Голос

      Конечно, Лань Чжань куда-то пропадает, стоит ему только назвать свое имя.       Но Вэй Ин не в претензии, потому что вообще не представляет человека, а тем более призрака, кто бы хотел быть рядом добровольно с ним.              Поэтому он даже с каким-то извращенным наслаждением закидывает в себя весь этот джанк-фуд, усмехаясь:              — Видишь, Лань Чжань? Ноль овощей! Ноль! И что ты мне сделаешь?!              Ответа, конечно, нет, но вкус снэков резко становится совершенно отвратительным, вынуждая даже сплюнуть пережеванную массу в ладонь и скривиться:              — Фу, гадость!              А потом прокричать куда-то в космос:              — Это все из-за тебя! Испортил мне ужин!              Ответа, конечно, нет.       Но и есть ЭТО уже не хочется, а что-то надо, потому что уже появился голодный тремор, а ногти на руках неприятно сине-фиолетового цвета от холода.              Поэтому он сейчас злобно ищет по полкам, но не источник таинственного голоса в этот раз, а что-то, что на вкус будет хотя бы чуть лучше, чем “отвратительно”. Возле самой стенки глубокой полки обнаруживается пакет с лапшой быстрого приготовления, что не сильно лучше чипсов и конфет, конечно, но, возможно, та будет съедобной для его взбунтовавшегося организма.              В холодильнике есть даже каким-то чудом сохранившееся яйцо и вялый пучок зеленого лука — и уже получается не бич-пакет в кипятке, а что-то, напоминающее рамен. Вэй Усянь громко втягивает горячую лапшу и удивлено крякает: это неожиданно приемлемо по вкусу. А потом все-таки поднимает голову, чтобы фыркнуть в пустоту:              — Теперь ты доволен, дух? Этого ты хотел? Я ем овощи!              — Строго говоря, лук — это зелень.              — Тьфу бля! — конечно, он давится от испуга и забрызгивает стол и себя. — Не пугай ты так!              — Но ты же сам спросил.              — Я не думал, что ты тут!              — А зачем тогда со мной разговариваешь?              Чертовски справедливый вопрос, ответ на который раздирает его грудную клетку:              — Потому что больше не с кем.              Потому что больше никто не хочет быть с ним рядом после того, что он сделал.       Но призрак об этом не знает.              — Я здесь.              Вэй Ин недоверчиво хмыкает:              — Поверь: ненадолго.              И снова втягивает в себя лапшу, которая начала уже разбухать — и сейчас это почти вкусно, особенно если закусывать этими кусочками лука.              — Мгм.              Но в этот раз этот странный звук звучит с сомнением, поэтому Вэй Усянь снова поднимает голову от пиалы:              — Или ты планируешь провести все свое посмертие рядом со мной? Очень сомнительное решение, друг: ты уже через пару дней взвоешь от того, какое я унылое говно.              — Ты не… такой.              Он с трудом удерживается, чтобы не хрюкнуть от смеха, потому что Лань Чжань не смог повторить этот весьма правдивый эпитет:              — Такой, такой — уж поверь! Только такой человек, как я, мог не только просрать свою жизнь, но и утащить за собой других людей.              Горечь снова начинает разъедать его рот, но теперь не имеет отношения к еде. Лапшу все равно приходится отставить, как и махнуть рукой куда-то в пространство:              — В общем, ты бы поискал кого другого, Лань Чжань. Со мной одни неприятности у людей. И у призраков, наверное, тоже.              Приятный холод касается его дрожащей ладони:              — Ты не сделал ничего плохого.              То, что было, вероятно, призвано его как-то приободрить и успокоить, разжигает огонь яркой ненависти к себе и злости на Лань Чжаня:              — Нихуя ты не знаешь, мистер дух, несмотря на все твои высокие материи! Поэтому вали отсюда! Убирайся!              Ментоловая свежесть тут же пропадает с его руки, вызывая вздох сожаления, который не получается удержать внутри, а затем возвращается с удвоенной силой — и теперь уже на двух руках, что трясутся, с трудом держась за край стола:              — Прости, я не хотел сделать тебе больно.              Эта фраза что-то надламывает в нем, заставляя всхлипнуть и обмякнуть, уронив голову и упираясь грудью в кромку стола:              — Больно?!.. Это я всем делаю больно с самого рождения.              Его сгорбленной спины касается что-то прохладное, словно давая опору.              — Я уверен, что это не так. Дети чисты и невинны.              — Да что ты знаешь, Лань Чжань?! — его ребра изнутри выламывает отчаяние, из-за чего он захлебывается рыданиями и словами. — Тебя точно не бросили родители, потому что ты им был не нужен! Ты не доставлял беспокойства тем людям, что подобрали тебя на улице, заботились и растили тебя! И ты не убил свою сестру и ее семью, а сам посмел выжить! Да, Лань Чжань?! У тебя всего этого не было?!              Голос впервые так сильно дрожит:              — Я н-не знаю.              — Вот именно: ты не знаешь! Ты не знаешь, как смотреть в глаза своему брату и приемным родителям после того, как ты не смог справиться с управлением! Ты не знаешь, как это пытаться вытащить из тонущей машины тех, в чьей смерти ты виноват! Ты не знаешь, Лань Чжань! Поэтому заткнись нахуй и не говори о том, чего ты не знаешь!!!              Голос звучит тихо и очень хрипло прямо у его уха:              — Прости, мне жаль.              Вэй Ин может только всхлипывать в ответ, кривясь от горечи правды:              — Эта жалость не вернет Яньли, ее мужа и их нерожденного ребенка. Ты говорил, что дети чисты и невинны, а я забрал эту жизнь вот этими самыми руками!              Его пальцы дрожат в попытке распрямиться, а затем обмякают, когда ощущают на себе тот самый приятный холодок, которого Вэй Ин точно не заслужил.              — Я уверен, что ты этого не хотел. Я чувствую, что ты любишь сестру.              Он апатично пялится на свои ладони, которые распластались на столе пожухлыми листьями дерева, которое уже давно внутри мертво:              — Ты думаешь, я себе это не повторял? Что я не думал о том, что в аварии виноват водитель фуры, который протаранил нашу машину и сбросил ее с обрыва? Ты думаешь, что я тысячи раз не корил себя, что предложил сесть за руль в тот вечер, потому что этот придурок Цзысюань на радостях налакался, когда узнал, что у них будет еще один ребенок? Но вот в чем соль, Лань Чжань: моя голова с сердцем не в ладах. И я не могу смотреть в глаза моих родителей, Цзян Чэна и Цзин Лина, потому что знаю: я перед ними виноват. И никакие слова не искупят это и не вернут тех, кто умер.              Ментоловая свежесть сейчас даже обнимает его плечи, снимая напряжение.              — Ты не виноват, Вэй Ин.              — Скажи это моему племяннику, который остался сиротой. Я знаю, что это такое, и был невероятно счастлив, когда меня забрали Цзяны, а сейчас я своими собственными руками обрек его на такую же судьбу.              Холодок спустился на его талию.              — Он не один. У него есть семья, и ты — ее часть.              Судорожный вздох вырывается из его груди, чуть смягченный прохладным утешением:              — Он возненавидит меня, когда все осознает. Я… Я не могу быть с ним рядом!              — Сейчас ему плохо и очень больно. Я уверен, что он хочет видеть рядом с собой в такое тяжелое время своего любимого дядю, а тот отстранился от него. Как думаешь, считает ли Цзин Лин, что ты его бросил?              Холод, что растекается по его телу, не имеет ничего общего с поддержкой духа — это жуткая мысль, которая пронзает насквозь:              — Я его не бросал!              — Я не говорил, что ты это сделал. Я спросил, что по-твоему думает об этом маленький мальчик, который потерял родителей?              Его руки трясутся так сильно, что получается с трудом нашарить телефон. У него пока нет храбрости, чтобы позвонить, но зато получается набрать сообщение Цзян Чэну:              “Могу я увидеться с а-Лином?”              В груди пусто-пусто, словно от него ничего не осталось — только оболочка, которая еще как-то влачит свое жалкое существование. А потом внутри бахает вспышка салюта, когда приходит ответное сообщение.              “Ты придурок! Ты бы еще полгода морозился, идиота кусок!       Конечно, приезжай — он уже миллион раз спрашивал о тебе и плакал, когда я не мог сказать, когда ты его навестишь. И дал же мне бог брата-придурка!”              Его губы растягивает совершенно дурная неверящая улыбка:              — Он два раза назвал меня придурком.              Лань Чжань звучит озадаченно:              — И это хорошо?              — Очень. Очень хорошо.