О значении клана

      — Только глянь на это: все дороги застелены янтарём, а никто и пальцем не повёл, чтобы собрать это.       Даймё любит разговаривать минералами и веществами. Какаши заметил это ещё в детстве, когда в особенно редкие дни встречал правителя в садах Фудзи.       Осенью, во времена опавших соцветий, Цутому-сама называет сады чароитовыми. Когда листья желтеют и постепенно начинают закрывать каменную кладку плотным золотым слоем — в его обороте появляется описательное «янтарный». А каждый вечер, когда кабинет даймё окрашивается из-за закатного неба в нежно-красный, Цутому-сама величает терракотовым.       — Сейчас все заняты уборкой садов, — замечает Какаши, искоса поглядывая в окно. — Вчерашний ветер потрепал соцветия и разнёс цветы повсюду.       Даймё хмыкает, сложив руки в замок за спиной, и слегка хмурит брови. Взгляд бегает по следам увядающей растительности, а каждый листик на кладке говорит о непочатой работе, которая ещё предстоит.       — Что с приглашениями?       — Шигеру-сенсей скоро должен вернуться из страны Ветра. Насколько могу знать, с доставкой конверта не приключилось никаких происшествий.       — Прибавь день на обход Ямаубы, — в голосе даймё слышится почти удивительное смирение с суеверным складом характера главного военачальника, хотя сам правитель не верит в подобные сказки. — Уже есть обратная корреспонденция?       — Ещё не получал, Цутому-доно.       — Верно, — задумчиво произносит даймё, а брови его чуть дёргаются, когда под окном проходят несколько служанок и шиноби военного дома.       Их смех щекочет округу, отражаясь от стен дворца звонким эхо, и Какаши на мгновение задумывается о своей принцессе. Точнее, о принцессе, в целом.       Не то что бы он считает её своей. Хотя, с другой стороны, она всё же его.       Уши загораются пунцовым, и он пытается максимально незаметно натянуть протектор ниже, чтобы скрыть нелепую реакцию на глупые, невысокие мысли.       — Вот и причина листьев на кладке, — замечает даймё, прослеживая за группой людей глазами. — Тянут хвосты за служанками вместо тренировок. Прохлаждаются, флиртуя с девицами направо и налево, пока дворец тонет в янтаре.       Голова правителя поворачивается к Какаши, и тот реагирует практически моментально, чуть выпрямив спину.       — А главная слабость мужчин — это что? — спрашивает Цутому-даймё, протягивая руку к Какаши, и едва касается покрасневшего уха кончиком указательного пальца. — Правильно, красивые женщины.       Какаши неосознанно двигает ушами, послушно кивая.       — Верно, Цутому-доно.       Вообще-то, Какаши не был согласен с этим утверждением. Красивые женщины, сколь невероятным очарованием они бы не обладали, никогда не были его слабостью.       Хатаке видел порядком женщин в своей жизни: служанки во дворце, девушки из скрытых деревень, куноичи, торговки, юдзё и прочие дамы. И не сказать, что им не хватало того обаяния дзёро, что соблазняют и утаскивают в своё логово заядлых ценителей особо прекрасного.       Какаши не был одним из тех, кого манила приторная внешность и пухлая грудь, длинные лукавые ресницы и особая манера речи, потому что красивых женщин своей брешью в крепости он не считал.       Они никогда не были его слабостью.       Рин — была.       — Как обстоят дела с танцами? — спрашивает даймё, медленно шагая к своему столу. — Есть успехи с Рин-химе?       — Госпожа старается, и я не перестану это отмечать. Думаю, к первому визиту клана она будет готова.       Стоит ли упоминать, что сеанс танцев, который должен был состояться в тот день, когда Какаши опоздал, не состоялся и вовсе? Лиловый утива бесхозно пролежал на пристани у горной речушки, к которой Рин так любила спускаться, когда злилась.       Впрочем, такую эмоцию принцесса испытывала не так часто, хотя злилась она, кажется, порядком. После разговоров с даймё хорошее настроение было редким гостем в расположении госпожи Нохары, но Какаши старался не вмешиваться. Лишь молча потакал.       Одним из признаков раздражения Рин было, как ни странно, брюзжание. Такое, словом, украдкой, под нос, еле слышимое. Да и не сказать, что прятать эмоции ей было под силу. Безусловно, хорошего в скверном настроении мало, но Какаши солжет, если скажет, что не считает её тихие ругательства абсолютно очаровательными.       Поначалу ему было сложно понять, откуда только госпожа могла понабраться всего сквернословия для таких событий, но потом понял, — Кийоко-сама часто бранится. А она для Рин, считай, как мать.       Так вот, об уроке танцев — он был провален чудовищно.

***

      Несколько дней назад.       Рядом с пристанью у горной реки, где Рин любила стоять и смотреть, как камни разбивают воду на небольшие ручьи, а косяки из крохотных рыбёшек бодро проплывают мимо, есть изогнутое дерево. Достаточно старое, чтобы иметь пышную крону, и достаточно высокое, чтобы закрывать надоедливое солнце. Под ним Какаши особенно любил примоститься, пока принцесса смотрела на водную рябь и то и дело опускала пальцы в ледяную воду.       Он не приставал с расспросами и разговорами, пока она не в духе, хоть и понимал, что с ним принцесса никогда не огрызнулась бы. Разумеется, где-то на задворках сознания ему было известно о приоритетах его положения в её жизни. Даже в самые скверные дни Рин желала его компанию. Это льстило. Льстило настолько, что краснели уши.       Предательские хрящики никогда не умели скрывать его эмоции.       Какаши открыл книгу, пролистав до места, где остановился, но после нескольких строчек голова перестала соображать рационально. Как можно думать о сосредоточении, когда она стоит неподалёку, опустив пальцы в воду?       Что странно, раньше его это совсем не смущало. Он мог зачитываться до тех пор, пока силуэт Рин не начинал маячить прямо перед глазами. Теперь же, с относительно недавнего времени, наличие принцессы рядом означало полную фокусировку на ней одной.       Принцесса будет стоять на пристани до тех пор, пока не заметит первую стрекозу в радиусе её взора. Тогда всё желание наслаждаться водной рябью отпадёт само собой.       Он заболел? Вероятно, хворь настолько сильна, что уже поразила участки мозга, отвечающие за адекватность.       Какаши поднял брови, наблюдая за тем, как она привстала и стряхнула с пальцев капли кристальной воды. В каждой капле по солнцу. Если смотреть долго, то в глазах появятся блики, выцветшие на роговице, но вместо этого он лишь случайно встретился с её взглядом. Взглядом, который явно наслаждался его пристальным вниманием.       — Следишь за мной? — усмехнулась Рин, приподнимая кимоно, чтобы не наступить на подол при подъёме на небольшой холм. — Так внимательно. Словно изучаешь.       — Лишь любуюсь, — ответил Какаши, кинув в её сторону короткий взгляд. — Я давно всё изучил.       — Вот как, значит? Эксперт?       — Не сказал бы, но знаю вещь-другую. Откуда стрекоза прилетела на этот раз?       Рин фыркнула, покачав головой. Настолько хорош, что знал каждую мотивацию за её словами и действиями.       — На палец мне села.       Принцесса остановилась у его вытянутых ног, и ему пришлось отложить книгу в сторону, к вееру. На её лице всё ещё было отчётливо видно раздражение от разговора с отцом, но уже не такое сильное. Возможно, со временем и частотой такие чувства притуплялись, и она переставала расстраиваться после бесед с правителем. Даймё мог быть упрям, это Какаши готов подтвердить, но проблема в том, что лоб Цутому-самы в подобных беседах встречал преграду в виде лба Рин. И дальше только тупик, раздражение, работа с конвертами в гордом одиночестве и полоскание пальцев в холодной речной воде. Типичная динамика, в которую Какаши оказался так глубоко ввязанным.       — Потанцуем?       — Откажусь.       Да, Рин не выносила танцы. Ей нравилось смотреть, как танцуют другие, но когда дело доходило до неё самой, наступали оцепенение и неловкость.       Какаши улыбнулся под маской, рассматривая её с особой внимательностью. Расслабленная поза, едва заметная ухмылка, пара мокрых прядей волос от того, что она приглаживала их руками, и слегка мятое кимоно. В полевых условиях принцесса выглядела ещё очаровательнее, чем на приёмах и важных благородных беседах.       — А чем желаете заняться, госпожа?       — Хотела позлиться, но с тобой не выходит.       Какаши хмыкнул.       — Сегодня меня непозволительно много осыпают разного рода комплиментами, — заметил он, оперев макушку о ствол дерева позади. — И чем я только заслужил такое благосклонное отношение? Вроде и не был особо нежен ни с кем.       — Ты всегда такой, — усмехнулась Рин, прикусив нижнюю губу, чтобы, очевидно, сохранить смех едва слышимым.       — Неужели? — Какаши выдавил из себя удивление, почти невинное, но сочащийся сарказм скрыть из голоса не вышло. — Ах, как неудобно. Я ведь думал, что больше смахиваю на огнедышащего дракона с острыми клыками, а на деле что выходит?       — На деле выходит безобидная ящерка.       — Моя госпожа, смилуйтесь над достоинством бедного дракона. Оставьте же мне хоть каплю чести.       Её смех подвергал грудь немыслимому жару, будто грудная клетка сгорит вовсе, оставив после себя позорное пепелище.       — Я люблю ящериц больше, чем драконов, ты знаешь? — Рин склонила голову, смотря на него со свойственной её хорошему настроению игривостью, а его переполнила гордость, что он был тем, кто рисовал на её лице такую искреннюю улыбку в моменты неопределённости.       Она села рядом и легла на спину, а его рука инстинктивно переместилась под её голову. За столько лет было бы странно не выучить все её повадки. Какаши едва замечал, как делает каждую из мелочей, но Рин почему-то всегда смотрела на него как-то по-особенному. Будто благодарила.       Зачем благодарить за то, что сродни дыханию для него?       Он поднял брови, когда ощущение её горячей щеки на ладони обожгло кожу. Она снова смотрела с непонятной ему благодарностью. Из-за этого хотелось делать только больше.       — Давайте я дам вам своё хаори, моя госпожа? — спросил он, пытаясь отвлечься от молчаливых гляделок, которые он, как казалось, напрасно наполнял скрытым смыслом. — Всё-таки, уже далеко не лето. Земля холоднее в сентябре.       — От хаори не будет никакого толку, если земля холодная. А ты замёрзнешь и заболеешь.       — Вы вылечите.       — Дурной, — улыбнулась Рин. — Пренебрегаешь навыками своего медика.       — Пощадите, госпожа, как же я могу?       Следующее движение застало его врасплох.       Какаши привык быть готовым к каждому действию Рин, но, когда его грудь ощутила на себе давление ладоней, дыхание сбилось. Приятная и внезапная тяжесть её тела сверху заставила мышцы напрячься до болезненных спазмов. Страх пошевельнуться заполонил рассудок, а потерять это тепло вмиг стало самым страшным кошмаром, который позднее материализовался бы в грача.       Сложенные руки на его груди и пристальный, нежный взгляд в его глаза — как отделаться от мысли, что всё так, как и должно быть? Будто она действительно там, где всегда должна была лежать, — на его груди, прижимая Какаши к мягкой траве.       Он в тысячный раз поблагодарил маску за сокрытие с трудом сдерживаемой улыбки, а уголки губ так и норовили свестись в судороге, если он продолжил бы запрещать себе естественную реакцию.       Так близко за ним никто ещё не наблюдал, а она, поглядите-ка, положила подбородок на сложенные руки и смотрит абсолютного без стеснения. Получается, видела в нём лишь верного пса?       А кого видел он?              — Следите за мной? — повторил Какаши, разряжая обстановку. — Так пристально. Будто изучаете.       Рин улыбнулась, и он заметил, как зрачки скользнули к краю маски.       На мгновение захотелось, чтобы она сдёрнула кусок ткани с лица и оголила каждую эмоцию, загнав его в угол, как раненую, уязвлённую животину.       — Иногда мне кажется, что я изучила всё не до конца, — проговорила Рин задумчивым, отчего-то томным голосом. — Будто вот-вот уже, знаю о тебе каждую строчку. Затем перелистываю, а там прямо посреди книги вырвана страница. И я провожу по месту, где она должна быть. — Палец скользнул по краю маски, чуть поддевая его. — А в голове нет представления, где искать эту страницу, и кто посмел её вырвать из такой интересной и безумно дорогой мне книги, которую хочется читать без остановки. Будто никогда не надоест. — Какаши сглотнул, а под маской стало предельно трудно дышать. — Я бы никогда не позволила себе вырвать страницу из единственной книги, которую я хочу держать в руках.       Как метко. Действительно, щенок фермерской породы вырвал страницы, которые были неугодны, чтобы забыть о паршивом прошлом, ведь оно, как позорное клеймо. Да, кланы любят клеймить. У кого-то это выражается в красных глазах, что разгораются сильнее с возрастающей яростью, а у кого-то нелепыми поступками родителей, которые диктуют отношение и динамику.       На назойливое «А не сын ли вы Белого Клыка?» всегда один ответ: «Вы обознались».       — Если вы хотите, то можете вырвать каждую страницу, которую только пожелает душа. Не стану препятствовать.       — И кем это меня сделает?       — А кем должно? — спросил Какаши, не дожидаясь ответа. — Вы хозяйка книги. Она полностью принадлежит вам. Распоряжайтесь ей так, как вздумается.       — Что я за хозяйка такая, если у меня не будет никаких моральных принципов?       — В мире шиноби мораль и принципы вещи достаточно гибкие.       — Понимаю, — кивнула Рин, на долю секунды прикрыв глаза в знак согласия с выдвинутым тезисом. — Только вот я не шиноби, Каши. Я принцесса, я медик, я дочь даймё, я — все эти вещи вместе, но никак не шиноби. И именно поэтому в моей перспективе должны быть принципы и мораль, которая не сгибается при первом же случае, чтобы услужить мне во благо обстоятельств.       — Но мы не об этом, не так ли?       Рин смежила веки, а губы её сжались в тонкую линию. Палец принцессы продолжил играть с краем маски Какаши, будто дразня и угрожая одновременно, а он впервые заметил крохотные, блёклые веснушки на её коже. Солнце постаралось на славу, раз одарило её такой россыпью.       Пряди волос у лица такие тонкие. Создавалось впечатление, будто светились изнутри. Кончик носа острый, и появилось непреодолимое желание провести по нему подушечкой большого пальца, чтобы слегка задеть. Лиловые полосы на щеках казались такими сложными в оттенке, словно в них сочетался не только базовый лиловый, но и немного персиковый под прямыми лучами света, а из-за рефлекса от его хаори ровные края отметок отдавали зеленоватым.       Тонкие пальцы отпустили края маски, а ладонь накрыла глаза Какаши, мешая обзору.       — Хватит изучения. Не об этом же сейчас, — пробурчала Рин, побудив его на беззвучную ухмылку. Осталось только поддаться прикосновению. — Я хочу вырванную страницу.       — У вас есть целая книга, а вы желаете вырванный пергамент?       — Хей. — Рин убрала руку с его лица, и дневной свет ударил по глазам, которые уже успели отвыкнуть от подобной яркости. Какаши проморгался, расплываясь в дразнящей улыбке под тканью маски. — Представь, что ты читаешь книгу, и она настолько тебе нравится, что хочется знать каждую деталь, читать между строк и искать скрытый смысл, но вот приходит момент, а страница вырвана. Неужели ты не хотел бы найти эту страницу?       — Ради любимой книги я готов на всё, что угодно, госпожа, — прошептал он, не сумев отказать себя в удовольствии задеть кончик её носа большим пальцем. — Никогда не позволил бы вырвать из такой книги страницу. И уж тем более не позволил бы кому-нибудь другому прикоснуться к моей любимой книге с неуважением и грубостью.       Её зрачки были прикованы к его собственным настолько крепко, что создавалось впечатление, будто она и вовсе перестала моргать. Очаровательная, милая принцесса.       — Мы всё ещё говорим о книгах, Каши?       — Мхм, — кивнул он, прикрыв глаза из-за вырвавшегося смеха, а Рин закатила глаза.       — Ками, какой же дурной. Дразнишься так же, как в детстве. — Её пальцы продолжили играть с краями маски, неосознанно поглаживая кожу щёк и область под глазами. — Это правда, что мальчишки никогда не вырастают. Даже становясь мужчинами — в их головах всё ещё гуляет ветер.       Приятные, почти покалывающие ощущения более не позволяли скрывать реакцию. Улыбка не сходила с лица, щекоча уголки губ плотной тканью. Надо бы вернуть между ними уважительную дистанцию, напомнить про танцы и выскользнуть из-под веса её тела, но это тепло такое зыбкое, будто пески в пустынях Суны. Наступил один раз — и провалился с головой, а в радиусе досягаемости ни души. Стал бы он вообще просить о помощи?       Какаши сомневался.       С томительным темпом, который тянулся так же долго, как миссия где-нибудь вдали от дома, ткань его маски ползла вниз. Она всегда запускала палец глубоко, до второй костяшки, и миновала любезности, стягивая с него главную преграду на пути к крохотной родинке. И почти всегда палец её дразняще задевал подушечки губ, проводя по ним будто невзначай.       — Такой красивый под маской, а лицо скрываешь.       Как лестно. Получить такую похвалу от венца аристократичного рода казалось чем-то сродни болезненной эйфории. Губы сами расплылись в самодовольной, гордой ухмылке, хотя он и чувствовал лёгкое смятение.       — Я скрываю его, чтобы показывать только вам, госпожа. У вас есть уникальная возможность насладиться моей вполне конвенциональной внешностью.       — Скромничаешь, Каши.       — Никак не позволил бы себе отклонить ваш комплимент.       — Только я могу видеть твоё лицо, значит? — улыбнулась она, прикусив язык, чтобы сдержать слишком искреннюю ухмылку. — Такие позволения сделают меня жадной. Разве я имею на это право?       — Вы всегда имели его, разве не так? — его голос понизился в угоду небольшой дистанции между ними, а дышать стало затруднительно и без ткани поверх носа. — Быть немного жадной не всегда плохое качество, принцесса. Да будет вам известно, что вашей персоне позволено всё, что касается меня.       — А что, я прикажу снять маску и ходить без неё?       — Не прикажете.       — Так уверен?       В ответ он лишь потянул уголок губ вверх.       — Это никак не связано с уверенностью. Я знаю. Вам нравится мысль, что это принадлежит только вам, госпожа. Вся книга и каждая её вырванная страница — всё ваше.       Измученные бессонными ночами, они уснули на пристани, проведя таким образом все выделенные под танцы часы, но, однако же, сейчас не время рефлексировать. Пора вернуться в настоящее.

***

      Кабинет даймё, текущий момент.       — А ты?       Какаши приподнимает брови, не совсем поняв вопроса.       — Цутому-доно?       — Ты не передумал ещё? — взмах рукой подталкивает Какаши в нужном направлении. — Клан. Всё ещё без клана?       Хатаке долго держит взгляд правителя и едва заметно кивает. Да, щенок фермерской породы всё ещё потерян и никак не может найти путь домой.       — Всё ещё без клана.       Даймё кивает в согласии и поднимает со стола нефритовый конверт, водя по оттиску большим пальцем.       — Рин-химе не выносит танцы, — замечает даймё, чему-то тихо усмехнувшись. — Я быстро сдался в попытках проследить за процессом, и на короткое время на пост заступила Кийоко-сама, но надолго их не хватило. — Взгляд на мгновение перемещается на лицо Какаши, после чего письмо угождает обратно на стол, а даймё вновь идёт к окну. — Ты держишься удивительно долго. И она не брюзжит.       — Почту за похвалу.       — Это она и есть, — кивает правитель, непринуждённо разглядывая взъерошенные недавним ветром кустовые растения. — Рин держит тебя на коротком поводке. Мне любопытно, если бы у тебя была возможность изменить что-нибудь, то что бы поменял?       Какаши поднимает на него взгляд, изучая профиль Цутому-самы, и начинает всерьёз думать над вопросом, ведь никогда прежде не задумывался, но ответ на ум приходит достаточно быстро.       — Цвет поводка, разве что.       Даймё тянет уголок губ вверх, кивая самому себе. Какаши знает, когда он доволен и удовлетворён ответом. Ему видится, что за годы службы понимать Цутому-даймё он научился вполне себе отлично. К удивлению, угодить правителю не так сложно, как может казаться.       — Сделай мне одолжение, Какаши, — проговаривает даймё, щуря глаза, чтобы рассмотреть растрёпанный клён у стены рядом с воротами. — Среди всех писем, которые поступят от кланов, одно должно попасть мне в руки без посредников. Это означает, что в пределах дворца к конверту должны прикоснуться только два человека — это ты и я. — Взгляд снова обращается в сторону Хатаке, а по выражению лица даймё совсем не понять его намерений. — Могу на тебя рассчитывать?       — Сделаю, как прикажете, Цутому-доно.       — Нет, — резкое и сухое тут же обрывает Какаши, приковывая внимание к правителю.       — Нет?       — Это не приказ, — поясняет Цутому-даймё голосом более мягким. — Лишь простое одолжение. Приказ следует выполнять беспрекословно каждому во дворце и о приказе надо знать, но о том, что это письмо должно попасть ко мне в руки без посредников, остальным знать без надобности. А оттого это просьба. Личная.       Какаши понимает, что дело важное, раз такая необычная блажь тревожит уши. Обычно даймё довольствуется простыми приказами, но на этот раз письмо на его столе должно быть запечатанным. Текущая осень действительно полна перемен.       — Разумеется. Я выполню вашу просьбу, Цутому-сама. От кого должно быть письмо, чтобы я не упустил заветный конверт?       Даймё беспечно пожимает плечами и снова отворачивается к окну, продолжая осматривать дорогие сердцу владения.       — Учиха Мадара.

***

      После обеда, проведённого в кабинете даймё за беседой, Какаши отправился в крыло лазарета, чтобы встретить там принцессу.       Дворец жужжал, как гнездо с осами, из-за тщательной подготовки к встрече кланов. Цутому-сама требовал особого внимания к внешнему виду, при этом абсолютно не касаясь внутренней составляющей. Он называл это разумным делегированием.       Все остальные понимали, что это вполне себе привычная ему лень.       Осенняя процессия довольно проста. С момента совершеннолетия принцессы на её руку имеют право претендовать наследники элитных кланов страны Огня. Сюда входят четыре благородных рода — Хьюга, Абураме, Акимичи и Учиха.       К элитным так же относят кланы, выходцы из которых избираются на посты Хокаге или подобные высокие должности, а также те кланы, которые имеют большое влияние на политическую и социальную составляющую страны.       Заявки начинают поступать ещё с лета, чтобы даймё успел рассмотреть каждую из них и проверить соответствие условиям. Проверку обычно осуществляет Шигеру-сенсей, а даймё лишь принимает во внимание результаты и выносит дальнейшее решение. С сентября начинается подготовка дворца, а с октября гости прибывают к правителю на поклон.       К кланам, которые не входят в четвёрку благородных, относятся, например, Сенджу. Сразу два выходца оттуда были выдвинуты на пост Хокаге и вполне успешно его занимали. К таким же деятелям общества относятся Сарутоби, которые хороши в производстве, и Нара, которые по природе эрудиты и отменные стратеги на поле сечи.       Правда, сколько бы плюсов Какаши не назвал, принцессе нет дела ни до одного из них. Элитный клан или благородный — не имеет никакой разницы. Рин отвергала каждого в равной степени, что, к слову, было единственным, что их уравнивало.       Замужество с принцессой и дочерью даймё Страны Огня стало бы венцом на символе клана, вознося его много выше, чем до этого. Эта традиция рода Нохара существует на протяжении нескольких веков и не собирается меняться, а Цутому-сама консервативен и чёрств в подобных вещах. Вероятность изменения устоев, разумеется, не исключена, но стремится к нулю достаточно бодро.       Учихи, что интересно, никогда ранее не были посетителями дворца, хотя, согласно словам Шигеру-сенсея, в рядах «красноглазых» достаточно наследников, которых можно было отправить покорять девичье сердце. Смазливые мордашки, сочащаяся самоуверенность, высокомерие и длинный язык, который кладёт на себя всякую мысль, что приходит в голову, — вот самое точное определение одного из самых таинственных благородных кланов. Мастера обмана и лести. Словоблудие — вот их Кеккей Генкай, а не красные Учиховские радужки, которые величают Шаринганом.       Любопытно, почему же они решили отправить наследника именно в этом году? Какаши ошибочно предполагал, что Учихам подобный расклад событий не интересен и вовсе, а, оказывается, всё в точности наоборот. Неужели выжидали подходящий момент? Ведь этот год решающий, а Учихи, как говорит Шигеру-сенсей, проигрывать очень не любят.       Подойдя к дверям лазарета, Какаши увидел лишь Кийоко-саму, расставляющую какие-то разноформенные сосуды по полкам. На столе принцессы разбросаны книги, открытые на половине, а это значит, что госпожа была в помещении относительно недавно. Когда успела улизнуть из-под его чуткого взора?       — Кийоко-сама, — приветственно кланяется Какаши, поглядывая на женщину из-под приспущенных век. — Госпожа уже ушла?       — Она в саду, — отвечает Кийоко, взглянув на него вполоборота. — Убежала за несколько минут до того, как ты пришёл. Цутому-даймё опять задержал тебя?       — Корреспонденция и состояние садов не дают ему покоя. Господин выразил особое беспокойство состоянием клумб и желает посадить туда новые цветы.       Кийоко заметно хмурится на мгновение, источая удивление очередной внезапной блажью правителя.       — Какие на этот раз?       — Амариллис, Кийоко-сама. Белый амариллис.       — Его обычно в конце октября сажают. Где он желает его видеть?       — У восточных ворот, — отвечает Какаши, проходя к арке, с которой открывается вид на сады фудзи. — Там есть несколько пустых клумб. Если не хватит места, то можно убрать розы.       — Там ведь…       — Не беспокойтесь, Кийоко-сама, — прерывает её Какаши, не поворачивая головы. — Я прослежу, чтобы гвоздики остались в целости и сохранности.       Кийоко Кано придавала цветам особое значение, и потому являлась главным советником в области благоустройства двора правителя. В окружении Какаши и за пределами дворца мало кто разговаривает на ханакотобе, да и сам Хатаке никогда не мог подумать, что сорванным цветком можно донести чувства, но, как выходит, можно.       Гвоздики, которые госпожа Кано так трепетно любит, по традиции дарят матерям. И каждый год, в определённый день, Рин приходит в лазарет с букетом гвоздик. Хотя это всего лишь сантименты, клумба у восточных ворот дорога не только госпоже медику, но и его принцессе. Он не позволит и единому лепестку упасть с нежного соцветия.       — Что значит амариллис, Кийоко-сама?       Женщина поправляет кимоно, расправив назойливые заломы, и замирает на мгновение, будто думает. Какаши ни за что не поверит, что ей действительно нужно вспомнить это.       — Скромность, — отвечает Кийоко быстро и без колебаний, поставив сосуд на полку. — Ты знаешь, те клумбы у восточных ворот всегда погружены под солнце. Амариллис не любит прямые солнечные лучи. Надо бы найти ему другой дом.       Какаши без раздумий кивает.       — Я займусь. У вас и так достаточно хлопот.       В ответ на такое самопожертвование лишь снисходительная улыбка. Госпожа Кано действительно заслуживает каждую гвоздику, которую только можно отыскать в пределах дворца.       — А ты не высыпаешься совсем, — замечает Кийоко нежным, укоризненным голосом.       Какаши слышит шаги за спиной и вскоре чувствует тёплую женскую ладонь на лопатках, что заставляет его взглянуть в сторону Кийоко. Нежный, чуткий взгляд, видящий его насквозь, и благородные морщины на её лице наполняют сердце какой-то тяжестью. Он помнит госпожу молодой и путающей волосы на его голове, а сейчас её рука едва ли достанет до макушки Какаши.       — Я так очевиден?       — Если упадёшь и разобьёшь голову, то придётся ждать, пока Рин соберёт её по частям.       Какаши усмехается, и по телу проходит лёгкая дрожь.       — Не стоит беспокойств. Принцесса хорошо заботится обо мне. К слову о ней, — взгляд снова устремляются на сады, с тревогой бегая между лиловой растительностью. — Давно госпожа покинула лазарет? Надолго?       — Ах, и минуты без неё провести не можешь?       — Не люблю быть в неведении. Моя должность предусматривает осведомлённость о её местоположении.       — Да, да, — взмахивает рукой Кийоко, отпуская по его спине несколько лёгких хлопков. — Будто без этой должности ты бы не желал найти её. Глядишь, и уши сейчас покраснеют?       Веки расслаблено опускаются на середину глаз, когда слух снова щекочет этот тон, в котором с ним разговаривают все вокруг. Сначала даймё без малейших колебаний указывает на уши, а теперь его дразнит госпожа медик.       — Вдруг что-то случится, а меня нет рядом.       — Ха! Если дерево упало в лесу, но никто этого не видел, то упало ли оно на самом деле, Какаши?       — Лестное сравнение.       — И всё же, мой мальчик, — развела руками Кийоко, прежде чем нагнуться, собирая книги Рин со стола. — Что может случиться? Рин вполне самостоятельна, а каменная кладка давно уж не имеет никаких выступов, о которые можно споткнуться. За годы все камни стерлись до практически ровной поверхности. К тому же, ты знаешь Рин.       Ох, да, он знает. Помнится, прошедшим летом принцесса поскользнулась на влажных камнях, которыми окаймлен пруд, потому что к её лицу подлетела особенно сытая и увесистая стрекоза. Вследствие чего госпожа не смогла сохранить спокойствие и приземлилась в пруду, промокнув до нитки.       Где был Какаши и почему не помог?       Был занят, сидя в пруду рядом с принцессой.       — Вы знаете, куда она пошла? — не выдерживает Хатаке, глянув на госпожу Кано с нетерпеливым, почти отчаянным видом.       — А сам как думаешь?

***

      Единственное место, по внешнему виду которого сложно обнаружить наступление холодов, — это сады фудзи. Здесь не растут клёны или любые другие деревья, а потому типичные красные и золотые оттенки осени отсутствуют и вовсе.       Увядание можно заметить по опавшим соцветиям и усталости гроздей. Но даже это госпожа Кийоко держит под контролем. Какаши нравится мысль, что ухоженность и красота лиловых лабиринтов — это не только благодать природы, но и свидетельство человеческого труда. Если бы слуги дворца не поддерживали состояние садов в том виде, в котором они спирают дыхание, то в месте не было бы ничего завораживающего.       Правда, один тот факт, что шёлковые фудзи растут только во дворце в горах и нигде более, уже достоин восхищения.       Естественно, не такого воодушевлённого, как она.       Какаши останавливается в тени свисающих с навеса гроздей, наблюдая за силуэтом принцессы, взгляд которой направлен куда-то вверх. Он не так часто балует себя подобным ракурсом, потому что обычно ходит рядом, но сейчас нарушить её отречённость от всего остального мира Какаши не имеет никакого права.       Рин одета в кимоно более плотной ткани. Приятно, ведь именно он накинул лиловое одеяние на её хрупкие плечи и затянул на талии. Она всё ещё не пускает в покои служанок, потому что лишняя суета раздражает и напрягает, но дополнительные руки и не нужны, на самом деле. Он справляется отлично.       Последнее время ему хочется быть ещё ближе. Желание странное и чуждое, если учесть, что они и так практически неразлучны, но теперь длительное нахождение порознь перерастает во что-то неприятное сродни душевному недомоганию. Оно не клубится где-то в нутре, а проявляется в мышцах и суставах колючими спазмами. Покалывание на сердце дворцового пса имеет неизученную природу, и то, что даже такой медик, как Кийоко, не справится с лечением, не очень то и обнадёживает. Только один медик способен излечить недуг.       Он смотрит на то, как Рин поднимает руку над собой. Тонкие пальцы направлены на гроздь фудзи, свисающую с высокой ветки, до которой никак не дотянуться. Он наблюдает почти не дыша, с замиранием и каким-то особым трепетом, в немом изумлении, будто впервые видит перед собой не госпожу, а Рин.       Видит ту Рин, которой она так хочет для него быть. Ту, которая представилась ему в садах много лет назад.       Но под стать ли пёс в шрамах такой, как она? Он, как и Шигеру-сенсей, служилый на поводке у аристократии, но именно сейчас Какаши очень сильно хочется верить в то, что прикоснуться к этому шёлку позволено и ему.       Ноги сами по себе начинают движение в сторону принцессы, и Какаши двигается совсем беззвучно. В детстве он удивлялся способности учителя ходить по дворцу без единого шума, а сейчас сам так делает.       Широкие мужские руки обхватывают узкую талию, поднимая Рин над землёй. Этого хватает для того, чтобы сорвать ту заветную ветку фудзи, до которой ей было не достать. В свете осеннего солнца её волосы кажутся ещё более тёплыми и светящимися изнутри. Как можно было не замечать подобную черту?       А главное — почему он вдруг замечает это сейчас, держа невесомое тело в руках?       Какаши опускает её на землю, а руки задерживаются на талии чуть дольше, чем обычно, пока он борется с желанием не отпускать её совсем. Когда пальцы, наконец, соскальзывают с мягкого кимоно, он убирает руки за спину и встречает её взгляд. Эта улыбка сводит скулы, будто самое приторное данго. Хатаке знал, что служба в военном доме Нохара может свести с ума, но не думал, что сознание затеряется так быстро.       — Нашёл меня всё-таки?       Снова улыбка доводит до лилового жара. Какаши — натренированный пёс, а это значит, что даже в ситуациях, когда в ушах пульсирует раскалённая кровь, он сохранит стойкость и верность единственной хозяйке его больного сердца.       Из этого вытекает вопрос: надолго ли хватит примерного послушания?       И что ещё важнее: как скоро пёс сорвётся с цепи, в которую сам себя и заковал?

***

      Теперь он сидит на койке лазарета и мирно виляет хвостом, как самый послушный щенок. Уши опущены, глаза блестят, и остаётся только высунуть язык для правдоподобности.       Он беспрекословно готов был повиноваться её желаниям, когда она предложила тренировать на нём свои навыки ирьёнина. Безусловно, в целях исцеления.       — Давно ты был на тренировке с сенсеем? — спрашивает Рин, осматривая руки и пальцы на предмет ссадин и порезов.       — Пару дней назад. Хотя, — протягивает он, опуская задумчивый взгляд вниз. — Возможно, всё же больше, чем пару дней назад. Дня четыре? Да, около того. Сейчас реже тренируемся.       — Почему?       — Много других забот, — пожимает плечами Какаши, следя за движениями её пальцев. — Сенсей занят проверкой… — делает паузу, понимая, что тем самым напомнит ей о таком стрессовом мероприятии осени. Прикусывает дрянной язык.       — Всё нормально, — она устало улыбается, встречая его взгляд, и расслабленно кивает, будто побуждает на продолжение. — Так проверкой чего он занят, говоришь?       — Безопасность. А иногда госпожа Кийоко требует его ассистенции в делах сада.       — Кийоко? Правда? — удивляется Рин, подняв брови, а затем усмехается. — Ругаются, наверное?       — Каждый раз, — ухмыляется Какаши, наслаждаясь видом её растянутых в улыбке губ. — Я занят ровно тем же. Ко всему прочему, у нас же с вами танцы. К слову о которых, не желаете потанцевать сегодня?       — Не желаю.       Попытаться стоило.       Пальцы Рин пробегаются по плечевым суставам, чередуя давление на кожу, а Какаши замечает, что в конкретный момент находится с ней на одном уровне. Будь они одного роста, то выглядело бы это именно так.       Её лицо такое серьёзное и сконцентрированное, когда она осматривает его. Полная противоположность беспечной принцессе, за которой порой совсем сложно угнаться. Угол обзора постоянно меняется из-за её движения, а он снова не замечает, как задерживает взгляд слишком надолго.       — Что? — Рин спрашивает со слабым смехом в голосе, приводя его затерявшееся сознание в чувство.       Неужели за столько лет не насмотрелся, глупый пёс?       Какаши слегка машет головой, отворачиваясь в другую сторону, чтобы не смущать её во время работы. В стенах лазарета, однако, нет ничего и вполовину интереснее, чем её лицо. Склянки, банки, сосуды и бутылки, педантично выставленные в ряд более старшим медиком этих владений вызывают хоть какой-то интерес, но он быстро испаряется. Чем он занимал сознание раньше, когда сидел здесь?       Хатаке поворачивает голову обратно, наблюдая за тем, как она водит по сбитым костяшкам на его руках.       Да, с недосыпом приходит потеря чувствительности и неумение распределять силу. На тренировках у сонного шиноби вероятность получить травму куда больше, чем у бодрого. Если бы она только знала, сколько ударов от сенсея он уже пропустил, то злилась бы долго.       — Ты же сказал, что тренировок давно не было. — Рин слегка надавливает на стёсанную кожу, будто трогая саму кость. — Почему здесь повреждено? Раны свежие.       — Вы спросили про тренировки с сенсеем, госпожа, — поясняет Какащи, смотря на стёсанную кожу без доли волнения. — Я ведь и без него могу.       — Нужно вытягивать из тебя каждое слово? Скажи, тебе, может, маска мешает говорить обо всём сразу?       Вот оно, это сладкое раздражение. Абсолютно приторное очарование её досады, которую Рин хорошо балансирует с присущей ей мягкостью и чуткостью. Сейчас это провоцирует его на улыбку, хорошо скрытую под тканью маски, но глаза предательски сужаются.       Зелёное свечение её медицинского ниндзюцу озаряет рубашку, а щекочущие ощущения проносятся по телу, как сотня крохотных муравьёв. Она тратит чакру на такой пустяк, но он не может не признать, что подобная забота льстит до пекла в грудной клетке.       — Госпожа, у вас такие маленькие руки, вы знали? — почему-то спрашивает он, когда замечает, как вся её ладонь обёрнута вокруг одного его пальца.       Всегда была такой?       — Да уж догадывалась, — бормочет Рин, поглядывая на него исподлобья. — А вообще, ты нашёл, с чем сравнить. Твоя рука больше, чем у половины людей во дворце. К тому же… — Она делает паузу, прикладывая свою ладонь к его, и смотрит какое-то время, будто сравнивает, а Какаши склоняет голову вбок, наблюдая за ней.       Любопытно, о чём думает принцесса, погружаясь в такие долгие раздумья над простой с виду вещью? Её пальцы проваливаются между его, переплетая руки вместе и привлекая его взгляд ровно на секунду из-за внезапного ощущения, но сейчас ему кажется, что важнее видеть её лицо.       — К тому же, что, госпожа?       Она будто выходит из гипноза и моргает так невинно, что хочется тут же попросить прощение за нарушение её покоя.       — К тому же, ты мешаешь мне проводить осмотр. — Рин разрывает контакт и легко надавливает на лимфу под его челюстью, прощупывая участок. — Воспалений нет, состояние стабильное. Ты себя хорошо чувствуешь?       — Лучше, чем когда либо, госпожа.       — Не преувеличивай.       Какаши снова усмехается, опуская взгляд на пол.       Нос улавливает сладкий аромат даже сквозь ткань плотной маски, и он замечает за собой желание последовать за ним. От неё пахнет нарциссами, хлопком и чем-то сладким. Он хватает эти редкие глотки её уникального аромата, пытаясь надышаться, но сытость не наступает. Страх поднять глаза, чтобы не показаться слишком отчаянным, чем он кажется самому себе, и не потерять остатки той хвалебной гордости, которой он располагал, заполняет нутро.       В детстве, на кухне отца, прямо перед его смертью, он так же терял голову от аромата грозди фудзи, которую увидел впервые в жизни. Теперь эти цветы не были для него редкостью, а люди в любопытных одеяниях с вышивкой на рукавах хаори стали его обычным окружением. Если всё вокруг давно стало обыденностью и стабильным стечением обстоятельств, то он точно начинает терять рассудок, раз замечает в ней что-то новое каждый раз.       Затянуть бы цепь на шее потуже, чтобы перекрыть себе доступ к воздуху, потому что аромат этих несчастных нарциссов от её кимоно становится сродни эфирному маслу амброзии. Маска притупляет концентрацию обжигающих слизистую запахов, но в конкретный момент ему хочется приспустить ткань вниз, дабы насладиться этим раз и навсегда. Будто это возможно — насытиться.       Какаши кивает в сторону грозди фудзи неподалёку, отвлекая Рин от работы.       — Отнести цветы в ваши покои после осмотра, госпожа?              — Нет необходимости. Они для тебя.       Он резко поворачивает голову к ней, демонстрируя до того явное удивление, что даже кусок ткани на лице не может скрыть его от эмоций. Почему принцесса именно такая?       — Мне? Цветы?       — А что такого? — пожимает плечами Рин, поглядывая на соцветие. — Это самая красивая гроздь в саду, которую только можно найти сейчас. Ко всему прочему, я предположила, что в твоих покоях наверняка нет цветов. С видом на такую красоту невероятно приятно просыпаться.       Действительно, его покои выглядят порядком пусто, а на тумбочке у татами лежит лишь книга и нефритовый конверт, который собирает подле себя аккуратную кайму пыли. В его комнате изящности, как в Какаши благородства, — настольно ничтожно мало, что выглядит жалко.       — Вы слишком добры ко мне, госпожа. Ещё немного и моя скромность потерпит крах. Я совсем зардеюсь.       — Тогда прячь уши.       Нет же, это уже какое-то издевательство. Есть во дворце хоть кто-нибудь, кто не заметил его краснеющих хрящиков, или хоть единая душа, которая постесняется ему об этом сказать? Какаши — шиноби военного дома Нохара, воин при дворце даймё Страны Огня, личная охрана принцессы и хладнокровный ассасин, а он сидит перед ней и послушно мурчит.       — Снимай рубашку.       Мысли прекращают циркуляцию, а брови ползут вверх, когда её просьба доходит до сознания.       — С кого?       — С себя, с кого же ещё, — смеётся Рин, прикрыв губы рукой. — Ты один тут в рубашке.       — Зачем?       — Как зачем? Я проверила твоё состояние, ты совершенно здоров. Но раз ты обещал участвовать в моём учебном процессе, то нужно быть готовым к урокам анатомии.       — Боюсь спросить, что вы будете изучать.       — Тогда не спрашивай и не будет так страшно.       Форменная рубашка пуговица за пуговицей оголяет грудь и отчётливо выраженные косые мышцы, а испещрённая зазубринами шрамов кожа предстаёт перед Рин в полном своём виде. Он знал, куда именно она смотрит.       Род Нохара, как мастера на поприще врачевания, обладают особенными скрытыми техниками исцеления, доступными только членам клана. Они не считают это своим Кеккей Генкаем, но это вполне себе сходит на уникальную способность, присущую только им.       Помимо исцеления очевидных ран они могут избавлять от шрамов. На это требуется куда большее количество чакры, поэтому не так распространено для использования, — только в особенных случаях.       И если бы он только позволил, Рин избавила бы его от каждого шрама, который только красовался на коже.       Пальцы её прикоснулись к повреждённому участку на груди, заставив Какаши дрогнуть, и проследили вниз по устью шрама. Разумеется, то, как появилась эта отметка, Рин знала тоже. На какое-то время она снова задумалась, неосознанно надавливая на кожу, но дыхание скакнуло в горле, когда его рука прижала её ладонь к груди.       — Не надо, — медленно машет головой Какаши. — Оставьте их.       Желваки принцессы напрягаются под кожей, заметно играя и демонстрируя булатную выдержку. Он уверен, зубы её в данным момент стиснуты до предела.       — Каждый шрам — учитель, — добавляет Хатаке мягким, успокаивающим голосом, будто оправдывает каждый взмах катаны и куная, что рассекал его кожу пополам.       — Нет, Каши, — звучит её твёрдое с резким импульсом руки, но девичье запястье остаётся плотно зажатым между его пальцами. — Каждый шрам — это всего лишь шрам и ничего более. Они ничему тебя не учат. Лишь калечат. Каждый раз, когда ты возвращаешься с миссии, а одежда насквозь пропитала багровой кровью, я проклинаю каждого, кто сделал это с тобой. Каждое неверное решение приводит к тому, что ты отправляешься за километры от меня, блуждая по землям, где никто не постесняется оставить тебе очередной шрам или разрезать глаз. — Взгляд на мгновение пробегается по засечке поперёк глаза, и Рин выдыхает с напряжением. — Мне это не нравится. Можешь считать это чем угодно — наивностью, глупостью, блажью. Но мне это не нравится, — она сглатывает с дрожью в глотке, минуя шрам на груди, и спускается к прямой мышце, заставляя его пресс дрогнуть в сокращении.       — Госпожа, что вы делаете? — на выдохе произносит он, выпуская рваное дыхание.       — Проверяю реакцию.       — Она есть, уверяю вас, — Какаши переставляет её руку обратно на шрам, прижимая вплотную, и с облегчением выдыхает.       Атмосфера лазарета накалена настолько, что прикоснуться к любому предмету — равно что обжечься. Её пламенная речь правдива, он не станет спорить. Каждый раз, возвращаясь с миссий, боль отходит на второй план, потому что её покрасневшие глаза говорят обо всём сполна.       Он ненавидит, когда она плачет из-за него. И, если бы мог, если бы она только позволила ему избегать её компанию в моменты возвращения избитого пса в родные покои, то он бы непременно обходил её стороной, чтобы не показывать результаты миссий.       Он знает, что в такие ночи она не спит, ожидая его в лазарете вместе с Кийоко. Умело прикрывает это тем, что нужна практика, но на самом деле её руки дрожат каждый раз, когда она не знает, за что ухватиться первым делом.       Какаши ненавидит каждый шрам не потому, что он принёс ему физическую боль и потерю драгоценной крови или отобрал чью-то жизнь. Он презирает эти шрамы за то, что они равны количеству раз, когда она плакала.       — Я не могу знать исход этой осени, — говорит Рин более спокойным, но всё ещё напряжённым, натянутым голосом. — Но, пожалуйста, Каши, обещай мне быть осторожнее. Поклянись мне в том, что будешь осторожнее, потому что мест для шрамов на твоём теле попросту не осталось. Считай это приказом.

***

      Если с осенней процессией в лиловом дворце, что скрыт высоко в горах, всё понятно, а принцесса и её верный шиноби до сих пор мучаются от бессонницы, то причина их кошмаров вполне себе расслаблена и не желает напрягаться.       Деревня Скрытого Листа, Конохагакуре.       Улицы деревни, скрытой в листве, в обеденный час как никогда полны, а, значит, вполне себе людны. Если так, то в подобное время выходить довольно опасно, если ты — непунктуальный, болтливый человек с полным отсутствием контроля над своим расписанием и планами. Таких, в общем-то, в деревнях немало. Каждый второй, набивающий брюхо обжигающим саке местной выдержки, не приходит в назначенный час почти никогда, но относится ли это к джонину?       От выпускников академии и мастеров с большим опытом ждут свершений и соответствия титулу, а, если по совместительству господин является и частью благородного клана, то ожидания высоки, как никогда.       Как жаль, что определённый Учиха опоздал на мероприятие, где ему об этом рассказали ли бы подробно!       Протирать форменные штаны, сидя на ветви дерева и покачивая свешенной вниз ногой, — поприще, в котором он преуспел. Если появление такого, как он, на людных улицах грозит ему опозданием везде, где только можно, потому что он слишком отзывчив и сердоболен, то не проще ли вообще не приходить?       Сладкое данго расплывается на языке рисовой пастой, доводя до истомы, и с этой ветки его сгонит либо красивая дама, либо…       Звонкие голоса и легкомысленное хихиканье привлекают внимание такого, как он, вполне быстро, заставив забыть о данго и вовсе. Две очаровательно красивые дамы в персиковых кимоно, которые плотно затянуты на точёных талиях, — его слабость. Сверху хаори на оттенок темнее, а волосы собраны изящной заколкой. Ками, два чудесных цветка!       — Дамы, — он спрыгивает с ветки, приземляясь с несвойственной ему грацией, и отвешивает поклон почти до земли, позволив кончикам смоляных волос мазнуть по траве. — Позвольте проводить вас? Лес — это далеко не самое безопасное место для таких леди, как вы.       — Ох, вы гляньте, сам Учиха кланяется в ноги, — усмехается одна из девушек, прикрывая багровые щёки кончиками пальцев. — Ходят слухи, что мужчины вашего клана холодные и чёрствые, словно угли. И сердца у вас такие же.       — Вздор и клевета, — ладонь бьёт в грудь, а он с очарованием подмигивает обеим, вызывая их смех. — Угли, уважаемые, по природе раскалены. Может, наши сердца и выглядят, как обугленные обломки, но, поверьте, они вовсе не холодны. Наоборот, горячее, чем что-либо. Позвольте же благородному джонину проводить вас, чтобы удостовериться в безопасности. Это мой долг.       Он прав, безусловно. Данго действительно сладкое и приятно расползается на языке рисовой пастой, гарантируя приторное послевкусие.       — Хей, Обито!       Он поворачивается ежесекундно, вопросительно кивнув подбородком тому, кто потревожил его день, но быстро понимает, что проводить дам не получится.       — Одзисан зовёт тебя. Если опоздаешь на этот раз, то грозится заставить подметать улицы района Учих всю неделю с раннего утра.       А с ветки его сгонит либо красивая дама, либо Мадара, который не любит опозданий и никогда не кидает угроз на ветер. Даже для родного внука.