая сидячее положение. Он бормотал что-то на своём наречии, то и дело срываясь на свистящий шёпот, от которого у всех, кто слышал его, по спинам бежали ледяные мурашки. Длинные волосы, заплетённые во множество тонких косичек, свисали, касаясь земли. Широко распахнутые глаза источали чистейшее фанатичное безумие.       — Что он делает? — Ортис вытянул шею, вглядываясь.       — Похоже на ритуальные движения. — Симуг прижал руку к груди, теребя цепочку от медальона.       — Он исполняет свой долг, — жрец, не отрываясь, следил за каждым движением абассинца, — всякий из сыновей Огненной земли при вступлении во взрослую пору даёт обет служить заветам Данакиль. Этот человек слишком долго пренебрегал своими обязанностями, потому мне пришлось напомнить ему о них.       Шимун решился спросить:       — Я помню, как ты обратился к нему, когда впервые увидел. Тогда я не понял сути вашего разговора, господин.       Со стороны Энмелы раздался тихий смешок.       — Но теперь-то тебе всё ясно, триерарх.       — Признаюсь, не совсем, — финеху не собирался сдаваться так просто и намеревался исправить предыдущий промах, — я не до конца понимаю, о каких заветах идёт речь!       Жрец ответил:       — Ещё на корабле я настаивал на присутствии абассинца.       — Помню. — Шимун закивал.       — И я это помню! — поддакнул элха.       — Дело в том, что люди земли Даамат живут совсем иначе, нежели все остальные, — объяснил жрец. — Они идут рука об руку со смертью и не страшатся её, ибо ведают о ней больше, чем самые просветлённые из мудрецов. Однако, — он слегка повысил голос, — всё в этом мире стоит чего-то, и смерть не прощает долгов! В далёкие времена боги назвали цену, и абассинцы согласились платить!       Его глаза широко распахнулись.       — Они согласились, — медленно произнёс он, смотря куда-то в пустоту, — принять служение.       — Служение? — переспросил финеху.       — Они есть глаза Матери, её уши, её гнев, её чувства, её воля. Народ Даамат исполняет долг перед ней: по её указанию они провожают души за грань, а те, кого она назовёт недостойными, познают иную вечность, где худшее из земных страданий покажется блаженством. И ныне человек по имени Дугда вершит сие действо!       Едва он произнёс это, абассинец издал пронзительный, оглушающий вопль.       — Глядите же! — Энмела взглядом указал куда-то вверх.       Все как один задрали головы, и тут же по рядам собравшихся прокатился вздох изумления. Сквозь столб чёрного дыма проступали человеческие силуэты. Шимун видел их очертания, но они казались неясными, и взор не мог различить их лица. Не оставалось сомнений: то были тени умерших. Они появлялись и исчезали, становясь невидимыми.       Зрелище это поразило его. Прежде никогда в своей жизни он не сталкивался с подобным, и священный ужас овладел им.       Шимун смутно помнил, что случилось после. Словно во сне, он наблюдал, как дымная завеса поглощает фигуру Дугды. Призраки кружили вокруг него, протягивая бледные руки, желая коснуться человека, даровавшего им освобождение. Среди их обезличенных фигур Шимун силился разглядеть Кадира, но не видел его.       — Мёртвые и живые не способны видеть друг друга, — сказал Энмела, коснувшись плеча триерарха, — тот, кто зовётся Кадиром, не сможет проститься с тобой.       Шимун пробормотал в ответ:       — Так почему сейчас мы видим их?       — Дар абассинца, — ответил жрец, — благословение Данакиль.       Дугда стал заваливаться набок, утратив последние силы; как только это произошло, призрачные фигуры начали растворяться в чёрной мгле, и вскоре уже не было заметно ни одной из них. Дым продолжал клубиться, исчезая в небесах, где холодные звёзды источали своё вечное сияние.

* * *

      По возвращении в хижину охотники нашли её обитателей в весьма удручённом состоянии. Старуха сидела, сгорбившись, на ветхой постели, бормоча что-то себе под нос. Её внук склонился над ней и, судя по всему, пытался объяснить свой поступок. Шимун не понимал ни слова на языке черноголовых, но по интонации мог догадаться, о чём шла речь.       — Ты, — Шимун указал пальцем на Лимера, — идёшь с нами!       — Я? — Юноша не мог скрыть удивления. Судя по обречённой решимости, проступившей на его лице, тот сделал для себя неправильные выводы, посчитав, что триерарх всё же решил не прислушиваться к словам кибернетоса и намеревался расправиться с ним. Теперь, когда демон кровавой воды узнал имя того, за чьей головой охотился, он запросто мог избавиться от ненужной помехи.       Шимун усмехнулся.       — Ты ведь раньше бывал в тех местах, а значит, сумеешь указать дорогу. Я не убью тебя, если ты не попытаешься завести нас в западню!       Ортис возразил:       — А я бы не стал так рисковать, Шимун. Я ему не доверяю.       — Не спорю, ты прав, — согласился триерарх, пожимая плечами, — но без сопровождающего у нас мало шансов добраться до крепости. Вернее, рано или поздно нам удастся найти её, но одни боги знают, сколько времени на это понадобится!       — Прореус говорит верно, — сказал Энмела, — этот юноша не питает добрых чувств ни к кому из нас. Однако не стоит забывать, что он — фарнах. Они никогда не нападают со спины и сохраняют верность своим клятвам. Я понимаю, что ты, Лимер, — он повернулся к хмурому юноше, — имеешь право ненавидеть тех, кто служит ламанам.       При этих словах фарнах дёрнулся.       — Твои чувства оправданы, и я не осуждаю тебя за злобу, которую ты испытываешь. Ты боишься даже на миг подумать, что священная месть, ставшая единственной целью твоей жизни, заставляет тебя совершать поступки гораздо худшие, нежели то, что делали Агаринны. Разве достойно фарнаху потворствовать убийству своих ближних? Они не имели отношения к тем, кто осквернил твою землю больше столетия назад, и не носили в себе их кровь. Слепая ненависть — плохой союзник для совести, которой ты не лишён. Поэтому я вижу, что ты страдаешь, хоть и не показываешь этого. Всю свою жизнь ты внимал речам старой женщины, напитываясь тьмой, что расцветала в твоём сердце, словно ядовитый цветок, отравляла юную кровь.       «Господин Энмела тоже заметил, — подумал Шимун, испытывая облегчение. — Он видит людей насквозь, от такого, как он, сложно скрыть что-либо».       Лимер долго не отвечал. Он почти не слушал старуху, которая шептала ему что-то на ухо, бурно жестикулируя. Женщина явно пыталась разуверить внука в правдивости слов жреца, но даже она понимала: зерно сомнения давно укоренилось в его душе и сейчас, наконец, открылось, дав первый росток.       — Я не могу предать свой народ, приведя врага в их обитель, — сказал он, сжимая кулаки.       Жрец покачал головой.       — Ты не предашь никого из фарнахов. Напротив — окажешь им милость, избавив их от безумца, что называет себя вашим предводителем. Хедо Шимуну нужна только его голова.       — Если мы не убьём его, то это сделают воины Агариннов. Наместник Бенэм Гурра будет вынужден послать гонцов в Атру и просить Дагана о помощи. Тогда тот отправит войско «незабвенных», дабы уничтожить всех, кто скрывается в крепости. И можешь не сомневаться: в живых не останется никого, — добавил Шимун.       — Скоро у нас будет достаточно сил, чтобы противостоять ламанам, — ответил Лимер, но в его словах не было уверенности, — не сейчас…       — Какова ваша цель? — спросил Симуг. — Месть? Убийство Дагана?       — Не только, — глухо ответил Лимер, — замысел Сумукана простирается куда дальше. Но мне мало известно об этом. Всё, чего я желаю, — смерть каждого ламана, посмевшего ступить на землю Фарнаха. Ради этого я готов пойти на любые жертвы.       — Любопытно, — жрец заправил прядь волос за ухо, в задумчивости глядя в пустоту, словно что-то вспоминая, — для чего ему понадобилось подражать Кашбеле?       — Я не знаю, — раздражённо бросил Лимер, — моё дело — следовать его приказам, не задавая вопросов. Я не имею права…       — Сколько человек участвовало в убийстве селян? — Новый вопрос заставил Лимера побледнеть.       — Около пятнадцати, — тихо ответил юноша, — но большего я не знаю.       Элха не выдержал:       — Не притворяйся дураком! Ты расскажешь всё, что знаешь, иначе к вечеру следующего дня гонец из Ларша уже будет на пути в Атру. Кем бы ни был этот Сумукан, у него нет шансов против владыки Энмершана! Потому тебе бы лучше не гневить судьбу понапрасну. А если будешь брыкаться, то богомолец всё равно заставит тебя говорить! Он-то, как оказалось, умеет развязывать языки!       — Не нужно, Ортис, — осадил его Шимун, — он всё понимает и не станет чинить нам препятствий. Так ведь?       Лимер молча кивнул.       — Я проведу вас в крепость, если вы поклянётесь не убивать никого, кроме Сумукана.       Шимун видел, что тот хоть и твердил о ненависти и горячем желании отомстить ламанам, но на самом деле испытывал боль при упоминании резни, произошедшей в деревне. Так или иначе, все эти люди считались его семьёй. Было сложно вообразить, какие противоречивые чувства бушевали в его душе, когда он помогал фарнахам осуществить задуманное. Он не мог даже помыслить о том, чтобы остановить их, ибо тогда его самого сочли бы предателем.       — Тогда пора заканчивать, мы и так потеряли уйму времени. — Шимун смерил старуху хмурым взглядом. — Только попробуй попытаться помешать нам, карга! Жизнь твоего драгоценного внука в моих руках, и я без колебаний отниму её, если ты вознамеришься предупредить своих хозяев о нас. Ты поняла меня?       Она ответила:       — Чего уж тут возражать? Мне лишь остаётся молиться, чтобы ты сдержал своё слово, демон кровавой воды, и отпустил его, как он приведёт вас к Сумукану. Да ниспошлёт вам Маду мучительную смерть от его сабли! Вы не сумеете одолеть его! Ты не знаешь, с чем тебе придётся столкнуться! Боги ныне на его стороне!       Шимун покачал головой, понимая, что та была совершенно безумной.       — Жадность и любопытство сгубили Ни-Церпа. Он сам добровольно сунул голову в пасть голодного льва, и теперь ты идёшь по его стопам. Земля Фарнаха враждебна к чужакам, и без нашего дозволения никто не ступит на неё. Пусть Сумукан жесток, но его цель — благо для моего народа. Будь моя воля, я бы и пальцем не пошевелила, чтобы помочь тебе и твоим головорезам!       Финеху не изменился в лице и никак не показал своего отношения к услышанному, лишь мысленно усмехнулся, подумав, что давно бы утопился, если бы каждый раз принимал подобное всерьёз.        — Верни клинки близнецов, — потребовал он у неё, но... не дождавшись ответа, выругался: — Да чтоб тебя!       — Я знаю, где они, — подсказал Лимер, — не тревожьте бабушку понапрасну. Позвольте мне уложить её в постель перед тем, как мы отправимся.       — Хорошо, — Шимун согласился и протянул руку: — Твоё оружие.       Тот не стал противиться, хоть и заскрежетал зубами. Второй раз отдавать свои клинки в руки морским охотникам было для него весьма унизительным.       Триерарх наблюдал, как юноша взял старуху за руку и, приобняв её за плечи, мягко опустил на прохудившуюся лежанку. Та не сопротивлялась, пребывая в полубредовом состоянии, лишь бормотала что-то на языке черноголовых и будто забыла о присутствии охотников в своём доме и о том, что её внук собирался уйти вместе с ними. Лимер совсем не удивился столь странному поведению. По всей видимости, недуг старческого слабоумия затронул разум женщины и медленно разрушал его, стирая границу между реальностью и сновидением, в котором мир представляется совсем иным. Шимун думал, что покинул хижину последним, но, обернувшись, увидел: Симуг всё ещё находился внутри.       Тот стоял у порога, собираясь перешагнуть его. Но что-то удержало его на месте, заставив обернуться. Кибернетос долго смотрел, как Лимер обнимает старуху и успокаивает её, шепча на родном наречии. Триерарх не мог видеть лица товарища, но отчего-то был уверен, что на нём отражается отнюдь не привычная всем презрительная гримаса.       — Не нужно, — шепнул Энмела, когда Шимун собирался окликнуть его, — ты ведь понимаешь, что ему сейчас очень непросто.       — Да, — так же тихо ответил Шимун, — он сам не свой с тех пор, как мы покинули Гузы. Я могу лишь догадываться, но спросить напрямую боюсь.       — Он сам расскажет, если решится. Дай ему ещё немного времени.       — А я ведь почти ничего не знаю о нём, — Шимун горько улыбнулся, — сложно найти человека более скрытного, чем Симуг.       — На то есть причины.       — Ты ведь знаешь, что творится у него на душе, верно? Для тебя нет секретов, господин Энмела.       — Надму дал мне ключ к познанию человеческой души, но я уже сказал тебе, что сила эта небезгранична. Я могу использовать её лишь во благо, но никак не для того, чтобы утолить праздное любопытство. Я уважаю чужие тайны. Так что моё знание о кибернетосе основано лишь на собственных домыслах.       — Но ты говоришь столь уверенно, — Шимун улыбнулся, — видать, ты просто умнее меня.       — И снова я слышу, как легендарный триерарх «Малкит» принижает себя, — Энмела одарил его ответной улыбкой, — неужели ты делаешь это намеренно, чтобы польстить мне?       Шимун разразился нервным хохотом, тем самым привлекая к себе недоумевающие взгляды остальных охотников.       — Я же говорил, что ты невероятно умён, господин Ур-Надму.