Там, где цветут рододендроны

— Мира? С тех самых пор, как официальное разрешение попало Маге в руки, он полюбил произносить это имя вслух. Оно казалось белым на цвет и кислым на вкус, мягким в начале и рычащим в конце, каталось на языке, как «Монпансье», то гладко, то остро, и повторять его стало каким-то зачаровывающим, гипнотизирующим ритуалом. Потребностью. Привычкой. — Мира, мы поедем куда-нибудь сегодня? Погода эти недели стабильно подводила, плакала и не по-летнему морозила, и поэтому — или по каким-то другим причинам, о которых незачем знать — и Мира, и отец бывали в Нарын-Кале реже, а дома в кабинете — чаще. Из дома как-то быстрее получалось из раза в раз спланировать, куда смотаться на машине Миры, ставшей настолько же привычной, как и семейная, но оставшейся такой же удивительной. Так задавать подобные вопросы тоже почти стало привычкой. Привычкой потому, что Мира уже успел протащить его за собой даже по тем достопримечательностям, которые он, местный, не знал, а Мага показал ему, где купить сувениры всей родне, найти самые вкусные чуду и самый лучший вид на Самур. Почти же потому, что маленький ершистый монстр — страх — из-под рёбер никуда не делся. Как иначе-то? Что, если сегодня возьмёт и откажет? Уже три раза ведь такое было: Мира хмуро мотал головой из стороны в сторону и уезжал по «делам» или запирался в комнате. Тогда Мага шёл доставать свой новый плеер, вставлял в ухо всегда один наушник, чтобы не пропустить шаги матери или отца по лестнице, и включал первое, что нравилось ему по названию. Музыка Миры завораживала, конечно, но его живая версия была предпочтительнее олицетворённой в звуке. — А мы собирались? Вот опять. Мага уже знает этот взгляд, с которым Мира обращается к нему, отводя от носа в сторону затрепанную книжку, выглядящую способной рассыпаться от лишнего чиха. Иногда это просто случается: что-то в Мире щёлкает, и он вдруг начинает смотреть, как старший и взрослый, строго и выжидающе, одёргивающе. Перестаёт быть собой обычным, приносящим настоящий «покупной» кофе, рассыпающим хорошие язвительные усмешки, разрешающим за городом посидеть у себя за рулём. Мага пока так и не может выяснить, что именно из его поступков вызывает в Мире эту перемену, но очень старается. Старается и сейчас: подсаживается ближе, на землю рядом с лежаком, притыкается боком к его краю, заглядывает Мире в глаза осторожно-осторожно. — Ты хотел всё-таки до маяка добраться. И «Лунь» посмотреть, помнишь? — Я не говорил, когда. И не обещал ничего. Знаешь об этом? Грызть губы — не очень приятно, но получается как-то само собой. Маге уже неловко, что он так наседает, уже хочется искать дороги для отступления, но тело само тормозит и медлит — может же всё устроиться как-то само собой? — Это «нет»? — тихо-тихо спрашивает он, словно боится, что отец выскочит из-за угла и всё услышит. Мира смеряет его одним острым взглядом от макушки до грязных — опять забылся, пока возился в гараже со своим велосипедом — коленок. Застывает. Пальцы его трогают край книги, загибают и треплют тоненькие бумажные уголки, и Мага никак не может взять в толк: почему они — такие нервные, когда лицо перед ним — белокаменно спокойное? — Нет, Мага. Это… Странная вещь: иногда в словах Миры Мага обнаруживает целые огромные пропасти, в которые страшно падать. Как сейчас. Между «это» и следующим словом дыра настолько впечатляющего масштаба, что её почти можно представить, она как кратер, как дыра уснувшего вулкана, и кажется, будто у неё даже дна нет, потому что ответ может быть любым. На поджимающиеся машинально плечи Маге падает до странного медленное, выдавленное сквозь сцепленные зубы и глубокую тревожную морщинку между бровей: — Это «н-не сегодня». Топкое, вязкое, сладковатое облегчение проливается у Маги по позвоночнику, затекает между рёбер, теплом обнимает лёгкие, а от тепла они расширяются и снова начинают пропускать воздух, да так сильно, что тихонько кружится голова. «Не сегодня» — это не «никогда» и даже не «когда-нибудь потом». Похоже, но смысл разный. — Тогда завтра? Или… — Не знаю, Мага. Не борзей, ага? Иди, давай, м-можешь опять в свои учебники зарыться. А то я тебя совсем с ними в-видеть перестал, — до странного торопливо и неловко отмахивается Мира. Снова подтягивает книгу к себе, прячет за ней нос. Мага в ответ улыбается и ни капли не обижается: было бы за что, правда? В учебники ему, действительно, надо, особенно сейчас, когда времени на это гораздо меньше. — А ты? — А я вечером уеду. Планы у меня. Больше лезть не хочется. Мира иногда кажется уличной кошкой, и Маге слишком хорошо известно: такие животные не любят, когда их долго дёргают и пытаются куда-то тащить очень настойчиво. Надо будет — придут сами, и у Миры тоже все его «планы» однажды завершатся. Он кивает мелко, поднимается споро, даже не оглядывается, взлетая на крыльцо. Из чердачного окна очень хорошо видно лежак, на котором Мира остаётся сидеть, и даже задачки по генетике никак не мешают отметить момент, когда место пустеет, а двери их гаража лязгают и хлопают, открываясь и закрываясь. Мага бесцельно листает одну страницу, другую. Читает: «Под изменчивостью понимают способность организмов приобретать признаки и свойства, отличные от родительских, характерных для данного вида. Изменчивость является общим свойством всех живых систем и может выражаться в изменении как генотипа, так и фенотипа». И ничего не понимает, хотя видел эту строчку, ну, как минимум тысячу раз. То есть, понимает, но не то, о чём пишут, а что-то своё, другое. Думает о мере всех вещей, софистах, Мире в греческой тунике, его делах и той девушке на пассажирском, сам не понимает, как оказывается в таком переплёте мыслей, и почему в животе у него что-то тревожно, тяжело ворочается, когда он оглядывается на ничейный, лишившийся человека и оказавшийся брошенным лежак. «Модификационная (фенотипическая) изменчивость — изменения фенотипа организма, обусловленные влиянием факторов внешней среды». А как он тогда должен измениться, если на него влияют факторы внешней среды в виде Миры и всех его пространных разговоров? Зайцы меняют окрас, что нужно лишнего сбросить ему, чтобы адаптироваться и не удивляться? Вопросы дурацкие, состояние — тоже. У Маги странные мурашки блуждают под кожей, не вылезая пупырками на поверхность, он не может усидеть, не может устоять. Отбрасывает книгу, делает круг по комнате, смотрит на стены, сдавливающие его подобно тем самым внешним факторам, хватается за плеер, но осознаёт, что не выдержит и минуты ничегонеделанья в одном положении. С ним так бывает иногда. И есть у него даже внутренняя игра, в которую он играет редко, но метко: выйти за забор, сесть на велик и «послушать», куда его сегодня потащит, в каком направлении поведут крюки интуиции. Пару раз он так встречал поразительные закаты, ещё — находил места, о которых потом никогда и никому не рассказывал, а ещё был случай, когда так случайно столкнулся с мальчишками, с которыми хотел подружиться. Не подружился, конечно, даже не подошёл, но увидеть их оказалось так неожиданно, что радости всезнания и хитрости хватило на целую неделю. Вот и сейчас… На часах уже поздно — едва ли не девять, отец вряд ли просто так отпустит его в такое время. И все равно деться куда-нибудь, найти себе тоже неизвестные «дела», выбраться, глотнуть воздуха кажется необходимым жизненно, до степени вопроса жизни и смерти. Может, в какой-нибудь другой жизни он смог бы сказать громко и ясно: «Послушай, я уже взрослый, мне ведь целых восемнадцать лет», и мечтать об этом чудовищно приятно, а на деле приходится бесшумно выскакивать из задней двери дома и красться до ворот, обходя гараж, чтобы в родительских окнах не было видно. Самый громкий звук — скрипнуть калиткой, выкатывая велик. А потом в лицо хлыщет поток удушливо тёплого воздуха, похожего на сладкое парное молоко, по спине и затылку прокатываются солнечные лучи, Мага ставит ступню на педаль — и срывается с места, оставляя позади все мысли о том, что будет, если отец опять поймает его на самоволке. Чернеют деревья и смотрит с другого конца ещё синего неба красивая, белая половинка луны в окружении пары ранних умытых звёзд. Велосипед под ногами шуршит, послушный каждому движению. Старушка, живущая через три дома от них, приветливо улыбается — каждый вечер она на своем месте, на скамейке, глазеет по сторонам, и её можно понять: это, правда, интересно. Всё понятно и привычно, а тревога не улетучивается, её комок не рассеивается по телу, не становится менее значимым. Мага думает, выворачивая за пределы своей улицы: ему надо на пляж. Он был там, не просто на пляже, а на кусочке галечной суши, который привык считать собственной находкой, буквально два дня назад. Отвёл туда Миру, буквально оторвав от сердца маршрут и показав, под какими густыми кустистыми деревьями бросить машину так, чтобы беспокоиться о ней чуть меньше, рассказал, что в будни по вечерам никогда не видел поблизости других людей, терпеливо выслушал несколько подряд шуток о том, что ему надо в такие места симпатичных девушек на свидания приводить, а не вот это вот всё. Потом целый час удалось просидеть на берегу, рассуждая о том, чего Мага начитался из учебника про Платона и мир эйдосов, и это было прекрасное время. Но теперь надо проверить, всё ли там в порядке. Будет ли там по-прежнему хорошо без Миры. Дорога не очень близкая. Приходится приподниматься в седле и ускоряться, вдавливать газ собственными силами. Зато меняющиеся пейзажи и существование цели на долгие-долгие минуты отвлекают Магу от странного состояния, в которое он, кажется, сам себя и привёл. Поворот, ещё поворот. Трасса и машины, приветливо маячащие фарами, и остывающий воздух, не способный забрать жар из пылающей от мыслей головы. Мага мчит, не чувствуя кочек, сворачивает на широкую лесную тропу — секретную, тайную, не приспособленную для широких лиц автомобилей, поддавливает ещё, и так и замирает, тормозит с повизгиваниями резины, когда видит на том же самом месте, что и в прошлый раз, чёрный лакированный бок Мазды с выученными номерами. Сердце обрывается: не ошибся. Не подвела его очередная игра в интуицию, оказывается, Мира тоже здесь. Может, просто тоже вспомнил тот день, или решил в одиночестве побыть по его примеру? Это будет даже не обидно, Мага не станет возмущаться — Мире можно, с Мирой он готов поделиться всем, чем угодно. Уверенный в своей правоте, он прислоняет велосипед к багажнику, торопливо вешает на него замок и спешит — чуть подняться в горку, не запнуться об старую корягу, спуститься между двумя широкими стволами деревьев, скатиться с уклона и выпрыгнуть к чистой поляне, заканчивающейся водой. В пределах видимости не оказывается никого. Со странным смятением, похожим на предчувствие скорой грозы, — на языке кислит, дышится тяжелее, воздух кажется плотнее и вязче, — Мага оглядывается, делает несколько шагов, робея и не решаясь Миру звать. Галька громко хрустит под ногами, Каспий шуршит по ней, накатывая мягко и плавно, и вдруг к этим простым и понятным звукам примешивается другой. Человечный, тягучий и сдавленный. Длинный, но как будто зажатый между ртом и подушкой, или ртом и рукой. На такие звуки не надо ходить. Ни к чему хорошему это не приводит, даже Маге известна такая вот простая истина, но он всё равно переставляет ноги, весь вытягивается, высматривает источник, вступает обратно с камней за зелёную черту и вкапывается пятками в землю, когда видит то, что ищет. — Мира? Получается тихо, хрипло и сбито, — Мира не оборачивается. Миру не интересуют еле слышные слова. У Миры спина, прогнутая в пояснице и голая, на ней чужая рука — узкая, с острыми длинными ногтями, вгрызающимися в кожу. У Миры голова запрокинутая, волосы встрёпанные, плечи раздувшиеся и напряжённые, в ладонях — нагие бёдра. У Миры цель — двигаться рвано, размашисто и резко. Девушка, зажатая между ним и деревом, такой удивительно крошечной комплекции, что её толком и не видно, но Маге не нужно — он приваривается взглядом к тёмным пятнам резных ямок над поясом сваливающихся джинсов, к изгибам позвоночника, к царапинам на белой коже, пускает в себя тихий-тихий голодный вздох и не разбирает больше ничего. Каждый чужой толчок — под удар замедлившегося и враз обессилевшего сердца. В щёки плещет кипяток, знакомое, но не изученное толком чувство обжигает всё в животе до самого низа, а в груди всё бьётся и рвётся. Он злится. Он ничего не понимает. У него трясётся нижняя челюсть и губы надуваются сами собой — кажется, вот-вот он заплачет, как в семь лет, когда упал с велика, оставил половину коленей на асфальте, пришёл к отцу, а он велел сдерживаться. Проходит минута, две, сутки, столетие, миллионы лет. — Мира, — зовёт он из чистого упрямства. Чтобы помешать. Чтобы не позволить. Чтобы быть услышанным, столкнуть со всё ускоряющегося и ускоряющегося ритма, вырвать из этой ситуации, заставить обратить внимание на себя. И ещё громче: — Мира! Двое пугаются, и это дарит странное, мстительное чувство всесилия. Сначала с лопатки Миры пропадает маленькая ладошка, потом тонкие женские ноги бьются ступнями об землю; Мира оборачивается, испуганный и застанный, и показывается уязвимым. Это зрелище не для глаз честного человека, но Мага ничего не может поделать с тем, что видит всё. Худой живот, бешено вздымающуюся грудь, тёмный синяк у ключицы, налитый кровью член, перетянутый презервативом. Враз пустеющие и становящиеся затравленными глаза. — Мага? — читается по губам, но не разносится по ветру. Мира делает шаг навстречу, одумывается, дёргает свои штаны, пытаясь оправиться и прикрыться. Девушка рядом с ним точно так же торопливо и нервно натягивает содранный с плеч лиф платья, оправляет полу юбки. Не местная, не укрытая длинными плотными тканями, — другая, не та, что была в машине, но всё равно знающая, что можно и что нельзя. Мага смотрит на неё, на её тёмные-тёмные волосы, в раскосые глаза, в смуглое лицо, на пухлые губы, и кулаки у него сами по себе сжимаются от глухой бессильной злости, которую объяснить он себе не в силах. — М-мага, что ты… В какие-то слова себя надо облечь. Что-то надо выбрать, и срочно, а Мага не знает, Маге просто хочется спрятаться, исчезнуть и никогда-никогда не выходить сегодняшним вечером из дома. Он хватает ртом воздух и хватается за первую попавшуюся мысль: — Это моё место. Моё, Мира. Другое найти не мог? Глупо. Так глупо, что сложно даже себя заставить в это поверить, но правильного ответа не существует, или он ещё не родился у Маги на языке, и приходится довольствоваться тем, что есть. — Я с тобой поделился. Только с тобой! А ты… Мира протягивает к нему руку и пытается приблизиться. Эта рука пугает, как рука охотника — животное, уже попавшее в капкан, остаётся визжать и пытаться отгрызть себе лапу, чтобы успеть сбежать: — Ненавижу. Ненавижу тебя, слышишь?! Ещё один шаг вперёд, и Мага отшатывается в сторону. Перед глазами смешиваются почти чёрные в закате ветви кустов и деревьев. Мага бросается в них, не разбирая дороги, раздирает руку об какую-то колючку, проносясь насквозь, но не чувствует ничего, его всего колотит, а на обратной стороне век горит отпечатком исказившееся до неузнаваемости, перекосившееся огромным облаком чувств лицо Миры. Выпутать кроссовок из ямы, не запнуться об кочку, перепрыгнуть упавшее дерево — быстрее, быстрее, быстрее. Не слыша за собой никакого треска, никакой попытки угнаться, Мага выпадает под колёса машины Миры и клацает замком на велике так спешно, как только получается. В голове колотится одно: бежать. Он и бежит. От себя и от атомных взрывов, бахающих в груди. Дорога стирается в памяти; куда и зачем поворачивает вел — вопрос без ответа, есть знание — стоит оторвать хоть одну руку от руля, даже просто подумать о том, чтобы затормозить, и случится что-то непоправимое. Мага катится и катится, разгоняясь так, что даже крутить педали оказывается не нужно, и ветер хлопает у него в ушах, заглушая мысли. Мышцы сводит. Глаза высыхают. Нос набивается пылью. Кожа, где открыта, затрёпывается и становится ужасно чувствительной, будто тело знобит в еле-еле начинающейся простуде. В одну сторону он ехал едва ли с полчаса, а сколько времени проходит сейчас? Знакомая дорога до дома оказывается под колёсами исключительно потому, что страх снова столкнуться с Мирой слабее, чем страх вероятности попасть отцу под горячую руку. Было бы по-другому, — думает Мага запальчиво, стискивая зубы, — остался бы ночевать под ближайшим кустом, назло, вопреки всему, из принципа. Как в дурном сне, та же самая Мазда бросается ему в глаза опять, стоит вырулить из последнего поворота. Мотор не гудит, зато горит свет; Мира в салоне один, вскидывается и щурится сразу, как видит его издалека, хлопает дверцей. Мага хочет пролететь мимо него, не сбавляя скорости, но не может — у Миры другие планы, Мире приходит в голову загородить дорогу собой, так, что без страха сбить его или врезаться в машину быстро не пролезешь ни слева, ни справа. Тормозить отвратительно. Велик взбивает ком пыли, встаёт перед Мирой боком, Мага вскидывает на него взгляд, тяжело сглатывая — ещё чего, кто должен прятать глаза, если предатель — один? — Ты забыл телефон. И твой отец звонил, — начинает Мира напряжённо. Голос его звенит, руки скрещиваются на груди, взгляд прорезает дырку у Маги во лбу. — Я сказал, что ты со мной. — Не надо было. Без тебя справлюсь. Или у тебя нормально так, всем врать? — Мага, когда я тебе врал? — Ты… Мага давится словами, натужно сглатывает копящуюся под языком слюну, пинает камень под ногой носком кроссовка, не умея сдержать чувств, и попадает им точно в колесо машины, хотя и не собирался. — Ты сказал, у тебя дела. А я видел твои дела. Видел, Мира, и это никакие не настоящие дела, это… Нет такого слова в его активном словарном запасе, чтобы это можно было как-то назвать. А если он всерьёз скажет «разврат», Мира его засмеёт. Поэтому Мага молчит и позволяет себя перебить: лицо Миры снова оказывается близко, нависает над ним, страшное и непонятно несчастное. — П-почему ты бесишься, а? Я не понимаю. Объясни? Он звучит так тихо и требовательно, так сосредоточенно, что у Маги всё замирает внутри. В голове становится пусто-пусто, ужасно тихо, глаза снова начинает жечь. — Ну не молчи? Тяжелая рука опускается на плечо, и Мага дёргает им, сбрасывая прикосновение. Трёт кожу сквозь футболку, стирает с неё фантомно длящееся ощущение, так и не раскрывает рта. — Это важно, Мага. Правда, мне очень важно. Просто с-скажи, пожалуйста? Мира наклоняется над ним, заглядывает в глаза, и Мага не выдерживает — пихает его в грудь, отворачивается. Как собака: всё понимает, но ни слова произнести не может нормально, потому что это… Это бред. Не бывает так. Не должно бывать. На ладони, упёршейся Мире в грудь, сцепляются пальцы. Мира дёргает за неё, тянет на свет. — Ты поранился? — За собой следи. Ты… Ты вообще рубашку застегни нормально, не позорься, — шипит Мага в ответ, выдирая конечность и прижимая её к себе, словно маленького ребёнка. Даже не обманывает. Это просто правда: у Миры пуговицы застегнуты наискось, самая нижняя цепляется не за самую нижнюю петлю. Прямо перед ним, прямо посреди дороги, не стесняясь ничего Мира дёргает за неё и снова светит голым животом. Мага вспыхивает, жмурится, опускает голову вниз. — Да не здесь же! Ты больной? — Сядем в машину? Или я п-продолжу. — У меня велик. — Он складывается. И я обещал тебя, вот, привезти. — Я к тебе не сяду. Я вообще больше не хочу, чтобы ты ко мне подходил, ясно? Глупо замерший с пальцами, запутанными в ткани, Мира смотрит на него так странно, что в нём совсем не видно никакой взрослости и никакой окаменелости. Там и снисходительность, и вина, и какая-то диковинная на вид тоска, и добрая насмешка — столько всего, что Мага теряется и снова теряет запал, который едва в голосе разгорелся. — Чего ты? — тише переспрашивает он. И чувствует себя маленькой лодчонкой, запутавшейся в море и не понимающей, в какую сторону плыть. — Сядь. Один раз. Или я всё отцу расскажу, Мага, вообще всё. — И так уже меня предал. Ещё хочешь? Мира не отвечает. Только распахивает багажник. До ворот — сотня метров, и они въезжают в них в полной тишине: Мага смотрит в сторону, Мира — прямо на дорогу. В доме их встречает неспящий отец с таким лицом, что хочется спрятаться, и… И Мага оказывается спрятанным. Загороженным широкой-широкой спиной. — Извините, М-мурад Азарович. Это я виноват. На улице Магу встретил, позвал покататься, вот и про время забыл. Ничего страшного же? Отец через долгую оценивающую паузу улыбается. Не широко и не приветливо, но тонко, самым краем рта, выражая ту одобрительную степень скептицизма, которая ясно даёт Маге понять: он не окажется под домашним арестом до конца лета только потому, что был с другим мужчиной. С таким, с ответственным и взрослым, самостоятельным, вызывающим у отца уважение, вроде как умеющим научить жизни — всё нипочём, у него нет никакого желания Миру отчитывать, поднимать на него голос. — А говорили, не подружитесь. Я снова прав? Одна усмешка обменивается на другую, звучную и даже искреннюю. Эти невозможные взрослые договариваются о чём-то прямо перед Магой так, будто его в комнате нет, жмут друг другу руки. Прислушиваться, обижаться, вникать сил нет — нервная система опухла, отупела, оглохла. Мира толкает его между лопаток к лестнице. А на втором пролёте тихо шепчет, наклоняясь к уху: — Завтра поговорим, ладно, Мага? И звучит так предопределённо, что Мага чувствует себя идиотом. Глупцом, ребёнком, за которого всё решают, беспомощным мальчишкой. Тем, кем является на самом деле. — Нет. Я с тобой говорить не буду. Никогда! — неловко, нелепо, надломленно, вкладывая всё, что есть внутри, огрызается он. Это «никогда» для него в моменте сокрушительное и важное, его хочется вбить Мире в дыхалку, ровно туда, где болит у него самого, но получается это сделать или нет — проверять страшно. Не давая ответить, Мага отворачивается и взлетает вверх по лестнице. Распахивает дверь, помня, как делают в книгах, бросается на подушку, комкает её в пальцах, зарывается в неё лицом, наконец-то добираясь до места, где ничто не может его отвлечь, и выдыхает. Потом вдыхает и выпускает воздух опять. Ещё и снова. На четвертый раз мысли о работе легочной системы и о том, как кислород из воздуха попадает ему в кровь, не помогают: из горла наконец-то процеживается первый сдавленный всхлип. Он не хочет плакать, хочет быть настоящим крепким мужчиной, но каждая попытка успокоиться и замолкнуть подкатывает к горлу комком тошноты. Нет даже причин для этой реакции, хотел бы — заревел бы раньше, сразу, как только стало больно, так же это должно работать? Но постель под ним уютная и мягкая, застывшую кожу согревает домашний воздух, мышцы расслабляются сами по себе, всё выходит из-под контроля. Что с ним происходит? Почему тело корчится, как у сумасшедшего старика с деменцией, задавливая всё новые и новые попытки зарыдать внутри, почему так хочется себя глушить, придавливая руки к горлу, и так страшно не выходит остановиться? Первые взрослые слёзы оборачиваются ломотой в груди такой жгучей, будто под кожей собрались все страдания сущего на планете, и Маге кажется, что никто в мире не был так несчастен, как он. За зажмуренными веками — всё то же. И белая спина, и тонкие полоски царапин на ней, и худой обнаженный уязвимый живот, мышцы которого дергаются как от страха, и огромные глаза, обращённые к нему с невыраженным состраданием, с жалостью, с виной. И тёмно-оранжевый закат, и шумный Каспий, повидавший многих влюблённых. Влюблённых. Мага трогает это слово одним языком, придаёт ему форму шевелением губ, на секунду затихая, но не вдыхает в него жизнь звуком. Зато позволяет звучать в голове, грохотать громом, жечь рёбра. И чем яснее смысл этого сочетания букв становится для него, чем прозрачнее в нем виден его собственный приговор, тем слёзы, торопливо катящиеся по щекам одна за одной, выходят горше, обреченнее и горячее.