Там, где цветут рододендроны

Ложки стучат по тарелкам, а Мага не отнимает глаз от столешницы и повторяет каждое движение за отцом. Для того, чтобы точно измерить его желание заталкивать в себя еду, ещё не придумали настолько крохотной единицы измерения, но выпендриваться нельзя, и уходить раньше — тоже. Значит, самое безопасное — отключать голову, ловить успокаивающий ритм, с которым суп кончается в соседней посудине, и не прислушиваться к разговорам. У него это отлично получается. Проверено уже пятью ужинами подряд: если не поднимать глаза, не смотреть вперёд и чуть направо, на место, где слышится чуть запинающийся голос человека-которого-нельзя-называть, не разговаривать и не привлекать к себе внимания, никто у него даже ничего не спросит, никто про него не вспомнит — настоящее чудо. Короткое и мягкое, практически мимолётное: — Мага? …пролетает мимо. Маге слышно, ясно, что это мама, но он не реагирует, предполагая, что опять стал предметом разговора. К тому же, отец тянется к хлебу, и ему надо тоже, он почему-то уверен, что залог его успеха — в том, чтобы повторять всё в точности. А если оступишься, обратишь внимание на чужую речь, можешь не удержаться и попытаться подслушать, о чём она, овеществиться, материализоваться за столом, как у Платона — вывалиться из мира теней в мир вещей. Тогда небо рухнет на землю, поменяется с ним местами, все всё про него поймут и случится ещё тысяча страшных, нехороших штук. — Мага. Второй раз притвориться глухим не выходит, конечно. Просто никак: за столом вместе с этим коротким словом встаёт тишина, три взгляда скрещиваются на нём, прилипают ко лбу, и Мага вздрагивает, впервые за долгое время отрывая взгляд от своих рук. — Что? Мама улыбается вопросительно, осторожно. — Ты совсем не слушаешь? — Прости, — вырывается торопливо и искренне. Мага чувствует, как щёки начинает печь, но голову держит прямо и фокусируется на одном мамином лице, упрямо отказываясь воспринимать всю ситуацию разом. — Устал просто. Задумался. — И из дома выходить перестал совсем. Да из комнаты даже. Не заболел, хорошо всё у тебя? Можно уже про меня забыть? От беспокойства, широкими мазками написанного у матери на лице, становится мучительно стыдно: вот она думает, что ему как-то не так, но даже представления не имеет, что происходит на самом деле, и что жалеть его совсем не надо. — Всё нормально. Времени нет, я же готовлюсь, и… — Что, ещё не все учебники наизусть выучил? — вдруг вступает в разговор отец. Мага знает: он так неловко шутит, не думая, что может и задеть, а на самом деле — пытается похвалить исподволь. — Ещё не все. — Мурад, ну что ты? Отдыхать тоже надо, а то… — снова начинает мать, наконец, отворачиваясь, переставая вглядываться в него так пристально. — А то что? Ничего, от трудолюбия никто ещё не умер. Видишь, Мирослав, смена какая растёт? Я тебе говорил, Мага у нас с детства знал, чего хочет. А ты спрашиваешь, почему на исторический тоже не отдаю — куда с таким упорством? От звука имени Мага задерживает дыхание и весь застывает. Сжимает ложку в руках до судороги, стискивает другую ладонь на своём колене, пялится в размытую муть, которая встаёт перед глазами от напряжённой попытки хотя бы ментально, мысленно сбежать из этой комнаты. Они говорили о нём? Мира задавал какие-то вопросы? Мире было важно? Или это отцу просто так хотелось поговорить и рассказать о сыне? С ним случается, у него бывают такие приступы — всё-таки любит по-настоящему, гордится, хоть и повторяет постоянно, что, мол, надо было по его стопам идти. — И правда, — тянет Мира тяжело и многозначительно. Его взгляд обжигает висок и щёку, Мага встряхивает головой, отгораживаясь длинной чёлкой, и всё равно чувствует, как кожу жжёт. — Ну, главное ещё, чтобы д-добиваться удавалось, да? Нужно же не только идти по какому-то пути, но и твердость иметь, чтобы действительно дойти. Отец одобрительно кивает. Нравятся ему такие пространные беседы о силе духа, никуда от этого не деться. А Маге как? Он же знает, прекрасно понимает, о чём Мира говорит, что вкладывает между строк, какой смысл щедро льёт в каждое слово. — Всё так. Но это тоже придёт, с возрастом. Всему своё время, правильно? — Лишь бы не опоздать. Бывает же, время кончается, и что-то важное сделать просто н-не успеваешь, — пространно роняет Мира, а Мага роняет несчастную ложку из руки. Не справляется. Не может себя удерживать больше, не может сидеть на месте — и так терпел полчаса подряд. Если человек — мера всех вещей, и сам выбирает для себя лучшее, то сейчас для него лучшее — просто сбежать, даже если нельзя, если совсем немыслимо, и он впервые за всю свою, наверное, жизнь просто берёт и обращается к отцу, не дожидаясь лучшего момента: — Извините. Я… Я наелся просто. Можно, пойду? Хотел ещё, ну, несколько задачек там… Отец смеряет его нечитаемым взглядом. От собственной наглости у Маги на лбу выступает испарина, его всего жарит изнутри, но он старается, старается смотреть открыто и честно. — Иди. И давай, знаешь, завтра хотя бы сходи, воздухом подыши. Совсем бледный какой-то стал, да? Мать поднимает на него встревоженный взгляд. Мира — Мира, который прекрасно знает, почему Мага не хочет, не может никуда выходить и вообще слазить со своего чердака — согласно угукает. Они все смотрят на него, пялятся буквально, и, получивший разрешение, он просто вскакивает со своего места, спеша ото всего этого спрятаться. В спину летит неразборчивое мамино: — Нервничает, наверное. Всё-таки, экзамены… А дальше — лестница, двери, мысль. Одна настойчивая, грызущая мозги и кусающая за пятки мысль: значит, ты считаешь, я ничего добиваться не умею? Ещё пару часов наедине с собой и книгами Мага делает вид, что этого неловкого разговора за столом не было, а целую ночь тратит на споры с Мирой. Снова. У него вообще в воображении всё это время всё хорошо: он то объясняет Мире, что не должен был так себя отвратительно вести, и внятно, вежливо, холодно и отстраненно извиняется, преисполненный сдержанного достоинства, то представляет, как Мира сам приходит к нему, садится на край постели и долго и тихо рассказывает, что ему жаль, что он не имел права так поступать. Потом наступает его любимая часть. В ней Мага говорит, что они всё равно не могут общаться, как раньше, что перестать это делать будет правильнее и лучше, и его жизнь чинится — в ушах перестаёт звенеть дурацкое слово на букву «в», сердце и голова перестают болеть, смертельный стыд испаряется, Мира уходит, сгорбленный и опечаленный, но не опороченный совсем не нужными ему глупостями. Воцаряются ясность, мир и порядок. Фантазии успокаивают его. Чтобы сделать их настоящими, почти реальными, Мага даже выделяет время специально: ложится спать без книги, закрывает глаза, сосредотачивается, вызывая нужные образы в памяти. Но сон всё-таки приходит к нему раз за разом эти пять ночей подряд, и во сне всё иначе — там Мира то лишь стоит перед ним, полунагой и молчаливый, растерянный и испуганный, то приближается, то и вовсе… О том, что «вовсе», лучше не думать. Это привиделось только раз, это не надо анализировать, не надо представлять, не надо даже впускать в голову — просто бред, чушь, горячка. А теперь? Теперь же, вжимаясь в матрас и прячась под одеялом, Мага меняет заевшую пластинку. Пылит и запальчиво, без запинок, яростно и четко выговаривает воображаемому Мире, почему-то ехидно ухмыляющемуся и скрещивающему руки на груди: «Ты слишком много о себе думаешь. Ты не важное, ты мне даже не друг. Я вообще ничего не хочу от тебя добиваться, понял?». После этого Мира, конечно, неверяще глядит на него, ухмылка сползает с его лица, он осознаёт, что Мага не врёт… Какой же бред. Бешено скачущие перед глазами, картинки не дают уснуть сразу. Мага ворочается, смотрит в белеющий потолок, опять прокручивает весь ужин, с каким-то изощрённым удовольствием в седьмой раз вспоминая каждое слово Миры. Издевается ведь? Специально всякую ерунду несёт? Хочет же что-то сказать, а в лицо не решается тоже, и не подходит, и ничего не сделал сам за всё это время, хотя Мага ждал, каждую ночь ждал. Только вот так, специально подначивает, специально пытается из Маги какую-то реакцию выбить. Думает о нём, как о слабаке, да? Думает, что он у него характера нет? Зря. Очень зря, и он обязательно, обязательно это докажет. Вот прямо завтра возьмёт и докажет, решив хотя бы одну свою проблему.

* * *

— Мне… Могу я забрать велосипед? Не так это должно звучать. Мага репетировал и выражение лица, и фразу: «Мирослав, если не сложно, верните мне велосипед. Лучше прямо сейчас». Но, столкнувшись с Мирой неожиданно, прямо с утра, на забелённой солнечным светом кухне и один на один, совсем растерялся, протараторил какую-то ерунду издалека, с порога, и теперь жуёт губы, сжимает кулаки, выпрямляет спину, вздёргивает подбородок, чтобы хотя бы смотреть прямо и не пасовать. Мира, сидящий с чашкой кофе, на звук поднимает голову. Мага впервые с того дня открыто смотрит в его лицо. Мир содрогается. — Что? Всякие мысли о том, кто для него должен быть Мира, как правильно себя вести, какие эмоции надо испытывать, что себе можно позволять, а что нет, выметаются из головы. Остаётся голая пустота, четыре белые стены черепной коробки. Ни вздохнуть, ни сдвинуться с места: взгляд прикипает к бледной коже, к мешкам под сонными и уставшими глазами, к опущенным уголкам рта. С Мирой что-то не так, у Миры что-то не так, даже его белая рубашка выглядит какой-то сероватой и мятой, вялой как будто. А Маге кажется, что и в этом во всём тоже виноват он, что это он — самый неправый на свете человек в этой ситуации. Внутри становится ещё тяжелее и гаже. — Мой велосипед. Он, ну, я не знаю, вы… Заткнись. Заткнись, заткнись, заткнись. Мага так и собирался: кинуть снова это «вы», снова «Мирослав», чтобы Мире стало понятно, насколько велико его равнодушие, как глубока эта яма между ними, кто именно её выкопал. Но всё это не должно было звучать так смазанно, так неуверенно и неловко, так отвратительно некрасиво, а главное, от этого у Миры не должны были так дёргаться губы. Болезненно, мимолётно, скрытно, как бывает с людьми, которые изо всех сил пытаются удержать правильную, нейтральную маску. — Вы забыли, наверное, — выдавливает Мага, заставляя себя продолжать, — что он в багажнике остался. Когда, ну… В общем, тогда. И до сих пор. Я его хочу назад. Можно? Мира не отвечает. Трёт лицо, разглаживает морщинку у себя между бровей, отводит взгляд, делает звучный глоток из чашки. Мага чувствует себя в моменте пустым местом, ему кажется, что его только что закинули в ментальный чёрный список — так реагирует отец, когда не хочет соглашаться на какие-то его просьбы, просто молчит и делает вид, что ничего не слышал. Паника подкатывает к горлу. И выплёскивается невнятным, растерянным вздохом-всхлипом, когда слышится: — Не забыл. Мне за это что будет? — В смысле? — Ну, ты велик назад хочешь. Он у меня. Я, вот, что-нибудь хочу за него. Как выкуп. Есть идеи? Что за чушь? Мага смотрит, смотрит, смотрит на Миру и не знает, как вежливее спросить, не сошёл ли он с ума и всё ли у него хорошо с головой. От возмущения даже часть неловкости растворяется в воздухе, больше свободы в зажатых плечах появляется, удаётся сделать шаг Мире навстречу, нависнуть над ним. — Это моя вещь. Я вообще за неё ничего не должен. Шутка такая, что ли? Мира щурится насмешливо, скрещивает руки на груди, как Мага себе и представлял, откидывается на спинку стула, задирает голову. Видно: ему совсем не неловко и не страшно смотреть вот так, снизу вверх, хотя Мага бы точно умер от ужаса, если бы на его месте оказался, и это — ещё одна причина, по которой всякая уверенность оставляет начинающее нервно вибрировать тело. — Н-никаких шуток, Мага. Считай, он у меня в заложниках. Просто так не верну. Мага открывает рот, закрывает, сжимает и разжимает кулаки, взмахивает рукой нелепо, пытаясь хоть что-то таким образом выразить. — Вам не пять лет, вы в курсе же, правда? — Мне — нет. Зато тебе — да. Как ещё с тобой разговаривать? Дичь. Щёки вспыхивают жаром, и шея тоже следом за ними, и колени начинают дрожать. Вообще всё тело вот теперь ясно подёргивается мелкой дрожью, надоедливой, яркой, сильной и… азартной? Предвосхищающей? Это приговор, самое дно: даже спорить с Мирой для его глупой-глупой головы оказывается так захватывающе, что внутренние органы начинают завязываться в узлы, а сердце скачет галопом, как застоявшаяся лошадь. Почему? Кто в этом виноват? Откуда в нём берётся это? — Может, никак? Ну, раз мне пять. Просто отдайте велик, и я… — Не-а. — Серьёзно? Мира демонстративно отпивает ещё. Мага — на грани между желаниями топнуть ногой, уйти, заорать и треснуть на странную, кажется, истерическую, совсем необоснованную улыбку. В груди у него жарко, мышцы лица болят от напряжения, мозг подсказывает — смотри, смотри, он хочет с тобой общаться, он от тебя не отделывается, ему от тебя что-то нужно, и за всё это надо бы врезать себе по лицу, но получается только: — Что от меня надо? — Ты ехать куда собрался? — Я… Не думал ещё? Какая разница вообще, я просто хочу… — Такая, — перебивает, отрезает Мира, с громким стуком отставляя чашку. — Возьмёшь меня с собой. И «выкать» п-перестанешь. Тогда велик отдам. Договорились? — А если я отцу пожалуюсь? Мира окидывает его взглядом хмурым и веским, серьёзным, глубоким, таким вдумчивым, что у Маги ёкает в поджилках, и он никак не может понять — ему хорошо или страшно, плохо или весело? Всё это — вообще по-настоящему? — Просто т-трусом будешь. Надо оно тебе? Мага понимает: его обезоруживают и обезвреживают. С ним хотят поговорить, и это страшно. С ним хотят, может быть, даже помириться, и вспомнить, чему же там он учил сам себя, какими словами себе объяснял, что к Мире больше не надо приближаться, никак не удаётся — никакой ценности, никакого смысла не имели все его мучительные внутренние монологи, потому что внутри всё трясётся и вопит от неразборчивых эмоций, а в уме уже складывается маршрут, которым Мира ещё не ходил. Идиот. Какой же он идиот. — Нет. Но это всё равно ничего… — Да, Мага, да, к-конечно. Это ничего не значит, я тебе не друг, ты меня н-ненавидишь и всё такое. Я помню каждое слово, если что. Мага морщится, чувствуя, как вина царапает грудную клетку и лицо изнутри, но потом слышит: — Мы с-собираемся? …и повторяет про себя: «Мы». Какое же огромное, какое же неправильное, какое же удивительно светлое слово. От него ничем не защититься, никак не загородиться. Оно звучит, и ноги подкашиваются, и под рёбрами сворачивается до смерти испуганный, желейно вибрирующий комок тепла, и подбородок дёргается сам собой сверху вниз в нерешительном кивке. Мира добивает кофе одним глотком и поднимается, у порога оглядывается на него — зовёт одним нечитаемым взглядом. А Мага шагает следом за ним и никак не может пообещать самому себе, что всё это — правда, на самом деле ничего не значит.