Alexithymia

— Сиви, — ее нежный голос порождает во мне волну липкого страха. Я жду. Упорно жду, когда над шлемом раздастся надрывный всхлип и когда ее некогда нежный манипулятор обожжет болью мою лицевую. — Радость моя, зачем ты это делаешь? Она беспрерывно льет омыватель который орн, а я упорно продолжаю ковырять пластины на ладонях. Слова вновь застревают на уровне камеры искры, и из вокодера вырывается только неразборчивый скулеж. — Сиви, пожалуйста, прекрати так делать, — она больно хватает мои запястья, сдавливая магистрали, от чего у меня немеют пальцы. — Сиви, мой прекрасный Сиви! Пожалуйста, прошу, прекрати меня так называть! Я бьюсь в истерике, хочу закричать, но вокодер отказывается издавать что-то громче отчаянного мычания. Дани всхлипывает, прижимая меня к себе. Ее трясет. — Зачем ты это делаешь? Неужели, тебе меня совсем не жалко? Я стыдливо отвожу окуляры, изо всех сил стараясь не начать вновь ковырять самого себя. У меня чешутся пальцы, и я не знаю, куда себя деть. Начинаю шкрябать дентами по губам, за что вновь получаю хлесткую пощечину. — Прекрати, Сиви! Сколько еще ты будешь себя уродовать?! Створки моей новой личной камеры хлопнули, отчего я вздрогнул, возвращаясь в реальность. В процессоре все еще звоном стоял слезливый голос дани. Я вспоминал о ней только в самые премерзкие моменты актива. — Министр, Вы вовсе не меняетесь, — Мегатрон вырастает передо мной огромной неприступной скалой. От него густыми волнами исходит едва сдерживаемая агрессия и злость. Я до хруста в ладонях сжимаю трость. Неприятно бренчат оковы, что литым серебром висят на моих тощих запястьях. — А вот ты изменился, — отступать мне некуда. За спиной — голая стена с крошечным иллюминатором, впереди — главный мучитель. Мегатрон блокирует двери, медленно обходит меня и невесомо касается когтями шрама на виске. — Тебе идет, — он опускает манипуляторы на мою талию, давит на магистрали, а я искрой ощущаю его нарастающее раздражение. Он ненавидит меня. И я это чувство покорно от него принимаю. — Где Милюм и Вист? — наконец задаю единственный интересующий вопрос. Мегатрон рычит движком, острыми дентами вгрызаясь в мои открытые плечевые провода. Я замираю. Это больно. Так больно, что меня парализует, а из окуляр начинает против воли течь омыватель. — Беспокоишься о своих никчемышах, пока сам ходишь по краю, — гладиатор с наслаждением слизывает вытекший энергон, шарит манипуляторами по моему корпусу. — Ну не безрассудство ли, м-м? — Называй, как… как хочешь, — там, где он трогает, мне кажется, разверзается черная липкая бездна. — Брыкающегося солдатика я отправил на исправительные работы, — Мегатрон рывком разворачивает меня к себе, и я слышу, как щелкнул от давления мой некогда раздробленный серво. — А вот твоя горячо любимая миниконша стоит за дверью. Я хочу, чтобы она слышала все, что тут будет происходить, — в ужасе поднимаю на лидера десептиконов окуляры. — Так что кричи громко, Сивиджин. — Не надо, — очевидно, что из этого отсека я не выйду целым. Если вообще выйду. Лорд игнорирует мольбу. Он сначала нарочито нежно касается моего бедра, когтями, едва ощутимо, ведет вверх к талии и резко сжимает меня в объятиях, впиваясь долгим болезненным поцелуем. Я приемник не раскрываю, стараюсь отвернуться от лидера десептиконов, но Мегатрон рычит, прикусывая мои губы до энергона, и, сжав когти на моей лицевой, с силой размыкает приемник. — На колени, — командует, отступая назад и давая мне миг, чтобы восстановить вентилирование. Я смотрю на него с ненавистью. Она жжет меня изнутри. Он же все прекрасно понимает! — Мегатрон…. — На колени, — рычит гладиатор, наводя и нагревая плазменную пушку. Меня разрывает чувство стыда, когда я откладываю в сторону трость и медленно пытаюсь опуститься. Сначала боль вспышкой проходит от коленного шарнира к бедренному, заставляя меня тихо зашипеть, а потом заседает во всем левом серво, мучая меня. — Превосходно, — Мегатрон смотрит сверху вниз, скалится и… достает еще одну тонкую цепь. Она обвивается вокруг моего горла. Я прекрасно осознаю, какой приговор себе подписал. Впиваюсь пальцами в ладони, стараясь привести мысли в порядок. Жалкое зрелище. Увидь меня сейчас Салво, что бы он сказал? Я даже о побеге подумать не могу, потому что с кишащего десептиконами корабля мне не уйти в одиночку. — Прошу вас, министр, — передо мной возникает искрящийся от напряжения коннектор, по которому лорд лениво распределяет смазку. Меня почти выворачивает от нынешнего положения дел. Я беру в приемник, захлебываюсь, стараюсь не усердствовать, чтобы мне не разодрало от боли горло. Цепь ласково гремит у сенсоров. Мембрана внутри неприятно растягивается и идет трещинами. Я слишком давно не пью лекарств, чтобы эластичность моего горла была хотя бы приемлемой. Мегатрон раздраженно рычит, накрывая своим когтистым манипулятором мой затылок. Я замираю, испуганно поднимая на него окуляры. Не смей. Ты же, Юникрон тебя дери, знаешь, что у меня не получится взять его целиком! Я в панике пытаюсь отстраниться от гладиатора, впиваясь перебинтованными пальцами в его бедра. — Сивиджин, работать надо как следует, — он давит на затылок с такой неимоверной силищей, что у меня в горле что-то тихо трескается, а потом я чувствую собственное топливо внутри. Оно выливается из приемника вместе со смазкой, течет по лицевой, смешиваясь с хладагентом и омывателем, и расползается неоновым пятном по белоснежным пластинам. Мегатрон начинает сам двигаться. Резко, хаотично вбиваясь в приемник и раздирая его в клочья, пока моя система бесперебойно выдает сотни ошибок. Режущая изнутри боль сменяется холодным онемением, и я смиренно прикрываю окуляры, хватаясь за чужую серебристую броню. — Кха, — когда он наконец-таки перестает терзать меня, я сплевываю на черный матовый пол энергон и чужую смазку и смотрю на Мегатрона затравленным и злобным взглядом. Лорд смеется, скалясь. — Признаться, я скучал по тебе, министр. — Да… пошел… ты, — голоса у меня почти нет, а вместо хриплого кашля из залитого топливом вокодера вырывается мерзкое бульканье. Энергон не перестает течь, по каплям просачиваясь сквозь мембрану. — Ты не в том положении, чтобы так выражаться, — гладиатор дергает меня на себя, впиваясь когтями в больное бедро. — Открывай, — командует мех, указывая на паховую пластину. Я истерически мотаю шлемом и пытаюсь отодвинуть Мегатрона от себя. — Иначе я вырву искру той миленькой миниконше. Но сначала… думаю, мои солдаты не откажутся от очередной дырки. Десептикона забавляет ужас, который я испытываю за Милюм. Лорд рычит мне на аудиосенсер и прикусывает антенну, заставляя меня взвыть от прошедших через процессор помех. Я открываю сухой, неразогретый порт, в который сразу же проникают два толстых когтя. Они цепляются за выступающие тонкие сегменты и с легкостью их надламывают. От неожиданно невыносимой боли я хватаюсь за манипулятор Мегатрона, лихорадочно соображая, как же ему угодить. — Не двигайся, прошу, — умоляю его, прижимаясь своим корпусом к его. По моим бедрам уже течет свежей струей топливо. — Как тебе будет угодно, — лорд снова впивается дентами в разорванные провода на моем плече и в пазы между нейросетью и пластинами посылает несколько мощных разрядов, чуть ли не доводя меня до перезагрузки. Корпус начинает нагреваться и вырабатывать хоть какую-то смазку. — Давай, Сивиджин, — еще один разряд проходит через всего меня, — я не собираюсь брать тебя на сухую. После третьего удара меня шатает, а Мегатрон удовлетворенно медленно вынимает поблескивающие от густой смазки когти. — Приемлемо, — десептикон дергает цепь на шее, о которой я успел на миг забыть. Острые края входят в треснувшую мембрану, дорывая ее до конца. Я хриплю, истерически пытаясь сдернуть ее с себя. Все, что сейчас происходит, похоже на одну глупую несмешную шутку. На вечный кошмар. По многострадальному бедру проходит спазм, из-за которого я вновь оказываюсь в холодных объятьях своего мучителя. Мегатрон по-издевательски нежно укладывает меня на платформу, ласково целует, будто извиняется. А у меня все плывет перед оптикой. Я вижу лишь какие-то цветные пятна и совсем не могу прийти в себя. Пытаюсь что-то сказать лорду, но, кажется, вырывается лишь скулеж. Гладиатор входит в порт, бережно растягивая мои поврежденные стенки. Я съеживаюсь, вцепляясь пальцами в его плечевые пластины, выгибаюсь навстречу отравленным ложью поцелуям и вою от мучительных ощущений. Мегатрон подхватывает меня под коленный шарнир и дергает наверх, отчего бедро вновь пронзают искры невыносимой боли. — Пусти! — сдавлено хриплю сквозь поцелуй, с силой ударяя по его нагрудной пластине и сбивая себе все ладони. — Пусти! Мне плохо. — Ты совсем не умеешь просить, Сивиджин, — он бьет меня по лицевой, отправляя в короткую перезагрузку. — Открывай порты. — Совсем уже?! — меня вжимают в платформу до треска, насильно лезут когтями к затылку и сдергивают защитную пластину. Больно. Очень больно. В процессоре уже не осталось ничего, кроме бесконечных сообщений об ошибках и повреждениях. Ничего, кроме… мучений. Их было так много, что я захлебывался ими и даже не пытался выбраться. Лежал, словно ненастоящий, пока Мегатрон, удовлетворенно хрипя, оголял штекер и подключал его ко мне. — Ты же заискренный, — щелкает замок. Штекер вошел в порт, но пока я не получил и толики информации. — Тебе-то что с этого? — стараюсь не смотреть в его окуляры. — Скоро война поглотит весь Кибертрон, и тогда мне нужен будет сосуд для новых искр. Как удачно, что ты, Сивиджин, можешь им стать. Он говорит так, будто породить нечто функционирующее — просто. Серьезно? Он думает, меня хватит для такого? — Прошу, не надо, Мегатрон, — я делаю последнюю попытку, но вместо ответа получаю дозу информации через разъем. А там ненависть. Ничем не прикрытая. Голая страшная ненависть к моему существованию. Она настолько всепоглощающая, что я и сам ей проникаюсь, давлюсь. Надо же… Как легко, однако, потерять себя. Дальше — все как в тумане. Будто я смотрю глупую трагедию, в которой персонажи до тошноты мне знакомы и в которой кроме пустоты ничего не осталось. Она поглотила меня полностью. Растоптала, унизив и обезоружив. Я подаюсь вперед, игнорируя все оповещения процессора, сам отдаюсь Мегатрону на растерзание, лишь бы не чувствовать этой пустоты. Гладиатор берет меня, стараясь входить как можно грубее, резче и глубже, потому что ему нравится моя перекошенная от бессилия и боли лицевая. Я кричу до тех пор, пока вокодер не начинает снова заливать энергон. А потом тишина, звенящая где-то под пластинами, вызывающая панику, какой у меня не было со времен бетства. Десептикон отходит в сторону, удовлетворенно рассматривая мой корпус. Я не знаю, во что превратился за эти пару джооров, но думается мне, что в нечто безобразное и жалкое. — Зовите мелочь, пусть делает свою работу, — командует лорд и скрывается за створками дверей. Я сваливаюсь от бессилия с платформы и доползаю до ближайшего темного угла, где меня не видно. Сюда свет от неоновой тонкой лампы почти не доходит. Достаю дрожащими, измазанными энергоном пальцами кулон, судорожно припадаю к нему губами, ощущая тепло. Оно еще не мое, еще мне не принадлежит. Будто искра моя сохранила тепло корпуса Ориона. — Забери, забери меня отсюда, пожалуйста, — шепчу и почти задыхаюсь, — я тебя умоляю, Орион, забери. Кажется, у меня начинается бред и поднимается температура. — Министр? — свет из коридора ослепляет, и я жмурюсь. Не могу разглядеть фемм за этими яркими сиреневыми лучами. — Милюм? — Да, это я, министр! — она подлетает ко мне, нескончаемо плачет и нежно гладит по бедру. — Я сейчас, подождите! Хочу сказать ей, что все в порядке, но не нахожу в себе никаких сил. Миниконша открывает серый чемоданчик, где я успеваю заметить лекарства и бинты. — Не трать… все, — стараюсь ее остановить, но в ответ на меня сурово смотрят два задернутых пеленой горя окуляра. — Помолчите! — она аккуратно разрезает старые бинты, смачивает новые в каком-то растворе и утягивает ими мои пальцы и запястья. Потом вкалывает обезболивающее, от которого почти сразу становится легче. — Министр, можете… ну… — Милюм робко указывает на мой закрытый порт. Из стыков сочится свежее топливо. Я слабо киваю и открываю потасканную интерфейс систему. — Я могу запаять раны, но останутся шрамы внутри и, возможно, понизится чувствительность. Она копошится, раскидывая по полу шприцы и колбы с остатками моего лекарства. Оно уже вряд ли поможет. — Делай то, что считаешь нужным, — я удивлен, что залитый вокодер еще способен издавать членораздельные звуки. Милюм меня буквально изнутри спаивает, обтирает, бинтует и плачет. Долго-долго и очень уж горько. А я ничем ей помочь не могу, потому что сам, шатаясь, стою у края той бездны, в какую боялся свалиться. И падаю. С этого орна начинается наш персональный кошмар.

***

Долгие восемь циклов я наблюдал из пыльного иллюминатора за горевшим Кибертроном. Планета стенала по ночам, молила о помощи, но только дым все гуще клубился на небесах. Центавра исчезла в этом мраке войны, превратившись в тусклый белесый просвет, какой изредка мелькал над кораблем. Мой актив на Немезиде сродни животрепещущему ужасу. Виста я более не видел, после того, как нас повязали. А Милюм за время, что мы провели в окружении десептиконов, потухла и затихла. Она почти не отлипала от меня, а когда приходил момент для очередного насильственного акта, молча всхлипывала и бежала за новыми бинтами. Я был ей благодарен. Видел, как она ночами читает планшет, лишь бы знать, как мне помочь, как облегчить ту боль, какой Мегатрон накачивал меня постоянно. — Они издеваются?! Это же непереработанный энергон! — возмущенно пыхтит фемм, когда нам вместо кубов приносят кристаллы. Частое явление в последнее время. Кажется, планета начинает истощаться. — Министр, Вам такое нельзя! — А у меня есть выбор? — играючи щелкаю затвором. Иногда Мегатрон приносил мне развлечения в виде разряженных бластеров или различных, ничего не значащих позолоченных побрякушек. Думал, что если мне в этой черной коробке хоть что-то будет напоминать Совет, то я привыкну. А во мне лишь крепче селился страх к самому себе. Я чаще стал ловить себя на том, что, приставляя сломанные бластеры к виску, мечтал нажать курок. — Ох, сэр… — Милюм старается растолочь все те кристаллы, что нам принесли, в пыль. Выходит скверно. — Мне жаль. — Не стоит, — с благодарностью принимаю то, что получилось, и пытаюсь пропихнуть в себя топливо. Иногда нам с фемм везло, и Нокаут выдавал порцию лекарств. Тогда моему израненному горлу становилось чуть легче. Бинты я уже не снимаю. Они перманентно обвивают мою шею, пальцы и запястья. Милюм их обрабатывает, но сырость нижних этажей Немезиды беспощадно губит мой нежный металл. — Не спешите только! — суетится миниконша, когда я чуть не просыпаю на пол топливо. Тремор мой усилился и грозился перерасти в нечто более омерзительное. Я уже не мог самостоятельно писать и читать, успешно разбив четыре планшета, и Милюм вынуждено стала помогать мне еще и с досугом. Порой я испытывал за себя стыд, но фемм всем своим видом показывала, что ей только в радость быть рядом. Иногда она говорила, что уже не может уйти в оффлайн, если я не прочту ей хотя бы выжимку из тех трудов древних, что нам любезно предоставили десептиконы. — Давай пройдемся? — я редко когда такое предлагаю, потому что ходить по кораблю банально страшно. Однако, на Немезиде слухи слишком быстро разлетаются, и мне часто приходится выслушивать их против воли. В этот раз захотелось кое в чем удостовериться. — Конечно, министр! — фемм протягивает трость. Мне нравилось изредка гулять по нижним этажам, потому что тут всегда было мало солдат, а офицеры сюда не спускались. — Это тут? — я с любопытством заглядываю в чересчур светлое для Немезиды помещение, заставленное различной аппаратурой. Техника кажется новой. — Министр? — механический, до боли знакомый голос заставляет меня вздрогнуть. Я вообще с Мегатроном стал более эмоционально нестабильным и пугливым. Каждый раз ждал, что лорд появится из-за угла и мой циклический кошмар продолжится. — Давно с Вами не виделись, господин Шоквейв, — перехватываю двумя ладонями набалдашник и едва склоняюсь в вежливом приветствии. — Не ожидал увидеть на этом корабле столь экстравагантного ученого. — Приветствую, — кажется, бывший чиновник почти не удивлен моим визитом. — Что привело Вас в мою лабораторию? В его притворно сладкой речи я слышу настороженность. Неудивительно. В последний раз мы виделись при… не очень хороших обстоятельствах. — Любопытство. Мои надзиратели без умолку трещат о каком-то совершенном биологическом оружие. А единственный, кто мог бы его сотворить — ты. — Логичное предположение, министр, — соглашается со мной ученый. — Может, просветишь? — я заламываю пальцы от нервов и жду, когда наконец Шоквейв заговорит. А десептикон долго вглядывается в меня и робкую Милюм, шевелит антеннами и не спешит пропускать нас внутрь. — Мне не поступало приказа о конфиденциальности данного эксперимента, — наконец кивает нам Шоквейв, отступая назад. Лаборатория оказалась просторной, холодной и почти без естественного света, какой был в главном отсеке. Несмотря на то, что большая часть техники еще не была введена в эксплуатацию, на огромном длинном столе уже разместились запчасти от летательных аппаратов. Я даже успел заметить пару запасных шнуров для психокортикального соединения. — Это оно? — указываю на собрание колбочек с темно красной густой жижей внутри. — Да. Сыворотка кибонической чумы, — Шоквейв говорит слишком скромно для того, кто запросто мог бы устроить массовый геноцид. Мне это омерзительно. — Поражает нейросеть и процессор. Позвольте, продемонстрирую. Ученый берет шприц, набирает из пробирки эту редкостную дрянь и ведет меня и Милюм в соседнее помещение. Там, среди завалов старого неработающего барахла, стоит передвижная платформа, на которой…. — Виргоу? — я не сразу распознаю в этом изуродованном войной мехе своего коллегу. Министр, кажется, меня не узнал. Оно и не мудрено. Белая краска давно облезла, оставив голые серо-голубые пластины, на которых изредка можно было заметить наспех заваренные следы от когтей; на бедрах, талии и пояснице пластин уже почти не осталось. Только сколы, что впивались в плотные магистрали при каждом неосторожном движении. — Это подопытный номер 268. Вы знакомы? — Да, — киваю, с некой отвратительной радостью смотря на то, как ученый вкалывает Виргоу вирус. На экране, где выводятся показатели бывшего министра, высвечивается предупреждение, а дальше я вижу, как чума поражает соединения. Она вгрызается в процессор, сжигает микросхемы, а сам Виргоу начинает гнить. — Весьма… наглядно, — отвешиваю своеобразный комплимент Шоквейву. — А это что? — Антидот. Лекарство выглядело более приятно. Серо-желтые пробирки пропускали сквозь себя ядовито яркий свет ламп, из-за чего можно было увидеть пузырьки. Я делаю крайне заинтересованную лицевую, склоняюсь над столом и незаметно вынимаю из общей кучи антидот. Милюм, видя это, приходит в дикий ужас, но я прикладываю палец к приемнику, требуя миниконшу молчать. — Что будет с ним дальше? — указываю на почти деактивированного Виргоу. — Утиль. — Незавидный конец. — Все лучше, чем то, как существуете Вы, министр. Я вздрагиваю, отступая назад. Шоквейв прав. Уж лучше сгинуть под прессом, чем восемь долгих циклов лелеять мечту вновь увидеть Ориона. Мне нечего ответить ученому, а потому я вежливо склоняюсь и покидаю десептикона. — Министр! — Милюм налетает на меня грозным бушующим ураганом сразу, как мы отходим от лаборатории на приличное расстояние. — Вы уже совсем что ли?! — Тс! — не без усилий склоняюсь и зажимаю ей приемник. — Надо передать это Прайму. — Говорите так, будто это возможно. — Милюм, — я слабо ей улыбаюсь. — мы должны хотя бы попробовать. — Нет! Нет-нет-нет! Помните, во что Вас Мегатрон превратил, когда мы пытались сбежать?! В этот раз он переломает Вам серво. И это будет лучший исход! Я не перестаю улыбаться, пока Милюм яростно бьет меня по корпусу. Ей страшно и больно за нас обоих. — Даже если так, — нежно касаюсь ее шлема, — но я не прощу себе такого вопиющего бездействия.