Там, где цветут рододендроны

— А я всё видел. Пары недель, прошедших с самой первой их встречи, оказывается достаточно, чтобы Мага мог обращаться к Мирославу именно так. Подспудно опасаясь, но как бы исподлобья, лукаво, в затаённом выжидании и с невысказанным требованием: а ну-ка, посмотри на меня, обрати на меня внимание. — Что? Мира с первой попытки отрывается от книги, в которую уткнулся, едва выйдя в сад, переводит на него взгляд, и это — уже повод для того, чтобы слегка расправить плечи, задрать подбородок. Любопытно тебе, значит, интересно, что я могу сказать? — Видел, говорю, всё. — Что всё-то, М-мага? Объяснись. Мага расшифровывает это, как разрешение подобраться ближе, приглашение к диалогу, и торопливо шагает к ступенькам беседки. Да, он совсем недавно был уверен, что лишний раз и шага в сторону этого заносчивого идиота не сделает, но что-то пошло и продолжает идти не так: несмотря на обещания и все слова о работе, Мирослав мельтешит перед глазами то и дело, часто приходит по вечерам с непонятной макулатурой или наушниками на место, которое Мага тоже собственнически считает своим, а ещё иногда высокомерно что-то хмыкает про его учебники и про то, что, мол, «не на то ты время своё тратишь», и тогда дыхание сбивается от возмущения, но Мага молчит. Возражать почему-то не хочется. И вот куда от него, такого назойливого, деваться? Правильно: некуда. Даже в мыслях он крутится чаще, чем системы малого и большого круга кровообращения, про которые на августовских экзаменах будет целый отдельный вопрос. — Вы вчера уезжали куда-то. Вечером. Так же? Мага взбирается на стенку беседки, как на насест, и оказывается выше Мирослава, приличным образом сидящего на скамье. Так видно и его очередную затрепанную книжку — какие-то дурацкие тысячелетние стихи, отпечатанные, кажется, вовсе не на русском, и то, как бледный-бледный, подернутый облаками и уже уходящий, скрывающийся за линией горизонта солнечный свет пытается придать красок его фигуре. Белая — опять белая, будто бы цветов других в мире нет — рубашка распахнута и светится оранжевым, на такой же белой коже у пуговицы, застегнутой только на груди, не курчавится ни единого волоска, лисье лицо щурится, волосы позволяют ветру, удивительно прохладному для июня, себя трепать. Да, если описывать, то именно так: Мага почему-то уверен, захоти Мира — и вот эти самые встрепывающиеся пряди не позволили бы себя сдвинуть с места. — Допустим. И? — И… — Мага упирается локтями в колени, горбится, склоняясь ближе к чужому уху. У него есть повод: он же собирается говорить о секрете. — Не один. Я видел с вами, ну, знаете… — тон его становится вычурно доверительным, и глаза он делает такими специально страшно раскрытыми, чтобы подчеркнуть весь ужас ситуации: — девушку. Она же наша, да? Здесь живёт? Мирослав не меняется в лице — у него только взгляд останавливается, становится словно оценивающим, и губы поджимаются в совсем тонкую ниточку, такую, что и не разглядеть. Мага успевает расстроиться: не проняло, что ли? Не понимает, в чём дело? А потом и вовсе пугается, думает, что сейчас Мирослав вспомнит, кто из них тут — взрослый, а кого можно отчитать и поставить на место. Двух секунд хватает на перемену настроений, а потом: — И что ты планируешь с этой и-информацией делать? Разбуженная тревожность отступает. Мага разжимает стиснутые в замок пальцы — когда только успел? — и придвигается ещё немного ближе, толкает смуглой коленкой затянутое в тканевую белизну плечо, на миг обращая внимание: как же контрастно это смотрится. — Ну, как что? Во-первых, надо отцу рассказать, — продолжает он шёпотом, с деланным напором, едва удерживая смех. — Он обрадуется. И поможет, если что. Вы же, ну, жениться на ней будете, получается, раз вместе катаетесь? Мага разглядел эту особенность почти сразу: Мирослав приехал к ним, сюда, какой-то заранее всего опасающийся. Первые пару дней не смел курить при Мураде, потом подходил уточнять, надо ли ему застёгивать все пуговицы на рубашке, и ничего ли, если он по саду — в бриджах, настороженно и извиняющеся косился на маму Маги, когда объяснял, мол, не женат, и пока не собирается. Теперь ему кажется, что попробовать запугать Мирослава — дело занятное, практически даже правильное. Ну, а чего он? Ехал вчера довольный, на этой своей свежеотмытой Мазде, мимо их дома. Сам виноват, что попался Маге, бдящему у чердачного окна, на глаза. Мага запомнил только до странного неуместной чёрной кляксой прикрывающие лицо очки, широкую улыбку, сигарету в руке, прихотливо свешенной из окна, и совсем далёкий силуэт на пассажирском — белая шея, какая-то кофта, скромный платок, прикрывающий волосы. А ещё собственное жгучее недовольство. Зависть, наверное? Завидовать грешно, неправильно, да, но всё это, решил Мага, опять же, Мирослав: умудрился же найти себе и компанию, и девушку за какие-то совсем короткие несколько дней? Мага так не может, и Мазды у него нет — потому и прижгло ему чем-то в солнечного сплетения. Просто захотелось узнать, каково это — вместо той девушки так же расслабленно сидеть в машине. — Ты же шутишь сейчас? Провокация работает. Мирослав, очевидно, не бледнеет просто потому, что дальше некуда, зрачки у него расширяются, взгляд делается опасливо-настороженным. — Нет, конечно. А вы как думали? У нас так: если девушка какая понравилась, то всё — надо к её отцу идти знакомиться, и потом сразу… — Мага? — перебивает его Мирослав спешно и возмущённо. — Ты чего н-несёшь, а? — Чего я несу? Серьёзно говорю. К тому же, вы уже старый, пора уже… — Мне двадцать пять. — Ну, а я что говорю? Старый, уже все женятся в таком возрасте. Вы не переживайте, вам отец всё расскажет потом, ну, с подробностями. А то я же так ещё, не всё знаю, да и… Сложно описать, сколько сил Маге приходится в этот момент прикладывать, чтобы не расколоться и не рассмеяться. Скулы сводит, рот расползается в улыбке, что-то клокочет в горле, а надо смотреть, вот, на это напряжённое лицо: у Мирослава и мушка над губой возмущённо дрожит, не то, что длинные-длинные ресницы. — Мага, — повторяет он ещё раз, надавливает на имя всей тяжестью тона, и вдруг мурашки пробегают по плечам, — ты никому не расскажешь. Вообще никому, понял? — Допустим, — пародирует его Мага, с легкостью снимая чуть небрежную интонацию. — А ты? — Что я? — Ну, в такой ситуации люди обычно говорят: ты не делаешь это, а я тебе… что-нибудь там. Или типа того. Мира вздёргивает подбородок, и у глаз его собирается ещё больше морщинок. Странно, что их называют гусиными лапками: Маге они напоминают те складки, которые собираются у пестика цветков — каких-нибудь ромашек или гвоздик. — Шантажист. Твой отец знает, как ты себя ведёшь с чужими? Маге бы впору напрячься, но и тут он уже всё выяснил: без надзора отца совсем тихим и покладистым ему притворяться не обязательно. Мирослав — не взрослый совсем, и взрослым быть не хочет, и даже сейчас звучит не как какой-нибудь кровный дядя, отчитывающий племянника, а просто как форменная язва. — Я не шантажист. Я предприниматель. — Ты на врача поступаешь. Неужели заметил? В книги заглядывал? Или отец рассказал? Почему от этого улыбка сама собой становится шире? — Врачи тоже бизнесом занимаются. Иногда. Так что? Мирослав откладывает книгу на стол разворотом вниз, зажимает переносицу двумя пальцами, трёт лицо. А Мага не дышит: поведётся или не поведётся? — Ну и чего тебе надо? Сил бы, только сил, чтобы не хохотать ещё секунд тридцать. Невозможно же: правда, верит, и смотрит так, словно Мага у него сейчас миллион долларов потребует взамен на молчание. — Возьмёте меня с собой в город в следующий раз? Чтобы прям на машине. Я не буду мешаться, и мне, ну… в общем, в книжный я хочу. Ага? Секунда, две, три. Мирослав сканирует его взглядом опять, и опять это странное чувство: рентген, томограф, всемогущая сила, просвечивающая насквозь. Потом навстречу протягивается рука. Удивительная рука. Широкая, но красивая, как будто вырубленная из камня, но увешанная кольцами, с тонкой кожей, но и жилистая вся. — По рукам. Захлёбываясь воздухом, Мага торопливо протягивает свою ладонь и ухватывается за длинные пальцы. Смотрит, смотрит Мире в глаза, встряхивает их рукопожатие, как полагается, но не отпускает, и… И лопается, конечно. Тихий, чистый, звенящий смех разлетается по саду, заставляет мать недоуменно выглянуть из окна, тревожит тюльпаны, уже начавшие закрываться к ночи, всё длится, длится, длится, согревает, распирает Магу изнутри, и заражает Мирослава. Видно, лицо меняется: он и нахмуриться успевает, и растеряться, и понять всё, и, кажется, даже простить — всё укладывается в эти мгновения. Мага утирает случайно выступившие слёзы и кое-как успокаивается едва ли через пару минут. За ним, шмыгая и всхлипывая, затихает и второй голос. — Вы… Вы правда, что ли, поверили? Мирослав не отвечает и просто отмахивается, неостывшее и не целиком вышедшее из лёгких веселье ещё раз взбулькивает в нём. — Мог бы п-просто так попросить, знаешь? — Так не интересно. И теперь есть обещание. Придётся сдерживать, — охотно поясняет Мага. Прохладная и лёгкая, ладонь Мирослава ложится ему на плечо. В горле всё вдруг сжимается; Мага замирает и забывает разогнуться, чутко прислушивается к тому, что происходит внутри него, но разобрать не может ни мысли, ни слова, ни чувства, теряет фокус на картинке перед собой. — Придётся, Мага. На днях поедем. А теперь давай, иди уже, сделай полезное что-нибудь. Поднимаясь на крыльцо, Мага оборачивается на белую спину ещё раз. Ответного взгляда не встречает, но это и не важно: предвкушение уже жжёт ему грудь, пока в голове творится настоящий бардак. То, что сам Мирослав уходит из сада только с заходом солнца, он замечает тоже. Всё-таки из окна у него — отличный вид.