Там, где цветут рододендроны

В первый раз Мага чувствует себя не безмолвным свидетелем разворачивающегося перед глазами книжного сюжета, а главным героем своей истории. Обычно ведь как? Всё самое интересное происходит вокруг него. Рядом. Поблизости, но никогда — с ним. Это другие парни с друзьями договариваются, чтобы после школы пойти по каким-то загадочным делам, дружат со студентами, посвящающими их в жизнь «настоящих мужчин», даже втихушку курят. И другие, чужие, улыбчивые и довольные люди отражаются в окнах кальянных, пьют кофе, задумчиво притулившись на скамейке в парке, даже просто ходят, выглядят так, будто жизнь у них — в тысячу раз необыкновеннее и красивее, чем у Маги. Да, Мага — так себе конкуренция. У него из красивого и необыкновенного — лес у дома, любимые потайные места там и возможность раз в неделю найти для отца достойную отговорку по поводу того, зачем именно уже на закате дня нужно пойти покататься на велосипеде вместо того, чтобы делать что-то полезное. И попробуй ещё объясни, что это просто радует: наблюдать, как садится солнце, шелестеть колёсами, принюхиваться к пыльному ветру, по дороге к речке заглядывать в попадающиеся по пути жизни — окна домов, машин. Но теперь это к нему в машину может смотреть кто-то другой. То есть, не к нему, конечно, но, осторожно и всё ещё слегка неверяще влезая на пассажирское рядом с Мирославом, он позволяет себе эту самодовольную мысль, и даже не прикусывает язык — ничего страшного, он же просто думает, а не говорит. Думает, представляет, осознаёт, что это — настоящее приключение, его собственное, а не чьё-то, и всем своим скудным умишкой ощущает вдруг жизнь в каждой нервной клетке. — П-пристегнись только. Отец велел тебя вернуть в том же виде, в каком ты щас есть. Мирослав умеет подпортить настрой. Он утренний, сонный, ворчливый, неразговорчивый — как раз подходящее для мелких гадостей состояние, но это и не важно. Абсолютно это безразлично, на самом-то деле, потому что главное — едва щёлкает застёжка ремня, с мягким-мягким урчанием заводится мотор, машина трогается с места, мимо начинают мелькать чужие заборы. А Мага совсем не знает, куда смотреть и как сделать так, чтобы в поле его зрения находилось всё и сразу. Хочется не отсвечивать, не наглеть, занимать в салоне как можно меньше, поэтому он подбирается весь, вжимается в спинку, складывает ладони на коленях, но всё равно вертится. Не дикарь ведь, у отца — тоже отличное авто, дорогое и красивое, просто привычное. Рутинное. С чётками, висящими на зеркале заднего вида, дурацкой пыльной игрушкой-собачкой, качающей головой на каждой кочке, и с въевшимся пыльно-машинным запахом. А здесь и сиденья не такие — мягче, нежнее наощупь, глубже, удобнее, и чисто — ни пылинки, и пахнет чем-то горьковато-свежим, будто в травяную настойку плеснули сока лимона и сыпанули мяты. И за пределами машины всё другое, хотя они еле отъезжают от дома, будто вместо стёкол — фильтры, искажающие реальность, и водитель, разумеется, другой, но на него лучше и не пялиться лишний раз — неприлично же. Когда под колёсами начинает шуршать нормальный асфальт, появляется ещё одна проблема. Мирослав тянет руку к телефону, тапает несколько раз по экрану, вообще не глядя на дорогу. Мага уже почти решается открыть рот, чтобы хоть что-нибудь сказать — неправильно же это всё, ни разу не безопасно, между прочим, но его перебивают. Тишину в салоне прорезает музыка. Первые тонкие ноты, мягкие их переливы и перекаты застают врасплох, обезоруживают, дезориентируют. Тело само по себе замирает, будто всё целиком обращается в слух. Маге становится и неуютно, и так до странного хорошо, что по плечам ползут мурашки — он пытается стереть их ладонью, а понимают его по-другому: — Холодно тебе, девица? — Чего? — растерянно моргает Мага. — Ну, ёрзаешь весь. Кондёр выключить? — А. Нет, нормально, только почему… Чего девица-то? Мирослав бросает на него непонимающий взгляд, вздёргивает бровь. — Это из сказки. «М-морозко». Не смотрел? Мага качает головой, тушуясь и теряя желание продолжать разговаривать. Нелепо, но ему хочется себя как-то выругать: кажется, что только что он показал себя перед Мирославом большим дураком. — А песню-то эту слышал? Да что же он привязался? — Тоже нет. Я вообще, ну… мало чего в таких вещах понимаю. — Не удивлён, — фыркает Мира, и, закладывая крутой поворот, залихватски затягивается, зажимая сигарету между зубов. — Ты же мелкий ещё. Хочешь, включи, что там вы сейчас с-слушаете? Хоть бы не покраснеть. Мага от этого вопроса смущается окончательно. Нервно трёт лицо, пережимает переносицу, дёргает перетягивающий грудь ремень — вот бы ему воздуха, конечно, побольше в лёгкие, и сам весь от Миры отворачивается, приваливается ближе к окну со своей стороны. — Не нужно. Мне всё нравится, правда, очень… очень круто звучит. — Мага, ты стесняешься, что ли? Нет, если ты Ф-фейса включишь или «Грибы», я, конечно, вряд ли вытерплю. Но в остальном… Какой настойчивый. — Я не слушаю музыку, — торопливо перебивает его Мага, решая, что проще один раз отстрадать, чем заставлять искать к себе подход. — Почти совсем. Так что всё нормально, ладно? Всё не нормально, всё больше, чем восхитительно: на фоне за их разговором надрывается и плачет гитара, кто-то на английском то ли клянётся, то ли обещает, то ли сообщает, что все ещё кого-то любит — Мага знает язык, потому что это важно для врачей, но не так, чтобы всё понять на слух. — В смысле? Объясни. Смутная надежда отмолчаться истаивает моментально. Мага пытается сделать вид, что объяснять тут нечего, снова отводит глаза, а Мирослав, не глядя, тянет к нему длинную руку и требовательно встряхивает за плечо. — Давай, говорю. Я же не знаю, что тут у вас и как, с-сейчас ещё подумаю, что ты пропащий человек и искусство не воспринимаешь. И что делать тогда с тобой? Внутри что-то вспыхивает крошечным противным огонёчком. Это он-то не воспринимает? Не дотягивать до уровня вот этого кошмарного позера, даром, что ещё и взрослого человека — ужасно обидно, ужасно стыдно. — Не пропащий я. Просто у нас так: музыка может быть только для того, чтобы, ну… — проговаривать вслух то, что с детства в него вкладывал отец, ужасно неловко. Слова эти чужие, липнущие к зубам, Магой не понятые, но принятые, повторению поддаются тяжело и муторно. — В общем, чтобы духовно человека направлять. Понимаете? На праздниках поют, например, и это правильно. А если музыка как бы плохая, ничего хорошего человеку не делает, то нельзя. И отец мне тоже запрещает. Вот и… Мага не договаривает. Просто отмахивается, надеясь, что теперь разговор закрыт, и боится чужой реакции: теперь психом его считать будет? А он молчит, молчит и молчит, тянет такую долгую паузу, что просто визуально его проверять всё-таки приходится. Глаз не видно — прикрыты чёрными стёклами, зато вот губы Мирослав поджимает так крепко, что становится немного не по себе. И тишина начинает давить, хотя, по сути, её нет: колонки не затихают, одна композиция сменяется второй, третьей, четвертой. На пятой к гитаре с новым настроением приплетается что-то вроде флейты или чего-то такого же хлипкого. В этой песне Мага уже не понимает практически ничего — разбирает только что-то про «heaven», слушает, потому что не слушать не может, и пытается слышать, потому что когда ещё будет такая возможность разобраться в том, что нравится Мирославу. А оттого вздрагивает, когда сбоку раздаётся снова хриплое, сосредоточенное: — А вот про это что скажешь? Эта песня ч-человеку что-то делает хорошее? — Нельзя так судить. Я же не знаю, про что там. — Знать не надо. Ты просто, вот, слушай и скажи — тебе от неё хорошо? Маге хорошо. Он слышит в мужском голосе что-то вроде отчаянной надежды на лучшее, эта надежда, что-то внутри у него трогающая, удивительным образом сочетается с пролетающими мимо деревьями и домами — город уже близко; но всё равно объясняться приходится так, как надо: — Я ещё не могу определить. В смысле, нет у меня таких мозгов, чтобы говорить, хорошо это, плохо. Так что я… — Человек есть мера всех вещей. Слышал о таком? Мирослав оборачивается на него, приподнимая очки на лоб и обнажая насмешливый вид. Почти насмешливый. Застанный за разглядыванием, Мага влипает в него и видит, нутром чувствует другое — морщинки у глаз сосредоточенные и серьёзные, гнущийся в усмешке рот — просто как маска, а на дне зрачков что-то ужасно цепкое и внимательное выпускает когти и вгрызается ему прямо в душу. Объектом такого внимания быть приятно. — Не слышал. Что это значит? Кто-то умный сказал? — Ну, если д-для тебя древнегреческий философ Протагор — умный, то да. Это значит, Мага, что всё в мире субъективно, и у всех есть право на то, чтобы такое с-субъективное мнение составлять. Понимаешь? Мага хмурится и морщится. Он разбирает каждое по отдельности слово, будто бы нашаривает за забором из них какое-то ясное и понятое значение, но ухватиться за него не может, в единый смысл собрать никак не получается. Усмешка у Мирослава становится ещё шире. — Короче, если тебе от чего-то хорошо — значит, это для тебя и есть хорошее. А если тебе от чего-то плохо, значит, плохое. И н-никого в этом случае слушать не надо, потому что у всех своя правда. И люди так часто просто берут и манипулируют своим особо важным мнением. — Не может так просто быть. Что, если для кого-то правильно человека пойти убить? Это у него тоже право так считать? — Конечно. Поэтому и есть там, знаешь, з-законы всякие, тюрьмы. За то, что ты хочешь кого-то убить, на шконку же не отправляют, так? Только если п-пытаешься. Или делаешь. Или хотя бы вслух угрожаешь. Мага хлопает ресницами и не может понять, почему у него в груди так всё ворочается муторно и сложно. Кажется, идея простая — возьми и примерь на себя, приложи её к своему уму, попробуй. Но почему-то от неё кружится голова, а все нервы внутри натягиваются струной. Приходится делать что-то с собой. Встряхиваться, трясти башкой, тереть веки, виски. И даже менять тему: — Значит, по-вашему эта песня, — кивает он в сторону колонок, — хорошая? — Она даже для тебя хорошая. Про то, что в Рай очень хочется попасть. Представляешь? Мага фыркает, чувствуя себя и обманутым, и чуть задетым, и вполне даже довольным такими жизненными обстоятельствами. — А какая тогда любимая? Есть такая? — Не-а. Когда, знаешь, м-много чего слушаешь, уже не можешь выбрать одну любимую. Из пяти, из десяти — да, а если попробуешь, ну, тысячу, или хотя бы сотню, то всё, уже так и не скажешь, что оставьте мне одну, вот эту. Странное наитие толкает Магу под дых. Он смотрит и смотрит на людей, которые пролетают за тонированным стеклом, так и эдак вертит слова Мирослава в голове, а потом с его губ просто берёт и срывается: — Прямо как с людьми, да? Если опыта нет, близких нет толком, то и понятно, кто нужен. А если начинаешь перебирать, то уже не можешь определиться, одного кого-то выбрать. — Мага, да ты м-мудрец, — хмыкает Мира. Мага глядит на него и видит — это не издевательство, не искренняя снисходительность какая-то, а что-то… Что-то совсем другое в этом вычурном скуластом лице. Честность, любопытство, удивление. Может, даже одобрение? От одного намёка на него плечи расправляются, и хочется начать хоть немного собой гордиться. — Только нюанс есть: если п-перебирать не будешь, можешь что-то важное профукать. А ещё… Машина внезапно тормозит. Сколько уже было послушано песен? Сколько времени, сколько мыслей уложилось между их короткими обрывочными фразами? Не посчитать и не выяснить, но Мага на мгновение чувствует себя беззащитным и раздетым от того, как резко остановка движения возвращает его в реальность. Мирослав отстёгивает ремень и поворачивается к нему всем корпусом, снова опуская тяжёлую ладонь на плечо. Заглядывает в глаза так проникновенно, будто видом своим хочет что-то большее донести, чем самые простые слова. — Ещё бывает, что иногда слушаешь, слушаешь всё подряд, а потом так раз — и находишь что-то, что у тебя три месяца на репите будет стоять. Вообще без перерывов. Представляешь себе такое? Мага не представляет, и даже представить не может, о чём именно идёт речь. Или может, но не хочет думать об этом долго — что-то тревожно стискивается у него в груди. Хорошо, что ответа не нужно, и речь заканчивается буднично: — Ты кофе хочешь? — Нет, спасибо. Я дома уже успел, и… — Дома не то. Я тебе возьму, как себе, ага? Попробуешь. Не понравится — выкинем. — И зачем тогда спрашивать? Мирослав улыбается весело и широко. Роняет: — Хотел убедиться, что отказываться будешь. Получается, угадал. …и хлопает дверцей машины, оставляя Магу недоумевать. Когда широкая спина скрывается за углом кофейни, губы вдруг трогает осторожная, нерешительная улыбка. Мага её ощупывает кончиками пальцев, зажимает с уголков, прячет сам от себя, но, оказывается, дело это практически бесполезное — с каждым часом его Большого Путешествия она становится шире и шире. Просто есть, от чего. Мирослав вручает ему большой фирменный картонный стакан с чем-то сумасшедше сладким, приторным, едва напоминающим настоящий кофе, потом ведёт за собой в здание университета, травит студенческие байки, пока они вместе ждут… кого-то там, кому очень нужно отдать важные бумажки. Из университета — в книжный, как Мага и просил. Там у Мирослава уходит десять минут на то, чтобы пролистать учебник по философии, ещё десять — на то, чтобы Маге его всучить: работает обещание, что в университете вот эта вся ерунда обязательно будет, и так только учиться проще станет. Следом за этим: «Мага, давай, п-побудь гостеприимным, где здесь у тебя любимое место?», и попытки поесть, и не умереть от смеха — наблюдать за тем, как Мирослав на спор пытается сторговаться на рынке и выкупить банку урбеча почти за бесценок оказывается опасно для жизни. Как приклеившаяся, эта страшная, въедливая улыбка держится у Маги на лице весь день. И даже поздним вечером, уже дома, когда всем эмоциям положено укладываться спать вместе с хозяином, возникает снова. Скрипит его дверь. Доносится: — Мага, м-можно? И Магу подбрасывает с постели: слишком привык уже, что никто из домашних в здравом уме и трезвой памяти не пытается залезть по крутой лестнице к нему на чердак. — Вы? Он полуобнажён — уже ведь собирался ложиться, и то, что это неприлично, доходит быстро, хоть и недостаточно. Приходится прикрываться одеялом по подбородок, собираться в человеческую кучу, включать бра над собой и тут же щуриться от света, бьющего по глазам. — Вы чего? — Прости. Разбудил? Думал, успею ещё. Я тут… Ничуть не сонный и совершенно расслабленный, Мирослав шагает дальше в комнату. Никуда не садится, не ищет ни стула — его всё равно нет, только колченогая табуретка, ни места на кровати Маги. Просто садится рядом на корточки и протягивает раскрытую ладонь. — Принёс тебе кое-что. Возьмёшь? Мага опускает взгляд, а там — обмотанный наушниками плеер. Самый обычный, из тех, которые уже сто лет как никто практически не покупает, кроме ностальгирующих по прошлым десятилетиям придурков и редких спортсменов. Кем вообще надо быть, чтобы при существующих айфонах выбрать себе что-то подобное? — Зачем? — Чтобы ты слушать мог, что хочешь. — У меня, так-то, мобилка есть. И меня не лишают интернета, если что. Мы тут все нормальные люди. Я могу сам, и вообще… Мирослав вздыхает так звучно, что приходится срочно замолчать, и перехватывает его за запястье, чтобы другой рукой всё-таки вложить плеер ему в ладонь. Рука у Маги мелко вздрагивает, пульс на секунду подскакивает, дробно ударяется в прохладные пальцы через стенки вен. — Бери, говорю. Ты можешь всё, но точно не найти, что мне нравится. А я слушаю хорошую с моей с-субъективной точки зрения музыку, и дофига всего туда скинул щас. Отцу только не говори, ага? Мага сжимает чуть теплый пластик в кулаке так крепко, что он трещит, и этот неуловимый звук заставляет его образумиться. — Вы за этим в магазин ходили тогда, да? Пока я в машине ждал. — Ага. — Тогда… спасибо вам? Я про этому никому, ничего. Обещаю. Мирослав коротко улыбается и поднимается снова резко, как ни в чём ни бывало. А потом добавляет: — Давай уже на «ты», а? Чувствую себя, вот, старым. Всё, что у Маги получается сделать — нелепо кивнуть несколько раз подряд. Кажется, и этого достаточно: Мирослав треплет его по всклоченным волосам, сам щёлкает выключателем света и уже разворачивается, чтобы уйти. Мага окликает его, толком не зная, зачем: — Мирослав? Поворот. Лунный свет, пробивающийся через чердачное окно, красит белую футболку, натянутую на широкие плечи, в синие оттенки. На выточенную, даже скорее выбитую из камня скулу падает тень. Мага смотрит, смотрит, впитывает этот образ, не понимая, от чего всё вдруг начинает скулить и ныть под диафрагмой, и слышит: — Лучше Мира. — Мира? — Ага. Меня так обычно друзья зовут. — При других всё равно нельзя. Белая полоска зубов сверкает в темноте: Мира улыбается по-лисьи тонко. — А ты про это тоже н-не говори. Мага нерешительно кивает и отвечает тем же. Яркая улыбка, та самая, придумавшая сама себя на его лице ещё утром, складывается почти привычно, и укротить её не получается, даже когда дверь в комнату хлопает и всё вокруг затихает. Засыпая, Мага думает об одном: теперь у них с Мирой есть общий секрет.