О значении клана

      В покоях принцессы последнее время подолгу не потухал свет фонаря.       Небрежно брошенное лиловое кимоно и сдвинутые с обычных мест предметы, которых она любит касаться в периоды бесцельной прогулки по своей обители — он знает, что она снова провела добрую половину ночи без сна.       Какаши проходит вглубь комнаты, и взгляд его тут же падает на раскрытую на столе книгу. Читает первые пару строчек и мысленно делает отметку, на каком моменте повести она остановилась. Почему-то этот факт заставляет уголок губ предательски дрогнуть в подобии усмешки, но он быстро возвращает самообладание.       Чуткий слух улавливает её движения на татами, но он не ведёт головой в сторону Рин. Вместо этого поднимает гроздь фудзи со страниц своей книги и кладёт на край стола, который ближе всего к ней. Он всё ещё предан первому впечатлению о необычном цветке: аромат слишком резок для покоев или рабочего пространства, но желания Рин не смеет оспорить.       Фудзи по утрам рисует на её лице улыбку, а кто он такой, чтобы препятствовать?       — Вы прочитали на главу больше, чем было уговорено, — произносит Какаши спокойным, мерным голосом. — Я предполагал, что доверять принцессам чревато.       Костяшка пальца проводит по согнутому уголку бумаги, расправляя залом, а улыбка снова просится наружу. Ему кажется абсолютно бесполезной привычка делать такие сгибы на листах, но, однако же, есть в этом и свой шарм. Что-то хаотичное и свежее. Рин совсем не жалеет пергамент.       — Мне видится, — продолжает Хатаке, сверху вниз смотря на открытые перед ним страницы. — Что вы, госпожа, не смогли удержаться от особенно откровенной главы с участием главного героя. Что же, женщины и впрямь находят его преимущественно привлекательным, совершенно упуская из виду то, что безымянный господин так безобразно глуп.       Краем глаза Какаши поглядывает в сторону принцессы и видит упавшую тонкую прядь её волос, скатившуюся по спине.       Значит, разбудить её всё же удалось.       — Хотите зачитаю вам, чем закончится следующая глава? — спрашивает Какаши, растягивая губы в дразнящей ухмылке. Показательно, с намеренно громким шелестом перелистывает страницу, вторую, третью, зависает рукой в воздухе и делает вздох, но слова не успевают сорваться с губ.       — Зачем дразнишь с самого утра? — голос Рин звучит на удивление бодро: без следов обычной усталости и раздумий над каждым словом, что ей придётся произнести, а он сразу же убирает руки за спину.       Её глаза на мгновение опускаются на лиловую гроздь фудзи на краю стола, и по взгляду госпожи нетрудно понять, что та нещадно тает изнутри. Столько лет прошло, а он всё приносит ей цветок каждое утро. И каждое утро она удивляется этому привычному для Какаши факту.       — Нарушение графика чтения так мешало уснуть прошлой ночью?       Рин опускается на локти и слегка пожимает плечами.       Относительно недавно они решили читать романы параллельно друг другу, а после обязательно обсуждать события и непременно спорить. Рин заметила страсть Какаши к чтению ещё в детстве, но сама никогда не питала к подобному увлечению той доли интереса, которая подтолкнула бы её к охотному проглатыванию букв. В памяти едва откладывалась десятая по счёту строчка, заставляя возвращаться к абзацу, а после страницы и вовсе тянуло в сон.       Зато ей очень нравилось наблюдать за тем, как иногда в порыве особенно захватывающей главы губы Какаши двигались в беззвучном чтении: где-нибудь в глубине садов, где журчащий водопад мешал слышать собственные мысли. Рин и не думала вовсе. Ей было незачем. Они приходили в сады, чтобы не задумываться о бремени, которое обещало раздавить со временем, а в детстве всегда казалось, будто моменты не имеют временных рамок.       Маска всё чаще мешала просмотру, и Рин думала, что абсолютно наглым образом позволяет себе много больше, чем стоило бы, стягивая ткань с его лица, когда они оставались вдвоём. Был ли против этого сам Какаши? Она никогда не спрашивала.       С возрастом к личным качествам прибавились усидчивость и терпение. Книги перестали казаться дефиницией скуки и кратчайшего пути ко сну. Она всё ещё любит наблюдать за читающим Какаши, а обложки в его руках пестрят разными цветами, словно конверты отца.       — Я не могла уснуть.       — Ах, — кивает Какаши, чуть наклоняя туловище вперёд, и снова поглядывает на книгу. — Использовать такие повести, чтобы скоротать время, — настоящее преступление, моя госпожа.       — А ты сам сколько прочитал?       — Как договаривались, — отвечает Какаши с гордостью в голосе. — До семнадцатой главы. Теперь я сомневаюсь, что вы убедите меня в благородных мотивах главного героя.       Рин опускает взгляд, осознав, что не помнит и одной несчастной строчки из прочитанной прошлой ночью главы.       — Однако, — замечает он, перебивая мысли. — Я могу понять, почему он вам так нравится. Он ведь упрям невероятно.       — А я здесь причём?       — Вы упрямая.       — Ты, — исправляет его Рин.       — Вы, госпожа, — настаивает Хатаке, слегка поклонившись.       — Мы одни в покоях.       — А я всё тот же Какаши, что и за их пределами. Лучше не отвлекаться от формальности, — поясняет он, выпрямив спину. — Наступит ответственный момент на одном из официальных приёмов, и у меня выскользнет неуместное «ты» вместо правильного «вы». Такого лучше избегать.       — С такими успехами ты и меня скоро избегать начнёшь, — бубнит Рин под нос, опуская босые ноги на пол.       Поглядывает в сторону окна и чувствует привычную тяжесть в груди, которая расползается несмываемой кляксой.       Последнее время её окутывает колючая тревога, заставляя переживать события, которые ещё не произошли. Когда они произойдут и произойдут ли вообще, Рин не знает, но предпочитает всё равно нервничать заранее. Иногда это случается само собой, когда дурные мысли формируются в своеобразный пузырь и заполняют голову настолько плотно, что не остаётся места для чего-то иного. Он имеет толстые, неприступные стены, которые даже не проткнуть. Остаётся только утонуть в тревогах и бессоннице с головой.       — Моя госпожа?       Пузырь лопается. Вот так просто. Рин несколько раз моргает, смотря ему в глаза, и постепенно спускается неконтролируемым взглядом к изгибам носа под маской, который особенно видно на свету. Останавливается на его губах и мысленно рисует родинку с левой стороны под уголком, по которой так сильно скучает.       — Кто-нибудь приезжал во дворец, Какаши? — вдруг спрашивает она, прекратив ненужные стенания по элементам его лица.       Он в удивлении поднимает брови, отпрянув назад, и на несколько секунд задумывается. Если кто и ведает о расписании даймё, новых гостях и каждом событии, что происходит во дворце, то это Какаши. В его голове, как принято думать у Рин, баснословно много места для всяких подобных вещей. И расположение каждой полочки с нужной информацией он тоже знает.       — Не припомню такого. Цутому-даймё не упоминал о ближайших запланированных визитах, а о незапланированных, боюсь, он и сам не знает. Вы кого-то ожидаете, моя госпожа?       — Нет, совсем нет.       С бессонницей пришла недосказанность. И, если Рин думает, что вполне может надурить всех во дворце, включая своего отца, то с Какаши такое едва ли получается. Он прищуривается, наблюдая за скованными движениями принцессы, и почему-то чувствует неприятное бессилие в сложившейся ситуации. Принцесса намерена юлить и делает это очень настойчиво. Впрочем, получается скверно.       — Госпожа, — тихо произносит Какаши, делая шаг ближе. — Мне позвать служанок, чтобы они помогли вам с кимоно? Пора спускаться на завтрак. Цутому-даймё наверняка заждался вас. Я приглашу служ…       — Нет, — обрывает предложение Рин, вполоборота развернув голову. — Останься ты.       Какаши замирает на месте. Он — послушный пёс, и знает каждую свою команду наизусть, беспрекословно следуя им. Изучает её профиль, и снова задумывается о причинах её бессонницы. Рин всё чаще молчит, и порой её просьбы выходят за рамки того, что он от неё ожидает. Он не уверен, как справиться с обязанностями, которые обычно выполняют служанки. Более того, Рин ведь женщина. Это он заметил порядком давно.       Хатаке наклоняется, подняв лиловое кимоно, и проводит по ткани ладонью: мягкое, шёлковое одеяние в традиционных цветах клана — его самое любимое. В нём полоски на её щеках играют новым оттенком, а кожа кажется матовой. Думается, за столько лет во дворце он действительно отыскал оттенок, который ему приятен больше всех остальных. В покоях воцаряется тишина, и он не уверен, как тактично нарушить её. А потому молчит в смежной ей манере.       Рин меланхолична.       Теперь и в голове Какаши надувается плотный пузырь с толстыми стенами, который заполняет всё пространство. Он никогда не был хорош в игре «угадай причину меланхолии и внезапного изменения в поведении», а сейчас и вовсе растерян. Ткань её кимоно комкается в руке, создавая едва заметные заломы.       Кажется, пузырь настолько крепкий, что заставит череп потрескаться и разорвёт ему голову.       — Какаши?       Пузырь лопается. Вот так просто. Он смотрит на неё и вопросительно кивает головой.       — Да, моя госпожа?       — Помоги мне одеться.       Просьба звучит так непринуждённо, будто она только что попросила его понести её на руках или подержать книгу. Какаши имеет достаточное самообладание, чтобы не показать удивления и растерянности, когда слова Рин застают его врасплох, однако, в горле пересохло всё равно.       Хатаке больше задумывается не о странности просьбы, а о последовательности действий. Что конкретно делают служанки за закрытыми дверьми покоев Рин и как помогают одеться, Какаши, к сожалению, не имеет возможности знать. К счастью, он хотя бы понимает, как надеть кимоно и затянуть его на талии.       Он разворачивается и делает пару шагов в сторону её спины. Расправляет кимоно, снова проводя пальцами свободной руки по нежной ткани, и поднимает глаза на изгиб её шеи: мягкие волосы, пряди которых просвечиваются на утреннем солнце, и её мерное дыхание; венка на шее, которая слегка подёргивается. А он смотрит слишком долго.       Помогает надеть кимоно и накидывает его на плечи. Пальцы путаются в волосах Рин, приподнимая их выше, чтобы достать из-под одежды, и аккуратно кладут на спину. Всё с трепетом, будто она из талька — прикоснуться грубее равно оставить отпечаток на нежной коже.       — Ты знаешь, — начинает Рин, слегка поводив плечами, — я очень удивилась, когда Кохэку решил остаться один в конце книги. Он ведь так долго мечтал о компании, с которой будет разделять душевные тяготы, но в итоге выбрал отшельничество и годы скупого одиночества. Тебя это не удивило?       Любопытный вывод, если до конца книги им читать ещё целых тринадцать глав.       — Н-но… ведь это не так, госпожа. В конце он выбирает путь семьянина и становится мужем Муцуми.       — Ах, да? — в её голосе слышно ухмылку, которая не сулит ему ничего хорошего, и к ушам от её тона постепенно приливает кровь. — Так сколько, говоришь, ты прочитал?       Он выдыхает нарочито раздражённо, не сумев скрыть свою уязвлённость, и берёт в руки гребень, аккуратно проводя по её волосам. Она раскусила его так нелепо.       — Испытываете моё доверие.       — Нечего было меня дразнить.       — Упрямая принцесса.       — Шиноби, который так неумело врёт.       — Не почтите за грубость, госпожа, но скорость, с которой вы читаете…       Рин дотянулась до него позади себя и ущипнула за живот, заставив Какаши зашипеть и дёрнуться в сторону.       — Я знаю, что Кохэку не выбрал уединение в конце книги.       — Откуда же? — хмурится Хатаке, проводя рукой между прядями её волос прежде чем собрать их в хвост.       — Я прочитала последнюю страницу.       — Какое сопротивление обществу, — ухмыляется Какаши, положив волосы принцессы обратно на спину. — Вы бунтарка.       Она разворачивается к нему, опёршись о стол позади, и глубоко вздыхает. Почему-то поднять её настроение с каждым днём становится всё тяжелее, а потому Какаши слегка щурится, рассматривая лиловые полоски на щеках и то, как играют её желваки.       — Скажи, что ты сегодня занят, и я обещаю умереть от скуки и одиночества.       — Я весь ваш, — легко улыбается он, поддаваясь вперёд, чтобы быть на уровне её глаз. — Кийоко очень желает вашей компании в лазарете после завтрака, — выпрямляется Какаши, сомкнув руки позади. — Хотите, заберу вас в медицинском крыле, как закончится занятие? Наведаемся в сады.       За спиной слышится робкий стук в двери, привлекая их внимание, а в проёме появляется служанка, смиренно преклоняясь. Бормочет под нос что-то учтивое, напоминая про заботы и дела, которыми Рин, как принцесса страны Огня, должна себя немедленно окружить. Очень жаль. Их утренняя рутина, которая сформировалась каким-то своим чередом, позволяла хоть немного выдохнуть и снять с плеч груз дворцовой ответственности, которой, к слову, как у Рин, так и у самого Какаши, было предостаточно.       Цутоме-даймё ожидает любимую дочь на завтрак и настолько нетерпелив, что отправит десятки слуг, чтобы поторопить её.       — Позволите? — спрашивает Хатаке и протягивает согнутую в локте руку.       Она предполагает, о чём будет говорить отец, и какой разговор придётся выслушать. Рин всю ночь надеялась, что утро так и наступит, а компания Какаши заставила совсем позабыть о тревогах, но служанка вернула сознание в реальность. Теперь утреннее недовольство наравне с душевным недомоганием усиливается в разы, а пузырь снова обещает раздуться до угрожающих размеров.       — Вряд ли наступит момент, когда я буду вас избегать, принцесса, — тихо произносит Какаши, на мгновение заставив Рин остановиться. — Вы, видится мне, совсем неизбежны.       У щенка без породы хорошие уши, которые тот держит востро: не ускользает ни скатившаяся по спине прядь её шёлковых волос, ни упавшая невзначай фраза, ни меланхоличная принцесса, любящая бубнить под нос всякую несуразицу о том, что его бедное сердце способно выдержать разлуку.

***

      Во дворце даймё страны Огня к осени становится ещё тише. Сады, которые в летнее время пестрят цветами и лиственными растениями, готовятся к зимовке в условиях достаточно леденящего сезона.       Рин любит наблюдать, как все краски дворца постепенно вымываются, будто в цвет выплеснули кувшин чистой воды. Осень значит много что. Конкретно для неё.       Прошедшим летом Рин исполнилось двадцать пять лет.       Ничем не выделяющийся возраст, если ты живёшь в одной из скрытых деревень, но довольно значительный, если ты принцесса и дочь даймё.       Она часто задумывается, какой конкретно Рин ей удалось стать к двадцати пяти годам своей жизни во дворце. И подобные мысли заняли всё утро.       Если уж ей и вспоминать детство, то оно не будет включать в себя богатое разнообразие мест. В памяти дворец — высоко в горах, погружённый в лиловое свечение фудзи. Со рвами и острыми скалами вокруг. Стены из тёмного дерева, расписная рисовая бумага, кабинет отца с десятками разных конвертов в его любимых цветах, свитки, оттиски и его кимоно, подол которого она любила сжимать в руках. Тонкая рука отца на её затылке, нежно поддерживающая, и большой палец, которым он всегда поглаживал её волосы с невероятным трепетом.       Скучные вечера в его компании, когда из развлечения только звук водопада, гроздь фудзи на столе и Цутому-даймё, составляющий очередное письмо, которое угодит в один из его драгоценных конвертов. Терракота и янтарь, нефрит и фудзи-но-хана — любые оттенки на выбор под соответствующую цель.       Однако же помимо отца в жизни юной Рин существует и другая важная фигура. Служанка, с которой она проводила больше всего времени, была первой женщиной, красоту которой Рин удалось заметить и оценить. Ей казалось, что красивее Кийоко она не встретит никого — тонкие губы, кожа, будто из фарфора, осанистая фигура, глаза, которые никогда не смотрели на Рин с волнением или бушующими эмоциями. Она — то, что Рин называет «штилем».       Ей хотелось стать такой же. Ширину губ, к сожалению, не изменить, и цвет кожи вряд ли станет бледнее, но взгляд и поведение она смогла перенять. Старалась соответствовать и быть хоть каплю похожей на первый объект своего подражания, но потом взглянула в зеркало и поняла: за попыткой быть Кийоко, увы, не скрыть саму Рин.       Её глаза горели иначе. Её глаза горели так, словно ей хотелось поздней ночью сбегать из покоев в сады, чтобы сорвать веточку фудзи перед грядущей осенью, и нарушить все возможные правила, которые писались не просто так.       Рин никогда не была штилем. Она лишь упорно хотела им казаться.       Кийоко, в свою очередь, любит говорить, что во дворце всегда восторгались внешностью только одной женщины — матери Рин. К сожалению, с ней пути у юной принцессы не пересеклись — Наори Нохара скончалась во время родов, сразу после того, как Рин появилась на свет. Об этом не принято было разговаривать, и Нохара не знала о матери много: Кийоко молчала обо всём, что считала не её делом разглашать, а с отцом Рин так и не набралась смелости поговорить. Получается, что в голове образ был лишь собирательный и мало совместимый с реальностью, которая осталась в далёком прошлом.       Она солжёт, если скажет, что не провела долгие часы в изучении лица отца и того, как он смотрит на неё; как откликается на зов; как смотрит, когда Рин заходит к нему в кабинет; как журит за неоднократное нарушение правил. Питает ли досаду о том, что она появилась на свет, отобрав у него любимую жену? Мысли недостойные и дурные, но о чём думать, когда разговаривать по душам не позволяет статус?       Отец скрытен и не показывает достаточно эмоций для достоверного анализа, поэтому пытаться что-то разобрать дело довольно бессмысленное. Отсюда и получается, что принцесса отлично разбиралась в мыслях Кийоко, но совершенно не имела понятия, о чём же всё-таки думает даймё страны Огня. Вероятно, о конвертах, которые, судя по слухам во дворце, заняли плотное место в его жизни после смерти Наори.       С каждым годом Рин всё лучше понимала то, чем обладает. Проведённые у зеркала часы в попытке изучить себя не прошли даром, и она пришла к мысли, что природа не обделила её миловидной мордашкой и хрупкой фигурой, которые считались хоть и базовой, но красотой. Она собрала в себе стандарты, которым требовало соответствовать общество, и оставалось только научиться правильно их использовать.       Безусловно, считать себя венцом совершенства и изящности не приходилось. Были женщины много краше Рин: та же Кийоко превосходила её, по мнению самой принцессы, в разы, хоть и была возраста довольно великого. Однако это не мешало признанию того факта, что Рин объективно привлекательна.       Разбираться в инструкции по использованию женской красоты долго не пришлось. Полагается, что навыки обаяния сами рвутся в бой, когда момент наиболее подходящий. Из отца вить верёвки удавалось легче всего, потому что великий даймё страны Огня от невинного взгляда единственной дочери растекался на месте. В других случаях помогал статус.       В случае с Какаши поначалу не помогало абсолютно ничего. Неприступный и непробиваемый — он не сильно плавился под её чарами, но оттого завлекал её под свои собственные.       Кажется, она не назовёт ни одного дня, который провела без его компании. Поход в сады, прятки за водопадом, его тренировки и её медицинские практики, раны на коленях и щеках, веточка фудзи на её столе каждое утро — ни момента без него. Под каждым действием его подпись.       Внезапное появление мальчишки с пепельными волосами во дворце стало ярчайшим событием её детства. Одинокие променады по вымощенной тропинке между деревьями гинкго, когда тебя сопровождают лишь служанки, не стали бы с ним в ряд и при большом желании. Кийоко старалась быть сразу несколькими фигурами в жизни Рин, а отец заигрался во власть и утонул в пергаменте и ветхих свитках, пока Рин была где-то на поверхности. Детство ощущалось, будто перед ней — бесконечный горизонт, фигуры на котором то проявятся, то вновь исчезнут, как мираж в раскалённых пустынях Суны. Она одна в лодке, а под днищем — бездна. Свет доходит до афотической зоны и погибает, и Рин не видит дна.       Появление Какаши она характеризует именно как сушу, к которой ей посчастливилось прибиться. В ту ночь в садах она не сильно любезничала с нежданным гостем, но после того, как пути новых знакомых разошлись, она распробовала его имя на языке. Есть ли у мальчика клан? Если есть, то какой? Если нет, то откуда он? Увидит ли она его вновь и насколько так называемый Какаши Хатаке реален?       Спустя столько лет она всё ещё не уверена в реальности происходящего, потому что Какаши не покинул её сторону ни на день. Насколько возможен такой благоприятный исход, если удача Рин и количество раз, когда она попадалась отцу в момент нарушения очередных правил, находятся друг к другу в прямой корреляции? Либо она в беспробудном сне, который тянется годами, либо мальчишка без породы действительно появился в её жизни на удивление вовремя.       В любом из случаев это не имеет значения. Даже если это всё долгий и приятный сон, то она готова провести в забвении всю жизнь. Что угодно, лишь бы не возвращаться в слоняющуюся по свету лодку.       Они друг друга вырастили. Даже Кийоко позавидовала бы тому влиянию, которое оказывал на Рин Какаши. Ведь не зря же она удивлялась внезапно развитому послушанию и хлипким проросткам усидчивости, к которым у Рин никогда не было предрасположенности.       Получается, что к двадцати пяти годам жизни Рин всё же смогла наскрести на достойный образ.

***

      Утро выдаётся не таким проблемным, каким ожидала его принцесса, когда отец с удивительно умиротворённым видом сидит напротив и не обращает на неё никакого особого внимания. Выходит, что сегодня она может со спокойной душой выдохнуть и чуть оттянуть неизбежное.       После завтрака в компании отца Рин посещает Кийоко в крыле лазарета, чтобы выслушать новую лекцию об интересных медицинских практиках и случаях.       К обучению искусству врачевателей Рин относится порядком серьёзно. Клан Нохара всегда был известен своими выдающимися способностями в области медицинских ниндзюцу и знаниями о человеческом теле: кто-то больше ведал про яды, кто-то был хорош в травах и отварах, а кто-то и вовсе больше времени уделял идеальному контролю чакры. У каждого такого мастера Рин приходилось учиться. Кийоко была мастером заживления и хорошо знала человеческое тело, поэтому с ней принцесса проводила больше всего времени.       Цутому-даймё подобрал для занятий самое отдалённое крыло дворца, которое находилось ближе всего к водопаду, и организовал там лазарет с несколькими свободными помещениями для уроков. Звук воды расслабляет, а потому Рин может лучше концентрироваться на лекциях. Ко всему прочему, путь к владениям Кийоко проходит через расписной коридор, где на рисовой бумаге изображена лучшая живопись, известная стране. Это настраивает на рабочую атмосферу.       По крайней мере, Цутому-даймё настойчиво верит, что так оно и есть.       Рин с детства любит рассказы отца о том, как создаются вещи, и рисовые вставки в стенах не исключение. На изготовление одного такого полотна необходимы рисовая солома, кора сандалового дерева и добрые пару лет, чтобы получить будущий холст для живописи, а на саму роспись уходят года. Кисти тонкие, изящные, с плавными мазками и гармоничными переходами оттенков. Отец любит цвета и охотно ищет их в жизни. Рин переняла эту страсть.       Однако с недавних пор привычные занятия, на которых она слушает с внимательностью, заменяются на задумчивое поглядывание в окно. Вода журчит, и постепенно наступает осень. Для одних это жёлтая листва, отцветшая фудзи-но-хана и утеплённые кимоно, а для Рин это событие, которое приносит стресс и бессонницу. Ведь ей двадцать пять. А осень уже на пороге.       И не только она.       Принцесса понимает, что занятие близко к завершению, когда видит его силуэт, медленно передвигающийся по тропинке меж цветами: нефритовое хаори, бледно-зелёная рубашка с янтарными пуговицами, книга в яркой обложке. В его появлении нет ничего необычного, но именно сегодня Рин замечает за собой, что не может оторвать взгляд.       Пузырь в голове лопается, и она снова может слышать звук бодро журчащего водопада, который призван сконцентрировать её внимание на лекции по заживлению бедра. Не концентрирует. Лишь сбивает с толку.       Принцесса нащупывает на столе книгу по искусству врачевания, не отводя взгляда от его фигуры, которая вскоре скрывается за первым деревом, и спешно поднимается с места.       — Куда? — спрашивает Кийоко, завидев спешку в движениях Нохары, и упирает подушечки пальцев обеих рук в стол. — Уже? Как же вопросы? Госпожа…       Рин сводит губы в тонкую линию, виновато пожимая плечами, и прижимает книгу к груди. С волнением приходит нетерпеливость и желание улизнуть отовсюду как можно быстрее. Везде тесно и нечем дышать. Остаться подольше — потерять счёт времени и задохнуться.       Принцесса довольно быстро пришла к выводу, что в такую непростую для неё пору, когда она одной ногой в неизвестность, а по пальцам рук бегает колючая дрожь, Какаши — её единственная константа.       В момент бушующего шторма люди хотят лишь одного — скорейшего штиля.       Она выходит из лазарета и идёт по расписному коридору меж живописных орнаментов пока не замечает его, размеренно бредущего вперёд.       Какаши полностью погружён в книгу и не сталкивается с окружением лишь благодаря тому, что коридоры этого крыла пусты, а он проходил здесь уже тысячи раз. На голове Хатаке лежит несколько жёлтых листьев гинкго, спутавшись с пепельными волосами, и это кажется ей самым естественным и органичным видом на свете.       Для Рин осень начинается тогда, когда Какаши возвращается во дворец с листьями на макушке. Значит, скоро отцветёт фудзи.       Его взгляд взлетает наверх и встречается с её, а глаза сужаются в выражении улыбки, которая прячется где-то за тканью плотной маски. Он захлопывает книгу, сразу же теряя к ней всякий интерес, и наклоняет тулово вперёд, будто ищущий ласки кот.       — Госпожа, — говорит Какаши низким, бархатным голосом. — Вы уже закончили? Я был уверен, что вышел заранее и успею аккурат к концу лекции.       — Не было сил сидеть до самого конца, — отвечает Рин, поднимаясь на носочки, чтобы дотянуться до его макушки. — Ты знаешь, что Кийоко любит посидеть после занятия, растягивая каждый вопрос на новую лекцию с практикой и демонстрацией. К тому же… — Девичьи пальцы скользят по пепельным волосам, достав оттуда парочку жёлтых листьев. — Ты не ранил бедро последнее время, нет?       Какаши прослеживает путь её руки, не отказывая себе в удовольствии взглянуть на то, как очаровательно она приподнимается, чтобы достать до него. Хрупкая, маленькая принцесса. Следом сразу же проводит своей рукой по голове, дабы удостовериться, что более не насобирал ничего в волосах.       — Хм, не припомню проблем с бёдрами.       — Это хорошо. Я как раз, кажется, пропустила мимо ушей добротную лекцию по заживлению ран на бёдрах. А там ведь столько всего, подумать только.       — Чего… — протянул Какаши, прищурив глаза. — …всего?       Рин беспечно пожала плечами, вкладывая лист с дерева между страницами учебника.       — Сосуды, нервные окончания, суставы, мышца на мышце, — перечисляет она непринуждённым тоном. — Приводящие мышцы бедра, которые отвечают за вращательные движения твоего безответственного тела. А как, скажем, сводить бедро и стабилизировать таз, если ты ранен, а единственный медик прослушал лекцию?       — Какой безответственный медик.       — Какой шиноби, такой у него и медик.       Почему-то пауза в разговоре привлекает внимание Рин к его росту. Она никогда не замечала, что он вымахал настолько высоким. Но сейчас, когда необходимость достать листья из волос вынудила её встать на носочки, чтобы элементарно дотянуться, закрывать глаза на рост больше не предстаёт возможным.       Вероятно, его привычка наклоняться помогала держать Рин в забвении по поводу размера щенка без клана, но ведь перед ней давно уже не щенок — взрослый, окрепший пёс с боевыми отпечатками и зазубриной шрама, что пролегает поперёк глаза.       Как врач, она привыкла видеть ранения и ссадины: глубокие раны, разорванную плоть и сломанные конечности. Юная госпожа Нохара не желала называться медиком только на словах и благодаря славе клана, поэтому настояла на правдивости учебных материалов. Кийоко не поскупилась на детали при демонстрации и обучении, потому как настоящий врачеватель знает уродливость поприща.       Вид крови никогда не заставлял её колени подкашиваться, а кожу — терять свой румяный оттенок. Однако раны на теле Какаши её раздражали.       Раздражали настолько, что скрипели зубы, а в душе разрасталось зудящее недомогание. Одна мысль о том, что ему было больно, не совсем уживалась в сознании. Почему подобные ощущения вообще будоражили голову и как обращаться с таким рвением сердца — Рин не знала да и не задавалась вопросом. Она вообще редко изучала собственные внезапные желания и мысли. Как появились, так и исчезнут. А если не исчезнут, то пусть устраиваются поудобнее. В голове от глупостей бывает тесно.       Взгляд останавливается на шраме, который расползается со лба и до щеки Какаши. Она хорошо помнит ту ночь, когда он вернулся с миссии: испачканные в крови волосы, глубокий разрез на коже, лопнувшие в глазах капилляры. Кийоко чудом спасла ему глаз, а Рин пообещала себе, что не пропустит ни одной лекции, чтобы не чувствовать себя так немощно перед его потерянным и убитым видом.       Похоже, грядущую бессонную ночь придётся провести над книгами по врачеванию, перечитывая абзацы про аддукторы и другие группы мышц.       Она выпадает из рассуждений, когда Какаши бережно забирает книгу из её рук, и поднимает на него невинный взгляд. Концентрация снова дала сбой, а мальчишка без клана настолько учтив, что не посмел нарушить её беспардонное молчание.       — Вы задумались, госпожа.       Да, с тревогой подкрались и резкие паузы между предложениями.       — Невежливо задумываться посреди диалога с благородным шиноби, — бормочет Рин, неосознанно перебирая пальцами.       — Верно, — кивает Хатаке. — Хорошо, что вы с таким диалогов не ведёте в данный момент. Так что скажете, госпожа? Сады?

***

      Солнце отражается в водопаде и тут же тонет в каплях, а вымощенная тропинка покрыта жёлтыми листьями гинкго и других деревьев вперемешку с лиловыми цветами фудзи.       Скоро это всё будет убрано по приказу Цутому-даймё, чтобы сохранить чистоту дворца перед главным событием осени, которое Рин так претит. Надо же, даже листья на дорожке помогают пузырю раздуться в голове с новой угрозой. Она морщит нос в презрении к традициям и мыслям о них и поддаётся первому порыву, запрыгнув на каменную кладку, что обрамляет тропинку.       За каждую свободную мысль — разрастающееся чувство вины, которое горчит. Хочется наплевать на нормы этикета и сплюнуть.       Тело ведёт в сторону, но она быстро восстанавливает равновесие, когда видит перед собой его протянутую руку. Удивительно длинные пальцы — давно такими стали?       Рин смотрит на мужскую ладонь, которая в разы больше, чем её собственная, и мысли о тревоге стремительно покидают голову. Почему она замечает это сейчас? Почему рост Какаши вдруг бросается в глаза? А руки почему кажутся подозрительно привлекательными? Как вышло, что она не замечала его длинных пальцев до этого момента?       Нохара не может побороть любопытство и желание сравнить величину, кладя свою ладонь на его. Зачем-то переплетает пальцы. Никто не посмеет заметить, что подобный жест абсолютно неприемлем, потому как принцесса сама вольна определять уместность своих решений.       Какаши, в свою очередь, внимательно наблюдает за ней, ведь со стороны ход её мыслей ему совсем не ясен: хмурые девичьи брови, пристальный взгляд на его руку и робкое прикосновение. Обычно Рин хватает его без особой на то любезности, но сегодня драгоценная госпожа настолько потеряна в мыслях, что теряется и он сам.       — Расскажите мне о своей бессоннице? — решает спросить он, нарушая сосредоточенное изучение его кисти. — Когда это началось?       Вопрос действительно работает и выбивает Рин из непонятного ему гипноза.       — Полагаю, с осенью, — отвечает Нохара, наступая на каждый камень перед ней. — И я бы не сказала, что не хочу спать. В течение дня я периодически прикрываю глаза, чтобы вздремнуть, а сегодня на занятии с Кийоко даже почти уснула.       — Это в вас усталость говорит, госпожа. Засыпать на ходу — не самое здоровое состояние организма. Вы ложитесь поздно, откладывая час, когда вам стоит отойти ко сну, а время пробуждения, к сожалению, остаётся на том же месте. Отсюда усталость, раздражительность, частые смены настроения, неусидчивость и отсутствие терпения.       Рин взглянула на него с удивлением, совсем не ожидая услышать такой богатый на описания список. Вероятно, ощущала она себя всяко лучше, чем выглядела со стороны.       — Неужели я — всё это?       — Вы сами сказали, что едва высидели на занятии с Кийоко.       — А остальное откуда?       Какаши вздыхает и закусывает щёку изнутри. Недосыпы принцессы очевидны каждому, кроме неё самой.       — Я не могу сказать, что вы бодры. Сегодня утром вы не позволили служанкам войти в покои, чтобы они помогли с кимоно, но при этом пожелали, чтобы остался я, — продолжил он ровным, вдумчивым темпом. — Полагаю, вы, госпожа, были раздражены их хлопотами вокруг вас. Однако раздражение быстро сменилось на желание подразнить меня. Остальное вы уже знаете.       Иногда его наблюдательность и льстит, и пугает одновременно. Однако в этот раз Рин почти уверена, что из-за скудного качества сна действительно перестала замечать порядком много.       Служанки и их тонкие голоса, которые кружат вокруг неё резвым вихрем, утомляют настолько, что действительно вызывают одно лишь раздражение. В их головах единственная перспектива — затянуть кимоно потуже и провести по волосам Рин гребнем, чтобы расправить локоны. Для Нохары подобная беготня возле неё, когда она и так на грани нервного раздрая, — ненужная шелуха, словно от фасоли, и лишний повод испытать душевное недомогание.       — Что толку в их стараниях, если у меня нет никакого настроения даже саму себя выносить последнее время? — бурчит себе под нос Рин, спрыгнув с небольшого камня на кладку, но переплетённые руки не дают отойти слишком далеко. — Хм?       — Я ведь могу различить, когда вы действительно не знаете ответа, и, когда нарочно избегаете его, госпожа. Вас что-то мучает, и я не уверен, что могу пон…       — Кошмары, — перебивает его Рин, пожав плечами. — Меня мучают кошмары. И засыпать от этого хочется всё реже и реже.       Рин и сама не знает, зачем сейчас лжёт. Её не терзают угрызения совести, но почему-то правда кажется страшнее, чем такая приторная ложь. Какаши в этом деле достаточно плох, а вот Рин за годы бок о бок с отцом научилась ремеслу отменного вранья даже лучше, чем врачеванию. Если рассматривать количество лжи в соответствии с временем года, то превалирующая часть придётся именно на осень. Самый лукавый сезон.       — Неужели дело только в них? — очередной вопрос заставляет её напрячься. — Вы не спите, потому что боитесь кошмаров, которые приходят во снах?       Принцесса слишком не выспалась, чтобы решать проблемы разумным способом. К тому же, те, которые её мучают, не решить и подавно.       Ведь ей двадцать пять.       А на пороге осень.       И не только она.       — Собственно, можно эту дурость и так назвать, — отмахивается Нохара, ныряя за стену из журчащего потока воды.       За водопадом, что находится в самой отдалённой части дворца, прямо за садами фудзи, есть довольно просторное местечко, где в жаркую погоду особенно знойного лета можно укрыться от испепеляющего солнца. Крохотные брызги, что долетают до кожи, охлаждают покров и позволяют дышать настолько свободно, насколько позволила бы, скажем, ранняя весна.       Рин раскрыла это место ещё в глубоком детстве, когда искала укрытие от Кийоко и её порой удушающей заботы. Вскоре, после появления Какаши во дворце, место стало общим. Таким и остаётся по сей день.       Какаши снимает с себя тёмно-зелёное хаори и кидает его на землю перед тем, как Рин садится и упирается головой в скалу позади с глухим, слабым ударом. Тяжело вздыхает и, кажется, впервые за день полностью расслабляется. За водой не видно статуса: он размывается, как чернильная каллиграфия на пергаменте.       — Сегодня сливаемся со скалой и пытаемся побороть кошмары, которые не дают спать? — усмехается он и присаживается рядом.       Она снова обращает внимание на кисти его больших, мужских рук: худые, длинные пальцы с аккуратной ногтевой пластиной; тонкие венки под кожей, особенно выделяющиеся в послеобеденном освещении, которое рассеивается за стеной из воды; редкие зазубрины шрамов и россыпь родинок.       Да, у пса породы Хатаке особенно очаровательные лапы, целостность которых ему удалось сохранить за годы беспечной службы на правителя.       А у его медика голова кругом.       — Есть идеи?       — Идей нет, но имеется красивая аналогия, которую я слышал в деревне.       — Мне теперь любопытно. — Он протягивает ноги вперёд, позволяя ей лечь на них, и любуется, пока принцесса пытается найти удобное положение. — Расскажешь, Каши?       — Отчего нет? Представьте для начала грача. — Нохара сводит брови к переносице от внезапного поворота его речи, но сознание быстро рисует образ смоляной птицы. — Отец любил говорить, что всякий кошмар, даже самый ужасный, словно чёрный грач на сухой ветке. Он умён, безусловно, надоедлив и порядком хитёр, — склоняется над ней Хатаке, запуская пальцы в волосы принцессы, и бережно проводит большим пальцем по виску. — Но по своей природе остаётся примитивной птицей, которую можно отогнать одним взмахом руки. Грач лишь делано храбрится, госпожа. Тот, у кого есть сознание, всегда сильнее.       В его прикосновениях легко потеряться. Подушечки пальцев — словно электрические разряды, которые щекочут шею, когда зимой её волосы соприкасаются с тканью кимоно. Может, она сходит с ума? Медленно, мучительно, приторно сладко. Если и терять рассудок, то только с таким послевкусием на языке и коже.       Кийоко, стало быть, точно заметила бы, что у Рин с головой дурно. Значит, пока дело не совсем худо.       Всегда до безобразия нежный и мягкий — относится даже трепетнее, чем родной отец. Забота Какаши ненавязчивая и освежающая — единственная такая в своём роде.       Ощущение, будто ты всегда сыт, но почему-то хочешь большего.       Рин не раз задавалась вопросом, где он берёт всю эту неиссякаемую нежность, которой одаривает её каждый день. В моменты усталости после миссий и сильных ранений Какаши никогда не забывает сохранять ту же чуткость и учтивость, которыми полон в обычные дни, и это искренне поражает. Один недосып — и Рин валится с ног, не забывая ворчать себе под нос всякую дурность. А он с разорванным когда-то глазом сидел и улыбался ей, поглаживая тыльную сторону руки.       Удивительно стойкий пёс.       Её пальцы играют с прядью пепельных волос, что свисает с его лба, а затем аккуратно поддевают края маски, опуская к шее. Открывается вид на милую сердцу родинку и бледные губы, которые растянуты в сладкой, сводящей скулы улыбке.       — И это работает, Каши? Способ с грачом.       — Совсем нет, госпожа. Я же сказал, это просто красивая аналогия. Красивая, но совершенно бесполезная.       Рин слегка кивает и почему-то именно сейчас впервые замечает татуировку, которую раньше не видела то ли из-за своей невнимательности, то ли из-за того, что Какаши редко представал перед ней с оголёнными плечами.       — Давно она у тебя? — интересуется Нохара, указывая на символ. — Ни разу не замечала.       Какаши ведёт локтём в сторону, взглянув на татуировку, и пожимает плечами.       — С пятнадцати лет, госпожа.       — С пятнадцати? — её тон выходит явно более оживлённым и удивлённым, чем предполагалось изначально, а сама Рин поднимается с его ног, чтобы изучить открытие поближе. — То есть уже двенадцать лет? Как так вышло, что я не заметила?       — Я не особо хвалился.       Пальцы проводят по символу страны Огня, ощущая фактурное покрытие, которое явно образовалось от воздействия на кожу чего-то острого и травмирующего.       — Как же это наносили? Не говори, что с помощью бамбука.       — Как и любые другие подобные рисунки, — спокойно отвечает он. — Кожу натягивают и быстрыми движениями наносят символ. Классический способ.       Как медик, Рин знает, что для татуировки используются бамбуковые палочки Тебори, которые имеют пучки маленьких игл на конце, но почему-то всё равно удивлена наличию такого у Какаши. Символ страны Огня, который по приказу Цутому-даймё носят все шиноби при дворце, наносят точечно, при помощи резких и стремительных движений, вводя чернила из экстракта растений и сажи прямо под кожу. Малоприятная, болезненная процедура.       И если факт наличия такой практики во дворце не является для неё открытием, то факт того, что это в своё время пришлось выдержать пятнадцатилетнему Какаши, — неприятное и зудящее удивление. Кажется, даже под кожей её собственного плеча, которое не травмировано заточенными иглами, в узел собирается фантомная боль.       — Это всего лишь татуировка, госпожа, — мягко говорит Хатаке, накрывая её руку своей. — Она старая. К тому же, такие отличительные знаки есть у большинства. Некоторые формирования носят печать, которую располагают с обратной стороны языка, что запрещает им не только разглашать данные об отряде, но и даже упоминать непосредственных командиров.       — Мне нет никакого дело до вариаций варварства. Пусть хоть все органы себе печатями обклеят и молчат вовек. Меня твоя кожа волнует, — хмурится Рин, накрывая символ ладонью. — Знаешь, будь я на твоём месте тогда, то обязательно заплакала бы.       — Я бы ни за что не позволил делать вам такое болезненное тату. Да и зачем оно вам, госпожа?       — Чтобы быть более устрашающей, — пожимает плечами Рин, пытаясь вызвать у него улыбку. — Или чтобы стать похожей на тебя.       — Есть множество других способов быть похожей на меня. Например, читать главы быстрее и не заглядывать в конец книги.       — Дурак, — улыбается Нохара, вновь опираясь о прохладную скалу спиной. — Снова дразнишься. Лучше почитай мне. Я не вспомню и строчки с прошлой ночи.       — Разумеется, госпожа.       Сменив позиции, он аккуратно кладёт голову на её ноги, и тянется к книге. Хатаке знает, что Рин солгала сегодня. Знает, что кошмары — лишь способ скрыть реальную причину её беспокойств, но, на самом деле, это не имеет значения. Не сейчас. Он прекрасно помнит, что значит осень во дворце Цутому-даймё, и традиции такого высокого по рангу клана для него не в новинку.       Грач на её ветке — нем и облезл. Немощная, глупая птица перед предстоящими событиями осени меркнет в своей кошмарности. Кажется, в окне Рин видит не саму птицу, а её мутную, густую тень. Так где настоящий грач?       Какаши не вспомнит, когда последний раз засыпал со спокойной душой и без мыслей о принцессе, что вынуждена бродить по покоям без надежды на отдых. Он привил себе ту же бессонницу, которой страдает Рин, и не видит выхода из сложившейся ситуации. Его грач умён и проворен, а ещё до безобразия криклив в своих желаниях нарушить сон Какаши.       Сейчас, когда её пальцы с привычной только ей нежностью, которой он не знал ни от кого более, водят по коже головы и утопают в пепельных волосах, буквы перед его глазами размываются. Строчка теряется за очередной такой, и имена расплываются прямо на страницах с вкраплениями. Он засыпает, потому как обычно не позволяет себе сомкнуть глаза даже на минуту, пока ей нужна его компания.       Подумать только: они оба страдают бессонницей и порядком давно, а их грачи — одна целая птица.       Ведь осень уже вступила в полноправие над дворцом в горах, а это значит, что уже завтра Цутому-даймё будет ожидать принцессу на такой неприятный для неё разговор о традициях лилового клана.