О значении клана

      Он с детства помнит немногое совсем.       Когда приходится вспоминать о пролетевшей за спиной юности, то перед глазами возникает лишь дворец и высокие стены из тёмного дерева; длинные залы, связанные между собой прямоугольными коридорами и исчисляемые сотнями помещений под самые разные нужды.       Если уж думать о настоящем детстве, то на ум приходят широкие поля, которым Какаши никогда не видел края; борозды в почве и сгорбленная спина отца, опалённая ярким, летним солнцем тогда ещё родной деревни, которой они служили своей правдой.       Какаши часто бродил меж посевами, наблюдая, как растёт посаженная отцом пшеница, соевые бобы, гречиха, просо, а позже ещё и шелковица. Заливные поля риса и бесконечные деревья вокруг района их клана.       Он помнит старый отцовский дом из тёмного дерева и то, с каким трепетом возвращался в родное поместье каждый день. Наспех снимал обувь, оставляя её на небольшом генкане у входа, и забегал внутрь, занимая любимое место на футоне.       Из любимых блюд был рис с сырым яйцом, которое Какаши обязательно разбивал палочками, смешивая с рисом, и нарезанная отдельно редька с чесноком и фасолью. Он хорошо помнит вкус, который расплывается на языке и заставляет крепко сжать челюсти, чтобы не потеряться в воспоминаниях ещё сильнее.       Они любили сидеть вечерами, наблюдая лишь лица друг друга. Какаши всегда с особой охотой слушал рассказы действующего шиноби и по совместительству отменного фермера. Он не уверен, что воспроизведёт в памяти каждое слово из услышанных историй, потому как решил воспоминания о подобном убрать на самую дальнюю полку черепушки, чтобы не занимали место.       Вообще-то, на прошлом зацикливаться он не очень любит.       Босые ноги наступают на прохладный пол, и Какаши едва заметно вздрагивает. Ему больше не шесть, а почти двадцать семь оборотов. То беззаботное детство где-то в одной из деревень Страны Огня прошло, и он не спешит о нём рефлексировать. Теперь у него обязанности, должность и какой-никакой статус, которому приходится соответствовать.       Где-то с этого же возраста и было принято решение о наследии забыть.       Всё, что он не сможет забыть, — это закаты и густую, почти непроглядную пелену в доме, когда вернувшийся с миссии отец стал чаще погружаться в раздумья. Тогда ещё маленький Какаши не хотел сильно задумываться о причинах подобной меланхолии, ведь Сакумо никогда не был болтливым или охотно делящимся подробностями о службе, чтобы заполнить пустоту в воцарившейся тишине, но в поведении явно что-то изменилось. И младший Хатаке не до конца мог понять, что именно.       Деревня Скрытого Листа, Коноха, двадцать один год назад.       Высота лет не позволяла мыслить по-взрослому, и если на звание «гения» он смог наскрести, то на «эксперта в области человеческих чувств» — никак не вышло. Не по возрасту способность.       Зачастую он видел отца сидящими на крыльце, смотрящим куда-то вдаль, а сам топтался за стеной, сжимая руки на деревянной панели. Как помочь? Как забрать все невзгоды и тревоги, что утяжеляют сердце отца? Как понять, что именно его гложет и гложет ли вообще? Спрашивать напрямую — слыть назойливым ребёнком без всяких манер. Промолчать — ещё хуже.       И не сказать ведь, что у него была уверенность в поставленном выводе по поводу эмоционального состояния старшего Хатаке. Однако Какаши решил отставить свои размышления как можно дальше, всё равно фокусируя внимание отца на вещах непринуждённых и неважных, чтобы хоть как-то отвлечь: короткие беседы за ужином; вопрос за вопросом при любовании закатом; следующий меж рядами пшеницы за мужчиной хвостик, лишь бы не оставлять одного. Но насколько действенны его старания?       Получается, что шансы ещё тогда были минимальными, а младший Хатаке просто не знал, что отец давно всё решил.       Однажды в кабинете Сакумо Какаши заметил интересный объект, который явно выбивался из привычного интерьера. У отца почерк был размашистый и косой, будто лежащий на строке, а бумага с вкраплениями и бледной желтизной. Развёрнутое письмо на столе отличалось от отцовского сразу по нескольким параметрам.       Ровный, педантичный почерк, качественные чернила, которые совсем не оставляли клякс. Вероятно, чернила то были самые обычные, но у того, кто писал письмо, явно набита рука на подобную каллиграфию. Особенно выделенная первая буква текста, будто в парадной юкате. Бумага белая, словно блестящий на морозе снег, заледеневший хрустящей коркой, и идеально гладкие края пергамента. Тёмно-зелёный сургуч цвета болотной трясины с глубоким тоном под основным цветом, и любопытная печать, которая сразу же привлекла всё внимание Какаши.       Это не было похоже ни на одну из печатей известных ему кланов, Хокаге, главного ирьёнина лазарета Конохи или любых других важных людей, имеющих собственные символы. Это так же не отдавало соответствием с печатями других деревень, о которых Какаши успел прочитать. Словом, совершенно неизвестный ему оттиск.       Конверт тоже был болотного оттенка. Бумага будто бархатная и гладкая одновременно, поглощающая большую часть упавшего на неё света. Дорогая бумага в непривычных ему цветах.       С чего вдруг этому письму оказаться на отцовском столе? Кто писал и жаждал ответа? А может, это был ответ на отцовский зов?       Какаши топтался в дверном проёме, сверля взглядом примечательную вещицу, когда рука отца накрыла изящные буквы сверху и свернула по линиям сгиба, продиктованным его былым владельцем. Сакумо убрал письмо в ящик, а Какаши и без того не сильно интересовало содержимое текста, как тот символ на печати и фактура самого конверта.       — Любопытно? — спросил тогда Хатаке-старший мягким, низким тембром, который всегда располагал к себе. — Подойди же и посмотри, если хочется.       Какаши не стал отказываться от предложения утолить такое редкое в нём чувство, как любопытство, и ловко проскользнул в кабинет, опёршись ладонями о стол. Тогда-то и смог изучить конверт поближе.       Печать действительно не была похожа ни на одну из тех, что ему довелось увидеть ранее. Тонкие линии какого-то клана, как он позволил себе предположить. Бумага гладкая, совсем не бархатная на ощупь. Теперь в однородном тоне он видел и вкрапления чего-то на оттенок темнее.       А от конверта исходил странный аромат.       Какаши поднял брови от недоумения, когда осознал, что приторный запах не в его голове завис, а осел на конверте болотного цвета.       — Приложи его к носу, — перебил размышления отец, кивнув в сторону бумаги. — Не робей, Какаши. Просто приложи к носу.       Маленькие пальцы провели по фактуре, наслаждаясь ощущениями, а нос опалила сладость. Тогда на отцовском столе возникло необычное соцветие, заставив Какаши и вовсе позабыть о конверте. Он округлил глаза, смотря на цветок в форме грозди, и был поражён тем, насколько разнообразной может быть природа.       — Что это? — Какаши поднял глаза на Сакумо, который смотрел на сына с отчего-то довольным, благоговейным выражением.       — Фудзи-но-хана, — ответил старший Хатаке, поднимая гроздь со стола, и поднёс к носу мальчика. — Древовидное вьющееся растение с крупными кистями душистых лиловых цветов. Слышишь, какая сладость? Бумага насквозь пропиталась источаемым сахаром.       Какаши не мог назвать себя особым ценителем красот природных, а цветов в особенности, но именно это лиловое великолепие не позволяло отвести от себя взгляд. На языке, который не терпел сахар, расползалась приятная сладость. Он вдохнул аромат полной грудью, кончиком носа касаясь соцветия, и почти свёл глаза вместе.       — Возьми же, — с улыбкой произнёс Сакумо, предлагая кисть цветка сыну. — Хочешь?       — А можно?       — Разумеется, он твой. — Отец разжал пальцы с ветки грозди, и Какаши аккуратно перехватил цветок.       Аромат слишком яркий и стойкий, чтобы держать его в спальне или кабинете — будет мешать сну и отвлекать от работы. Кухня — вот место наиболее подходящее.       — Я никогда подобного не видел, — пробормотал Какаши, совсем забыв о конверте.       — Фудзи здесь не растут, — пояснил Сакумо, возвращаясь к письму, над которым трудился, и провёл пальцами по подбородку. — Они растут только в одном месте.       Младший Хатаке не стал уточнять, в каком именно. Раз отец не назвал его сразу, то, значит, не стоит пытаться выпытать. Однако, от кого именно пришёл такой ценный подарок, ему очень хотелось узнать.       — От кого он?       На прозвучавший вопрос Сакумо заметно притормозил со скольжением чернил по пергаменту, а меланхоличный взгляд сменился на тёплый, давно не встречаемый.       — Старый друг прислал.       Вот ответ на вопрос любопытства. Печать на конверте, стало быть, символ того человека, которого отец считал старым другом.       Он более вопросов задавать не пожелал и решил оставить отца со своими мыслями и чернильными буквами наедине. Сам же провёл часы кряду за любованием необыкновенным цветком, аромат которого опьянил сознание. Касался кончиком носа нежных лепестков снова и снова, будто чувствовал, как от контакта по коже пробегали мурашки. Даже сквозь ткань маски запах был настолько сильным, что сводило зубы от сладости, а если вдыхать аромат без тканевой преграды — обжигало слизистую.       Человек, который сорвал подобное сокровище с вьючной плети, наверняка считал отца другом не в меньшей степени, раз пожертвовал такой красотой только для того, чтобы дать бумаге терпкий аромат. Время Фудзи неумолимо сокращалось, и до момента, когда наполненные влагой прожилки внутри совсем пересохнут, оставалось всего каких-то пару дней. И в этом был некий символизм, который Какаши был не в состоянии вычислить.       А через пару дней отца не стало.       Почему-то моменты на рисовых полях и вечера за ужином запомнились не так ярко, как та ночь, когда он нашёл отца на татами. Расползшееся кровавое пятно, в котором он отчётливо видел своё отражение, и непонимание ситуации на высшем из уровней отпечатались на кости суровой росписью. Какаши коснулся холодного пальца Сакумо и сжал его, но в ответ не получил привычного импульса. Слёзные каналы атрофировались или попросту не понимали, работать ли в текущей ситуации. Какаши видел смерть прежде и встречался с ней, но никогда не думал, что она присядет на стул у него дома.       Смерть — это госпожа. И этой ночью она была не в духе. Раскинула длинные пальцы и испачкалась в крови, вытирая о жилет отца, а ещё позволила Какаши вдоволь насладиться её присутствием. Он представлял Шинигами именно госпожой и никем иным. Возможно, на поле сечи тебя встречали другие демоны, но за чашкой чая всегда была именно она.       В доме настолько тихо, что, кажется, слышно, как по полу растекается жидкая, багровая субстанция. Непонятный шум чего-то за окном и его ровное дыхание, которое то собьётся, то выровняется вновь.       Потом на плечо младшего Хатаке легла чья-то рука, и он опешил, но отчего-то не дёрнулся. Отдающие блеском одеяния, чьи нити играли в редком ночном свете, и грубые пальцы с мозолями и засечками. А на поясе — мелькнувший знакомый теперь символ. Как на письме со сладким ароматом.       Кто были эти люди и что делали у них дома, он так и не узнал. Лишь молча наблюдал за тем, как бережно они склонились над телом отца и начали работу, а его самого увели прочь.       Последнее, что Какаши смог увидеть, это засохшую веточку Фудзи.       Символично.       И так сладость стала горечью.       Дворец дайме, двадцать один год назад.       Глаза жадно облюбовали высокие стены из качественных деревянных панелей с благородными устьями в оттенке и вставками рисовой бумаги. Дворец, окружённый рвами и суровыми горами, изнутри создавал впечатление яркого контраста дерева, матовых пергаментов и прямоугольных окон с узорчатыми решётками. Каркасы выглядели многоуровневыми: с узкими отступами по бокам и снизу и широкими сверху. Зал, в котором стоял Какаши, в силу возраста и роста казался ему баснословно огромным, и создавалось впечатление, что для того, чтобы обойти одну лишь комнату, потребуется доброе количество минут. Под ногами — что-то похожее на татами, но отнюдь не самое простое. Зал сложной формы, с выступами и грамотно стилизованными участками помещения. Тусклый свет с резных окон падал на рабочее пространство и места, где больше всего нужна была концентрация, что показывало хорошо спроектированное пространство без бесполезных углов и закоулков, а это было достаточно сложно в условиях такого обширного зала.       Неподалёку от него, по центру помещения, стоял массивный стол из тёмного дерева со встроенными каменными панелями. Стороны стола тоже резные, по отдельному уровню на каждую новую резьбу. Под столом — цветастый ковёр с абстрактными узорами и росписью из яркого ворса. По правую и левую стороны располагаются столы поменьше, больше похожие на те, что выполняют роль тумб. На одном стоит поднос с маленькими керамическими отёко, графином и деревцем в горшке, а на другом — куски дорогой ткани и шкатулка.       В противоположном углу комнаты — расписная ширма тёмно-зелёного оттенка с золотым напылением, узкая тумба с моделью парусного корабля, пара стульев, картина и шкаф с резными дверцами.       На рабочей поверхности стола аккуратно разложены разного рода свитки, шкатулки, стопка пергамента и конверты.       Конверты. Именно такие, как и у отца на столе. Тёмно-болотные, фактурные, с вкраплениями и своеобразным ароматом лилового соцветия.       Где-то за стенами величественного сооружения можно услышать звуки журчащей воды. Вероятно, из-за водопада, который он видел по пути сюда. И более ни звука в дремлющих покоях.       Именно сейчас к горлу подступил солёный ком, который попросился наружу воплем. До центрального аппарата дошло то, что случилось ранее, и Какаши захотел взвыть от боли, но наружу вырвалась лишь одна слеза. Встретила мягкую преграду на пути, впитываясь в края маски, и мгновенно намочила ткань, а Какаши смежил веки, зажмурив глаза настолько сильно, насколько смог.       Первая в его жизни паника, ощущаемая на молодой шкуре щенка породы Хатаке, и совершенно неподходящие для такой реакции условия. В ушах зазвенело, смазав звук вокруг в безжизненный вакуум, а горло сжалось в спазме, но всё моментально было поставлено на паузу, когда подбородка коснулись два тонких, длинных пальца, без какого-либо усилия поднимая голову мальчишки вверх.       Какаши встретился с парой тёмно-зелёных радужек, которые смотрели на него сверху вниз оценивающим, строгим взглядом, будто человек пытался разглядеть в нём что-то особенное. Тонкое запястье мужчины было украшено блестящим даже в тусклом свету браслетом, который сразу же привлёк внимание, а сам он был одет в свободное сиреневое монцуки-кимоно с хакамой на бёдрах и накинутое сверху хаори на оттенок темнее с узорчатой оборкой по бокам и вышитой золотой нитью. Длинные тёмные волосы спускались на плечи, а большая часть их была собрана позади. Острый нос, тонкие, бледные губы, редкие ресницы и расслабленные брови.       — Так вот ты какой, — произнёс мужчина, всё ещё изучая лицо Какаши с присущей ему важностью и скрупулёзностью, а затем слегка повертел его головой вправо и влево. — У тебя его нос. Однако… — Пальцы выскользнули из-под детского подбородка, на мгновение зависнув в воздухе, прежде чем снова потянулись к лицу, откинув пепельную прядь с лица. — Глаза у тебя её.       Какаши не знал матери и в ответ на замечание ответить мог порядком мало. Он сглотнул, не позволяя себе произнести и слова, потому как человек перед ним внушал величие, а отец учил его почитать статус. К тому же, сказать ему было совсем нечего. Взгляд совершенно случайно на долю секунды упал на конверт на столе, и вернулся обратно, но движение не осталось незамеченным.       — Нравится цвет? — спросил мужчина, взглянув на стол с конвертами. — Я являюсь особым почитателем нефрита. — Большая ладонь легла на спину Какаши, бережно подталкивая его вперёд к громоздкому столу. — Знаешь, почему? — Он взял конверт болотного цвета, покрутив его в руках, будто видел его первый раз в жизни, и выставил перед собой. — Одним из самых ценных, по моему мнению, качеств нефрита является его невероятно высокая ударная вязкость. Этот минерал предельно трудно расколоть. Ты знал?       Какаши снова встретился с ним взглядами, внимательно слушая каждое слово в тёмном зале.       — Я использую такие конверты для особенно важных мне писем, — продолжил мужчина, проводя пальцем по идеально ровному краю пергамента. — По неведомой мне причине зелёный считается цветом войны, но я уверен, что в нём есть больше, чем это.       — Тогда хорошо, что конверт не зелёный, — позволил себе слово Какаши, сглотнув ком слюны, что встал в глотке. — Он ведь нефритовый.       Тонкие губы мужчины впервые за время одностороннего разговора дёрнулись в подобии улыбки, а длинный палец аккуратно уткнулся в грудь Хатаке.       — Верно. Он нефритовый, — тихо произнёс он, убирая палец с груди Какаши, и взглянул на стол, будто о чём-то на мгновение задумавшись. — Для меня цветом, который подобен войне, является терракота, — добавил он, достав из шкатулки конверт терракотового оттенка. — Яркий, кричащий оттенок, будто запёкшийся на раскалённом солнце Суны. Глубокий, но в то же время не пропускающий внутрь. По своей природе матовый, но, — цокнул и повернул бумагу в руке, подставляя под тусклый свет, струящийся сквозь тонкое стекло, — отблёскивающий в ночном сиянии. А для торжественных оповещений я использую янтарный пергамент, полюбуйся-ка на него. — Из другой шкатулки показался конверт цвета тусклого янтаря, и Какаши участливо кивнул.       — А для чего эти? — спросил младший Хатаке, робко кивнув в сторону лиловых конвертов на краю стола.       Мужчина повернул голову, откладывая пергаменты, которые держал в руке, в сторону, и протянулся к самым дальним.       — Ах, эти, — тихо проговорил он, поднеся лиловый конверт к мальчишке. — Они никогда не покидают стен дворца. Это для внутренней корреспонденции между членами клана.       Глаза Какаши округлились, когда печать на нефритовом письме приобрела значение, — символ клана. Клана, который ему был совершенно незнаком.       Лиловые. Как гроздь Фудзи.       Мужчина протянул конверт к нему и едва заметно кивнул головой, предлагая или даже приказывая взять в руки. Какаши прикоснулся к бумаге, проследив линию сгиба, и, недолго поколебавшись, поднёс пергамент к носу.       — Разве бумага источает аромат? — с хмурыми, спущенными к переносице бровями спросил мужчина.       — Эта — нет, но вот та, — взглянул он в сторону нефритовых конвертов. — Та пахла, как…       — Фудзи, — закончил предложение мужчина, поменяв лиловый пергамент в руках Хатаке на нефритовый. — Хочешь, чтобы письмо пахло вишней, положи его на бутоны весеннего дерева или спелую гроздь, но тогда не избежать пятен. Цветы куда более безопасны для писем.       Вообще-то, Какаши мало заботили письма и то, как они получают свои уникальные ароматы. Позолоченные ширмы, резные окна и дорогие ткани заменили поля пшеницы и риса, и такое изменение реальности не было однозначно приветствуемым. Нефрит свербил в глазах, прорывая зияющую дыру в сознании, а челюсти скрипели друг о друга так, словно вот-вот разрушили бы эмаль.       Что он здесь делает и почему вечера дома теперь невозможны?              Почему отец решил оставить его так…нелепо?       Ресницы дрогнули, а на бумагу сорвалась слеза — наверняка до одури солёная. Он не любил плакать и показывать такие бессмысленные эмоции, но конкретно эта капля, видимо, очень хотела слиться с пергаментом.       — Слёзы не порок, — голосом спокойным и бархатным проговорил мужчина, проведя по вставшей на дыбы бумаге подушечкой пальца, и смахнул влажный след с лица Хатаке. — Только вот жизнь шиноби — это тонкий шёлковый платок, который ты бросаешь на острые колья. Если повезёт, ткань проскользнёт мимо острия, но удача не вечна.       — Дело не в удаче, а в навыках, — с удивлением для себя возразил Какаши, подняв глаза на собеседника, который на внезапный выпад поднял бровь. — В следовании правилам и законам. Не может одна неудача так просто взять и…       — Кажется, что один муравей не сломает слону спину, но сколько нужно слону? — тут же спросил мужчина, склонив голову набок, а младший Хатаке в смятении нахмурился. — Один муравей не раздавит слона, Какаши, так ведь? Нет, это вполне маловероятно. Но вот если на него начнут взбираться тысячи и тысячи муравьёв, то однажды один такой муравей станет последним и сломает слону спину. Общественное давление куда сильнее, чем ты думаешь. Люди подобны крошечным, незначительным муравьям, а их слова оказывают сильное влияние. Одно такое слово и стало решающим. Иногда это так просто и не всегда справедливо. Тем более, когда дело касается кланов.       — Тогда лучше не принадлежать к клану и вовсе, — выплюнул Какаши, прикусив язык от внезапной честности.       В ответ на слова его собеседник просто хмыкнул, взглянув на нефритовый конверт, который был крепко зажат между детскими пальцами, и невольно потянулся к выдвижному ящику стола, положив подушечки на ручку.       — Так, значит, ты теперь не принадлежишь ни к одному клану? — спросил он, сосредоточив задумавшийся взгляд на ящике, и был готов тут же открыть его, если Хатаке поменяет столь резкое решение. — Я верно понял?       Какаши сглотнул, перематывая в голове одно и то же предложение по несколько раз, но не пришёл ни к одному выводу. Если принадлежность к клану так тесно сопряжена со смертью близких тебе людей под давлением общества, то пусть будут прокляты эти клановые распри Шинигами. Лучше следовать заложенным правилам, которые писались не просто так, и линия нелепых смертей под гнётом тысячи образных муравьёв оборвётся. А он будет тем, кто положит этому конец.       — Верно.       Пальцы мужчины разочарованно соскользнули с ручки выдвижного ящика, расслабленно постучав по краю стола, а после он снова кинул взгляд в сторону Какаши.       — Пусть так, — подытожил тот. — Тогда твой дом теперь здесь. Считай это своей бессрочной миссией. — Конверты угодили обратно в шкатулку, а стол приобрёл порядок, в котором пребывал до их экскурса по пергаментам. — Мы обязательно побеседуем ещё, при более удобных условиях, а сейчас ступай прямо по залу и вплоть до садов, никуда не сворачивая, а как дойдёшь до них, поверни направо. Дальше разберёшься. Тебя встретят и покажут, где ты будешь жить.       Ноги сами повели прочь от статного человека, имени которого Какаши так и не узнал, но в этот конкретный момент имена и статусы настолько не имели для него значения, что он не стал беспокоить себя проявлением интереса.       Ощущения на пальцах, наконец, послали сигнал в мозг, напомнив о том, что он совершенно случайно умыкнул у него такой ценный нефритовый конверт. Человек в них складывает важные письма, а Какаши мог лишь намочить пергамент позорными слезами.       Он резко остановился, обернувшись к мужчине, что остался стоять у своего стола, и потоптался на месте.       — Простите, ваш конверт…       — Оставь себе, — оборвал его тот на половине предложения, будто ожидал подобного исхода. — Может, ты найдёшь слова, которые захочешь в него положить?       Любопытно. Ещё относительно недавно он смотрел на эту вещь, как на что-то недосягаемое; на предмет роскоши на столе отца с чужой печатью. А теперь нёс в руках, прижимая к себе, и являлся полноценным владельцем нефритового пергамента.       Но спорить с решением не стал и просто продолжил идти к выходу из зала, пока не скрылся за аркой и вовсе.       Когда помещение наполнилось былой тишиной, теперь единственный его посетитель устало выдохнул, проводя пальцами по тёмному дереву на углу стола. Проскользнул к выдвижному ящику, уткнувшись в небольшую ручку, и дёрнул на себя, направив взор на конверт с печатью клана Хатаке. Последний такой в своём роде.       И тот, кому оно предназначалось, решил, что клан, — это ничто иное, как пустышка. Получается, письмо осталось без адресата.       — Значит, он получит его только тогда, когда снова станет частью клана, — тихо проговорил мужчина, захлопнув ящик. — Прости, Сакумо.

***

      Какаши долго шёл по коридору, который казался бесконечным, и ещё раз осознал, насколько огромен дворец, в котором волей случая пришлось оказаться. Стены по пути к садам, что бы это не значило, были расписными, но значения рисункам он не придал. Про историю места ещё предстоит узнать, поэтому в догадки бросаться не было смысла.       Кожу обдало свежестью августовского летнего вечера, когда сады впервые показались в тусклом ночном освещении. Сквозь арку было сложно рассмотреть наполнение, но подойдя поближе он почти онемел.       Тысячи и тысячи гроздей лиловых фудзи, которые свисали вниз, словно спелый, налитый соком виноград. Деревянные арки с острыми, топорщащимися углами и тонкими балками поперёк украшены свисающими вниз кистями цветов, которые почти закрывают небо.       Вот, о каком месте говорил отец. Вот, где растут фудзи. Ками, а какой аромат стоял! Какаши уже был уверен, что никогда не восхищался дарами природы настолько, насколько был восхищён в этот момент, но в спину что-то глухо врезалось.       Какаши резко обернулся, отпрянув назад, и увидел перед собой девочку. Каштановые волосы длиной где-то до плеч; то ли бледно-зелёные, то ли тёмно-голубые полоски на щеках; большие карие глаза и опоясанное кимоно с брюками в цвет полосок.       — Сдашь?       Хатаке в замешательстве поднял брови в ответ на внезапный вопрос, оценивающе оглядывая девчушку. Ни приветствия, ни имени, ни извинений. Чудная!       — Ты о чём?       — Сдашь меня отцу? — переспросила она, пряча руки за спиной.       — Я даже не знаю, кто твой отец, — ответил Какаши, ловя её взгляд на себе. — И имени тоже. А вообще, ты могла бы и извиниться.       — За то, что твоя спина оказалась у меня на пути? — Она достаточно уверена в своей правоте и не терялась в разговоре с ним, ставя самого Какаши в совершенно непривычное положение.       — За то, что твои глаза смотрели на цветок в руках, а не под ноги. Была бы ты аккуратнее, то заметила бы спину до столкновения.       — Грубиян.       Какаши хмыкнул, сомкнув губы в тонкую линию, и выдохнул горячий воздух. Девчонка упрямая — это было видно сразу. Не сказать, что он ценитель подобных качеств, но конкретно у неё это выглядело естественно; почти органично.       — Почему ты здесь в такой час? — решил спросить он, меняя тему и вектор диалога. — Уже довольно поздно.       — Мне совсем не спится, — произнесла она с каким-то сожалением и принятием, но при этом расстроенной не выглядела — совсем наоборот. — А к середине сентября отцветёт фудзи. Последние дни августа — это пик цветения. Обожаю просыпаться, когда в комнате стоит цветочный аромат. Хочешь? — спросила девочка, делая шаг ближе, и протянула гроздь цветка ему, но Какаши тут же сделал смежный назад.       — Не надо.       Она остановилась, тихо сглатывая, но ночное время и этот незаметный звук оголил. Взгляд её опустился на нефритовый конверт в его руках, и она с удивлением кивнула.       — Надо же. Отец расстался со своим бесценным конвертом?       — Хм? — промычал Хатаке. — Тот мужчина в сиреневом кимоно — твой отец?       — Не каждый день ты слышишь, чтобы даймё так называли, понимаю, — пожала плечами девочка. — Но что поделать, если он мой папа. Со странной любовью к разноцветным конвертам.       До Какаши, наконец, дошло, перед кем он так важно распинался по поводу кланов. Он распустил слёзы перед самим даймё страны Огня — подумать только. Стыд и позор; бельмо на глазу. Если бы знал сразу, то не стал бы и слова говорить без позволения, но распутный язык не удержался за зубами. Ещё и конверт с собой уволок.       — Так, значит, твой отец — даймё? — уточнил он. — А ты, выходит….       — А я Рин.       Хатаке ухмыльнулся едва заметно. Его позабавило то, как она миновала титул, ссылаясь на одно лишь имя. Рин — довольно короткое, но легко запоминающееся. Звучное, приятное, бархатное. Рин. Будто капля дождя упала в источник с водой.       — А ты? — девичий голос перебил мысли, возвращая Какаши к диалогу.       — Какаши. Хатаке Какаши.       Рин кивнула, снова оглядывая его с ног до головы, и кончики ушей Хатаке почему-то загорелись пунцовым, заставив натянуть протектор чуть ниже.       — Расскажешь ему, что не сплю в такой час?       — А должен?       Она улыбнулась, пожимая плечами с отчего-то хитрой, витиеватой улыбкой.       — Зависит от тебя.       — Я не расскажу, если пообещаешь чаще смотреть вперёд, а не только под ноги, — выдвинул условие Какаши, подняв подбородок чуть выше, чтобы казаться авторитетнее.       — Могу пообещать, что постараюсь не врезаться в твою спину, когда ты решишь постоять у меня на пути и полюбоваться цветами вновь.       — Я не любовался.       — Уговор? — протянула руку она, игнорируя ярое отрицание. — Да? Нет? Подумаешь ещё?       Он пожал руку без сомнений, улыбаясь под плотной маской, а кожа в уголках губ собралась в небольшие складки, которые напоминали вороньи лапки.       Он пошёл на первую уступку принцессе, о которой знал одно лишь имя, но колено уже в тот момент начало чесаться от того, как часто он ещё уступит девушке с полосками на щеках.       И с каждым совместно проведённым годом уступать будет всё желаннее.

***

      Какаши шевелит пальцами на ногах и втягивает свежий воздух из приоткрытого на ночь окна, выдыхая с расслаблением и предвкушением очередного дня его изменившейся реальности.       Шиноби при дворце — звучит не так уж и плохо, верно? Для кого-то это легенда и зыбучая мечта, утекающая сквозь пальцы раскалённым песком, а для него — это каждое прохладное утро после пробуждения, когда в глаза бьёт резной потолок с узорами того самого сладкого цветка.       С той ночи прошёл двадцать один год, и он редко вспоминал о произошедшем. Рефлексирование о подобном никогда не задавало ему нужные направления, которые хоть отдалённо напоминали о чём-то приятном, а поэтому трату времени на такое он считал бессмысленной.       У него обязанности, долг, миссии и драгоценнейшее из сокровищ, которое только ему позволено защищать. Кажется, сквозь сон он даже слышит шаги, что совсем невозможно.       Её шаги.       Босоногая принцесса, наматывающая круги по своей обители, чтобы хоть немного устать и нагнать сон. Последнее время Рин страдает бессонницей и подолгу не может уснуть, а у него от этого болит сердце. Проводить часы кряду, сидя на краю кровати, и занимать голову только ей одной, страдающей от невозможности элементарно отдохнуть, — ужаснейшее из занятий, но для него это стало почти естественным провождением времени. Иного он не желает.       Какаши встаёт с кровати, неосознанно скользит ладонью по шрамам на груди и слегка потягивается, чтобы размяться после проведённого в постели времени. Бросает взгляд на приготовленное с вечера одеяние: педантично выглаженное, без единой заминки и залома, и упёр взгляд в стену перед собой, о чём-то упорно задумавшись.       Да, впереди осень. По вечерам уже заметно холоднее, чем в жаркий июль или дождливый август, а сентябрь только-только начинался. Скоро короткое хаори придётся заменить на удлинённое кимоно, а рубашку без рукавов и вовсе убрать в долгий ящик.       Следует позаботиться об утеплённых нарядах Рин и проследить за тем, чтобы всё было готово заранее. Она не слишком-то хорошо переносит холод, и, бывает, настойчиво ищет тепла уже сейчас, обвивая свои тонкие руки вокруг его одной, когда они гуляют по садам или спускаются к водопаду. Не сказать, что он жалуется на подобные жесты. Накинуть своё хаори на её плечи, чтобы потом весь день чувствовать на себе её запах, не так уж и дурно, но всё же лучше ей будет тепло.       Горные регионы всегда быстрее вступают в холодное положение. Если в низинах листья ещё совсем зелёные, а до первой желтизны добрые несколько недель такого осеннего, усреднённого лета, то на возвышенности, где и находится дворец, листья уже начали местами желтеть. А на каменной кладке и вовсе можно найти редкие упавшие листочки.       В их условиях климата до полноправного перехода в осень остаётся всего каких-то пару недель. Ничтожно мало, если сравнивать с деревнями.       Впереди такое меланхоличное, серое время года, а девочка плохо спит и едва может встать по утрам.       За годы верной службы дворцу дайме Какаши сменил порядком статусов, но один из них оставался постоянным и самым стабильным, а самое главное — ценнейшим. Холодное создание, способное на безэмоциональные деяния во славу правителя, в стенах дворца — лишь её покорный пёс, готовый разбить колено, преклоняясь. Любое её слово — закон, которому он беспрекословно подчиняется, а каждой глупости несомненно потакает, потому что сказать ей нет — значит задохнуться, а в её глазах он давно так безбожно тонет.       Безусловно, он хладнокровный ассасин, который не провалил ни одной миссии, а каждый шрам на коже равен количеству отобранных жизней, но рядом с ней у уличного пса без клана уши опущены ниже макушки, показывая, насколько сильно он готов вилять хвостом, лишь бы она взглянула на него ещё раз.       О чём думают те, кто перед смертью видят его глаза? Вероятно не о том, что в свободное от миссий время Какаши носит хрупкую принцессу клана Нохара на руках до её покоев, держа её настолько нежно, насколько только позволяют грубые руки шиноби.       А думают ли они о том, как каждое утро этот самый ассасин просыпается раньше обычного, чтобы сорвать свежую веточку фудзи на замену прежней, если та уже засохла, только лишь для одной улыбки его любимой принцессы? Скорее всего, не думают.       Может, они предполагают, что на каждой тренировке он совершенно беспечен к полученным ранам и порезам, чтобы потом девушка с любовью к лиловым цветам отругала его за безответственность и попрактиковала на нём свои медицинские навыки ирьёнина? Он сильно сомневается, что такие предположения вообще беспокоят их головы в последние минуты жизни.       Получается, что жестокий пёс на привязи у даймё в стенах дворца лишь щенок во владениях принцессы. Принадлежать ей — его самая главная бессрочная миссия, которую он всегда готов выполнять безупречно.       Какаши застёгивает бледно-зелёную рубашку без рукавов на узорчатые пуговицы и проглаживает все складки на одежде, поправив выправленные карманы на брюках. Затем накидывает сверху тёмно-зелёное хаори, заправив передние края в брюки, чтобы не болталось, и подтягивает края маски.       На столике у кровати всегда одно и то же: книга в оранжевой обложке и нефритового оттенка конверт, который Цутому даймё позволил ему оставить более двадцати лет тому назад. Какаши так и не нашёл ему применение, но отчего-то бережно хранил. Вероятно, надеялся, что когда-нибудь всё же решится сочинить письмо, которое будет достойно такого величественного куска пергамента, но на сочинение не было ни времени, ни как такового желания.       Он быстро отводит взгляд, не желая более заострять на этом внимание, и, схватив книгу, покидает комнату. До пробуждения принцессы остаётся около двадцати добрых минут, а обычно это означало, что у него есть время сходить в сады за свежей гроздью фудзи, которую Рин так любит наблюдать в своих покоях по утрам.       Он следует этой традиции уже почти двенадцать лет. Срок кажется несоизмеримо огромным, если не учитывать тот факт, что каждый свой день он проводил рядом с ней на протяжении двадцати одного долгого года во дворце.       Какие-то никчёмные двенадцать лет по сравнению с этим сроком и её вкладом в жизнь Хатаке — ничтожное мгновение, пролетающее мимо, как и короткое детство. В жизни шиноби детство и вовсе было непозволительной роскошью.       Какаши идёт размеренным шагом про вытоптанной за годы дорожке, минуя расписные стены, которые стали обыденностью, нежели тайной со смыслом каждого мазка кистью. Привычные кивки головой каждому, кого встречает на пути, потому что лица эти едва ли меняются, но ему нет дела.       Он открывает книгу, опуская на страницы взгляд из-под полуопущенных век, и юрко сворачивает за угол, спускаясь вниз к садам по каменным ступеням. Иногда ведёт плечом в сторону, чтобы пропустить идущих навстречу людей, и с лёгкостью срывает гроздь фудзи с ветки, вложив между страниц.       Впереди очередной день во дворце даймё Страны Огня, который он проведёт, выполняя обязанности её личного шиноби. Проследует за ней туда, где ей потребуется его бессменная компания, и разделит любую беседу, которая только покажется желанной её высочеству принцессе Нохаре.       Какаши оказывается у двери Рин, подняв гроздь фудзи со страниц, и захлопывает книгу. Величественно выпрямляет спину, выжидая ровно тридцать секунд, и несколько раз бережно стучит в дверь перед тем, как открыть и войти в погружённые во мрак покои беспокойной по ночам принцессы.       — Моя госпожа?       Позвольте впустить в вашу комнату свет.