Alexithymia

Если долго всматриваться в бездну… У плавильных котлов всегда было жарко настолько, что можно было видеть колыхание воздуха. Здесь всегда системы охлаждения работают на полную мощность и порой не справляются. Я по привычке сминаю накидку и смотрю в небо. А неба не видно. Если долго всматриваться в бездну, то что? Клубящийся черный дым заполонил собой все вокруг, сдавливая магистрали и заставляя чувствовать себя мерзко. Я не любил эшафот и всячески старался его обходить. Но, увы, сейчас мне приходилось глядеть в живую рыжую смерть. Испытывал ли я страх, стоя на краю? Нет. Скорее паническое отчаяние, граничащее с астенией. У меня немеют пальцы, и я отступаю. — Помнится, вы когда-то говорили, что власть кредитов абсолютна, — Трион тоже тут. В его уставших окулярах отражаюсь я сам и мой тусклый взгляд. В такие моменты я себя никак не ощущаю. Мне хочется сбежать от бывшего Прайма. Скрыться в трущобах, чтобы мои грехи и ошибки свалили на кого-то другого. Потому что Трион знает их все. Знает и ненавидит меня за них. И, может, в его-то возрасте тратиться на такого, как я, это вовсе не нужное, но он почему-то каждый раз меня добивает. Вот, как сейчас. — Тогда почему же эти несчастные не смогли выкупить свой актив? — Им просто не хватило кредитов, — я от своих слов не отказываюсь. — Вы жестоки, министр, — он улыбается мне, а я хочу повеситься. Эта не та улыбка, какой одаривает старший наставник младшего юнца. Это улыбка тотального разочарования. И я ее не выдерживаю. Отвожу окуляры и долго-долго смотрю в одну точку перед собой. Перед Альфа Трионом мне всегда приходится ходить по лезвию, и я всегда падаю. — Не я, а Совет, — пытаюсь оправдаться, потому что это несправедливо. Архивист отрывисто смеется, хлопает меня по плечу, вкладывая в этот жест тонну злобы и ненависти. Мне больно. — Орион много о вас говорит, министр. Вы так быстро сблизились. Не оттого ли, что вкусы у вас извращенные? Я прихожу в полный ужас от того, какой этот старик проницательный. И пусть моя лицевая все такая же тошнотворно спокойная, внутри я уже не в себе. — К чему вы клоните? — конечно же Трион знал о моей любви к боли. Считал это отклонением от нормы. Я же всегда хотел узнать, как выглядит эта его норма и почему ему вообще есть дело до того, кто вставляет в меня коннектор. Но, к сожалению, мне не хватало наглости и невежественности, чтобы озвучить свои мысли. — Я лишь прошу не тащить моего ученика в пучину безнравственности, в которой вы потонули, — Трион наконец-таки смотрит на меня с жестокостью и ледяной уверенностью, и я отступаю. Снова чувствую себя осужденным за свою испорченную природу и ничего поделать не могу. — Чего-то у вас тут тухло как-то! — Эклипс врывается к нам с будто бы навечно прилипшей к нему курительной трубкой. Трион ее ужас как не любит. — Министр обороны, вам бы поберечь себя от этого яда, — он кивает на серебристую кисеру. — Пф, при всем моем уважении, но вы видели, где мы? — Эклипс развязно машет манипулятором, указывая на котлы и небо, которого не видно. — При любом раскладе дымом захлебнемся, так чего тянуть! Я всегда любил в Эклипсе этот его пофигизм, смешанный с агрессивной вежливостью. Он помогал мне чувствовать себя лучше. Не знаю, как. Но определенно помогал. Милюм подходит ко мне тихо, пока Трион о чем-то спорит с министром, тоже наклоняется к котлам и всматривается в них. — Страшно? — интересуюсь, потому что у миниконши взгляд в одно мгновение стеклянный будто. Или мне просто кажется. — Не знаю. А вам? — Страшно, но не от котлов. Точно не от них. Милюм кивает, будто соглашается со мной, и бежит оттаскивать разошедшегося Эклипса. У него и так нейросеть уже искрами идет, а еще и старик уверенности в завтрашнем орне не прибавляет. К моменту, как я уже начинаю перегреваться, подходит весь Совет и пленные. С высоты мне не разглядеть их лицевые, не понять, что же испытывают кибертронцы в шаге от деактивации, и не испытать хоть каплю сочувствия к ним. — Их же было больше, — Эклипс поудобнее перехватывает трубку, трепет Милюм по макушке и в упор смотрит на Ферала. — У нас четверо покончили с собой в камерах. — И почему мне кажется, будто ему уже все равно? — шепчет мне на аудиосенсор министр обороны, затягиваясь дымом. — Тебе не кажется, — убийственном голосом ему отвечаю и смотрю, как обрывается первый актив. Зачинщики теракта идут первыми, как особо опасные преступники. Я вижу: Фералу тяжело сохранять такую гордую лицевую, потому что он выступает от всего Совета. А Совет — диктатор в окулярах простых граждан. Диктатор и Ферал. Вот так просто мы хватаем себе несправедливые ярлыки, которые несем через миллионы циклов бесконечного существования. Навешиваем на себя все больше, а там, в конце, под их тяжестью не сможем подняться. Так и останемся ржаветь. Эклипс аккуратно так протягивает мне новенькую серебристую кисеру и улыбается гордо, будто под нами не разверзается пучина отчаяния и чужих хрипов. — На заказ, специально для тебя, — министр обороны очень противоречивый. Он радужно улыбается, а в глазах пустота, а в голосе дрожь. — Я не курю, — отодвигаю подарок от себя, но коллега хмурится и смотрит так пронзительно. — Теперь куришь, — и я соглашаюсь. Просто так. Потому что уже и терять-то особо нечего. Аарон в сторонке зажимает между дент толстую железную сигарету, напичканную какой-то дрянью, и тоже затягивается. Внизу слышу крик Оверфлоу. Оглядываюсь, чтобы в последний раз увидеть тот живой ужас, какой бывает перед этими котлами. Сколько всего повидала эта лава, скольких погубила в своем жаре? Оверфлоу летит вниз. Как и остальные. — Вроде и чиновник, а брызг, как от скраплета, — Эклипс выпускает вниз дым, который отчаянно поднимается наверх, в черноту неба. — Может уже прекратите глумиться? — Ферал осаживает министра обороны. Я замечаю, что у судьи уже до энергона искусаны губы и вселенская печаль в помутневшем взгляде. Мне его жаль. Министр юстиции отчаянно желал мира, а по итогу — мы имеем гражданскую войну. Ферал чуть ли не омыватель смахивает, потому что ему очень стыдно перед Логосом. Перед самим собой и Кибертроном тоже стыдно. В такие особо слезливые моменты мне вспоминаются слова моего наставника. Салво был убежден в том, что я должен быть там, внизу, с этими несчастными и глотать пепел плавильных котлов. Казнь проходит быстро и без шума. Я бы даже сказал ровно. Очень ровно. И от этого у меня в груди поселяется тревожное неприятное чувство пустоты. — Что у нас дальше по плану? — задаю вопрос Аарону, который все это время… играл с Милюм в… карты. Серьезно? Я закатываю окуляры, смотря на своего охранника. Ни на клик отвернуться нельзя. Я, конечно, счастлив, что они сдружились, но хоть каплю благоразумия бы сохранили. Швыряться картами на глазах у всего Совета! — На что играете? — Эклипс уже трижды успел перенабить трубку и сейчас очень уж заинтересованно смотрел на раскиданные на полу картишки. — На кредиты, — вполне серьезно отзывается миниконша. Министр обороны заливается смехом, потому что у Милюм и кредитов-то особо нет. А Аарон ей в открытую поддается. — Всю свою зарплату ей проиграть хочешь? — строго спрашиваю у меха. — Нет, только вашу, — я давлюсь воздухом от его наглости, а Эклипс уже в истерике бьет себя по коленным шарнирам. — Праймус, какой ужас! — шутливо отзывается министр обороны. — За такое вопиющее хамство глоссу бы тебе вырвать, но, Юникрон тебя дери, если мы так сделаем, никто больше не способен будет заставить господина Сивиджина кипеть от злости, — он бьет меня по плечу и наваливается всем весом. Я, помнится, уже говорил о том, что у Эклипса отсутствует понятие личного пространства. Приходится мириться. — У вас собрание через джоор, — откликается Аарон, пропустив мимо аудиосенсоров последнюю реплику. Я киваю и в последний раз смотрю на бездонные котлы. Если долго всматриваться в бездну, то она тебя поглотит.

***

Следующие орны я практически не вылезаю из своего кабинета и не вижу Аарона. Лекарства для вечно саднящего горла мне таскает Милюм, подолгу засиживаясь на подоконнике и глядя в никуда. Она любит тонкими пальчиками выводить на запотевших стеклах замысловатые узоры. — Холодает, — сообщает в один из орнов она, ставит на стол подогретый разбавленный энергон и вновь лезет на полюбившееся место. Я хмурюсь, потому что то количество топлива, что уходит на мои нужды — неприемлемо. — Сократи до полукуба, — я вновь вчитываюсь в отчет от Эклипса. Начинается война. И мне страшно до такой степени, что манипуляторы дрожат. — Вам этого будет недостаточно, — качает шлемом Милюм. — Сократи всем. Без исключения. Иначе мы рискуем перешагнуть критическую отметку, за которой только деактивация от нехватки ресурсов. — Но…. — Вот, — я протягиваю ей сформированный недавно указ, — тут все написано, пусть Ферал с ним ознакомится. Милюм долго смотрит в планшет сначала с осторожностью, а после эта ее осторожность сменяется паникой. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть ее шокированной лицевой. — Талоны? Думаете, чиновники станут делиться с военными и низшими кастами своими запасами? — Этот указ их обязывает, — я курю, долго смотря на то, как изящные узоры, созданные миниконшей, текут по окну. Милюм мне больше не говорит ни слова, хлопает дверью, погружая кабинет в звенящую тишину. «Сегодня не приду.» Я раз пять почему-то читаю сообщение от охранника, будто надеюсь найти среди печатных символов ответы на все свои вопросы. Нахожу только одиночество, которое мне любезно пихает война. Станцию я уже принципиально третий орн не включаю, чтобы не слышать о новых пострадавших и не быть в курсе того, насколько сильно теперь ненавидят Совет. — Можно? — Ферал заглядывает в кабинет, отчего я испуганно вздрагиваю. Что главному судье от меня надо в этот раз? — Министр? Чем обязан? — откладываю в сторону курево и жду пока судья усядется напротив. Мы долго молчим, почти вгрызаясь взглядами друг в друга. Казалось, что напряжение между нами было почти осязаемым. Ферал будто ждал от меня первого шага, а я… я стоял на краю пропасти и боялся упасть. Министр юстиции замечает полупустой куб с разбавленным топливом на моем столе. От лекарства энергон на свету поблескивает красновато-оранжевым. — Как самочувствие? — задает он мне наиглупейший вопрос, и я поджимаю губы. Серьезно? Как себя может чувствовать тот, у кого горло хронически болит уже сто пятый цикл? — Сносно, — да, это хорошее слово, чтобы описать весь мой актив. Сносное здоровье, сносная работа, сносные знакомые. — Завтра голосование. — Я помню, — от нашего разговора во мне пробуждается чувство неловкости и неспокойствия. Последний раз я один на один разговаривал с судьей… эм… давно. Я бы сказал, очень давно. — На нашей стороне Мегатрон. По крайней мере, его политика мне импонирует хоть сколько-то. Ферал хмурится и смотрит на меня, как на полнейшего идиота. — Ты ошибаешься, — я закатываю окуляры. Начинается. — Он не на нашей стороне. Он на стороне менее радикального свержения власти, чем десептиконы. Но надолго ли? — К чему ты клонишь? — я начинаю раздражаться, потому что очень уж не люблю терпеть такой его нравоучительный тон. Ферал глядит устало и с тоской, но у меня нет ни малейшего желания лезть в его дела. — Я к тому…. Ха, прошу тебя, Сивиджин, постарайся завтра быть объективным, хорошо? — Ты ко всем так сегодня заходишь и пытаешься наставить на путь истинный? — Я знаю, в каких ты отношениях с Мегатроном. Я хлопаю по столу и отчего-то обиженно прикусываю глоссу. Знает он! Как же! Весь Совет благодаря Триону в курсе моих наклонностей! Им труда не составило сложить два и два, чтобы понять, зачем я бегаю в Каон. Браво! Может, выписать им премию за сообразительность? — У нас нет никаких отношений, — я сам дивлюсь тому, насколько холодно звучит мой голос. Министр юстиции вздрагивает. — Сивиджин, прошу! То, что ты таким образом пытаешься избавиться от боли, тебя не спасет! Этот гладиатор утащит тебя на дно! — судья отчаянно пытается докричаться до меня, но я не понимаю, какое ему дело. Почему он сейчас смотрит на меня так, будто это я самое жалкое существо на этой планете? Будто это мне нужна помощь, а не народу. Будто это я больной. Да, больной. Именно таким видит меня судья. — Я хоть когда-то просил твоего совета, Ферал? — меня прошибает острая дрожь. Расползаясь по всему корпусу, она колит пальцы, заставляя сжать кулаки. В этот момент мне хочется, чтобы Аарон был рядом, чтобы стоял за моей спиной, гордо задрав подбородок. Но охранника не было. Как и не было у меня уверенности в своих же словах. — Сивиджин… — Ферал пытается протянуть ко мне манипулятор, но я отшатываюсь от министра, как от прокаженного. Не знаю, как сейчас выгляжу, но, думаю, судья понял, что успел меня задеть. — Уходи, — отворачиваюсь к окну, не забыв стащить кисеру со стола. Кажется, я начинаю понимать Эклипса в его страсти к вонючему дыму. Он успокаивает. Заставляет отвлечься от невыносимого собеседника, который пару кликов пялится на мою спину. Хлопает дверь. Я выдыхаю полупрозрачную струю в запотевшее окно. Ушел. Слава Праймусу, ушел.