О значении клана

      А вы представили грача?       После разговора в садах сознание принцессы не раз накинуло образы смоляной, назойливой птицы, которая повадилась скакать по веткам и будоражить сон.       Представьте же, что грач всё-таки умён, а не примитивен, как полагает Какаши. Что тогда?       В таком случае он точно знает, на какую ветку нужно приземлить жилистые лапы с тремя острыми когтями, чтобы густая тень хорошо отпечаталась в окне Рин. Знает, с какой громкостью кричать, чтобы эхо дошло до обоих окон. Знает, каким образом мучать и выклёвывать спокойствие благородных господ. Как бороться с такой разумной птицей?       И если настоящий кошмар сидит на ветке у окна Какаши, то тут же возникает другой вопрос. Как прогнать тень?       Причины бессонницы Рин реальны и осязаемы, а грач — лишь их фантомная оболочка и попытка сознания выдумать аналогию тому, что по кошмарности не уступает ничему.       Получается, что теория действительно бесполезна. Красива, но бесполезна.       Рин проводит очередную половину ночи без положенного ей отдыха, но в этот раз обычно сдвинутые с места предметы собрали чуть больше пыли, чем до этого, потому как принцесса решает не бродить по комнате. Остаётся стоять у окна, наблюдая за утонувшим в ночном свете деревом. В такой дремучей темноте совсем не увидеть того, кто прячет смоляные перья.       Голова пульсирует от повторяющихся спазмов из-за хронического недосыпа. Свалиться на колени, умоляя тревогу отпустить из плена, или продолжать выискивать грача, чтобы смахнуть с ветки? Кошмары так физически реальны, что вот-вот она увидит уголок растянутой ухмылки нового такого кошмара: в фальшивом поклоне с деланным благородством, лаврами и боевыми заслугами.       Лиловое кимоно летит на пол, а женское тело соприкасается с татами в желании пропустить сквозь себя прохладу простыней.       Но густая тень птицы очень настойчива и теперь давит на грудь, проткнув когтями нежную плоть. Холодный пот по лбу, онемевшие кончики пальцев и стиснутые зубы, а она одна в покоях, словно застывшая в отцовском янтаре.

***

      Какаши захлопывает книгу, которую прочитал в третий раз, но снова не увидел ничего нового. Глаза наполнены колючим песком с горизонтов далёкой, раскалённой Суны.       Бесконечные дюны и шелест песчинок, которые разносит горячий ветер. Шиноби в бежевых одеяниях и масках, что спасают слизистую от бурь, которые не щадят ни затерявшееся по пути домой дитя, ни одинокого путника, ни сынов и дочерей пустыни.       Всякий раз, когда Какаши волею миссий бывал в районах деревни Скрытого Песка, он проводил чёткие аналогии с домом. Не с бывшей деревней, скрытой в листве, совсем нет, а с дворцом в горах. Свежую прохладу и шум водопада он ни за что не променял бы на подобные широты, где любое растение и цветок, — непозволительная роскошь и блажь природы.       Босые ноги опускаются на холодный пол, и нервные окончания пускают по телу приятные ощущения. Однако сна ни в одном глазу, а Хатаке вынужден ёрзать на татами, чтобы найти удобную позу. В этом нет никакого смысла, как и в птичьей аналогии.       Он не уснёт, пока не уснёт она.       Какаши смог бы простить себе отсутствие бодрости в обычный день, ведь на фоне Рин он всяко активнее, но с раннего утра тренировка с сенсеем.       Он давно вышел из роли ученика и стал отвечать за высокоранговые миссии, но его мастер решил помогать поддерживать форму Хатаке.       Не то чтобы Какаши нуждался в менторстве. С момента получения первой миссии напрямую от Цутому-даймё в далёкие края дюн Суны уроки закончились. Дальше был опыт. Хатаке учил себя сам — на боевых шрамах и принятых наспех решениях. Однако на первую тренировку вне занятий сенсей пришел опять.       Мастер был третьим человеком во дворце, которого Какаши посчастливилось встретить после даймё и Рин. В свою первую ночь Хатаке совсем не спал. Несмотря на тишину его покоев и достаточно спокойную атмосферу вокруг, расслабляться не представлялось возможным. Всё изменилось так резко, что, кажется, какое-то время он ещё чувствовал тепло отцовских рук на плечах, но холодный пол отрезвлял сознание в ту же секунду, не позволяя рефлексировать.       Он отчётливо помнил утро, когда незнакомый ему мужчина появился в проёме раздвижных дверей и свысока посмотрел на него. Взгляд его был более строгим, чем у Цутому-даймё, но тембр голоса и тон совсем не подходили под серьёзное выражение лица.       Какаши к тому моменту ещё не успел обзавестись сенсеем в бывшей родной деревне, а поэтому сравнивать было особо не с чем. Перед ним стоял высокий, статный человек, который, к удивлению Какаши, был достаточно худого телосложения, что скромно скрывалось за тёмно-зелёным кимоно с серой оборкой по краям. Широкие плечи и достаточно величественный стан говорили о крепости мужчины перед ним, который, судя по всему, мог переносить все тягости здешнего горного климата и суровую жизнь шиноби при таком важном месте.       Когда незнакомый мужчина стянул перчатку с одной руки, чтобы протянуть её Какаши в знак приветствия, он не мог не заметить длинные, бледные пальцы, которые почти не были покрыты мозолями и зазубринами шрамов. Достаточно аристократичная бледность кожи кистей, в отличие от лица, которое было явно на оттенок смуглее. Очевидно, перчатки господин снимал не так часто, а потому солнце не опалило нежную кожу так же сильно, как на открытых участках.       Его взгляд говорил мало о чём. В целом, человек перед Хатаке оставлял слишком много для воображения и слишком мало для анализа. Не обременённый эмоциями, мужчина всем своим видом показывал Какаши так ценимый им профессионализм и нежелание размениваться на лишние слова. Походка господина была ленивая и почти небрежная, но, однако же, абсолютно беззвучная. То ли подошва обуви совсем не издавала звуков, то ли годы в формировании даймё Страны Огня научили избавлять себя от излишнего шума.       Его учителя, как выяснилось при знакомстве, зовут Мураока Шигеру — шиноби при дворце Цутому-даймё и сенсей. Что называется — эдакий служила аристократии на привязи у правителя. Шигеру-сенсей был человеком простым и не шибко глубоким: не интересовался предметами искусства и хрупкими душевными нитями, с хорошо скрываемым презрением относился к аристократии в лице кугэ и редко вовлекал себя в разговоры о чём-то помимо работы. Действительно, от аристократии в достопочтенном господине Мураока были разве что пальцы, да и те тот прятал под перчатками.       Однако он был и остаётся верен Цутому-даймё, находясь с ним на достаточно короткой ноге. Военный дом Нохара возглавляет именно сенсей, время от времени преклоняя колено перед непосредственным высшим голосом в лице Цутому-самы. Какаши он учил ровно тому же ремеслу.       Не преклонению колена, а стойкости и полезным навыкам боя; умению сковывать эмоции и спускать их с поводка, когда позволяют обстоятельства; видам оружия и стали, из которой их создают; хладнокровию и работе с мечами.       Но больше всего Какаши любил рассказы сенсея про искусство меча.       Из-за клановых междоусобиц, когда централизованная власть государства ослабла, а ветвь правления перешла к феодалам, внешний вид традиционного оружия немного стабилизировался. Сражались в основном верхом, что значительно влияло на тип и вес оружия. Благодаря сечению классического клинка — синоги-дзукури — он приобрёл завидную прочность и лёгкость. Последующие периоды истории изменили мечи.       Рисунки на поверхности стали, которые Какаши считал поистине элегантными в своём исполнении, сменились на более грубоватые тёдзи, что служили своеобразной защитой от трещин при ударах.       Шигеру-сенсей был любителем длинных тонких клинков, которые носил за спиной, но бывало, что меч висел на поясе лезвием вниз в компании с кинжалом. А когда Какаши достиг более осознанного возраста для ношения подобных вещей, господин Мураока преподнёс ему его первый меч, который ковали в одной из лучших кузнечных школ Страны Огня по приказу Цутому-даймё: элегантный узор, удобная рукоять, идеальный баланс, острейшее ребро и подпись мастера с датой на хвостовике клинка. По мере изнашивания клинок укорачивали до длины катаны и снова наносили подпись, сохраняя уважение к кузнецу.       Какаши ценил отношение, которое по какой-то счастливой случайности заслужил во дворце. Шигеру-сенсей хоть и был учителем строгим, но заметно смягчался наедине с Хатаке, проверяя его конечности на ссадины и порезы. Нельзя было не заметить трепет прикосновения с почти отцовской заботой, ради которого Шигеру снимал с рук приросшие к коже перчатки.       Некогда небрежный и молчаливый мастер заботился о Какаши с первого дня, в тайне удостоверяясь об успешном возвращении Хатаке с миссий, когда пришло время отпускать в свободное плавание. Какаши знал, что сенсей заботится, но никогда не стал бы показывать это мастеру в попытке смутить. Благосклонное отношение господина Мураока заслужить было трудно, если учесть его особую любовь к брюзжанию и томным вздохам вместо полноценных ответов.       Единственный человек, с которым Шигеру-сенсей не стал бы пререкаться, была, как ни странно, госпожа Кийоко Кано. Во-первых, она достаточно уважаемая женщина-медик во дворце, которая и излечить больной глаз способна, и выбить его обратно вполне может, а во-вторых…       Собственно, первой причины было вполне достаточно.       Какаши лишь на мгновение задерживает взгляд на стволе дерева поодаль, когда острая сталь проносится над головой, срубая тонкий светлый волос с головы. Он смотрит на кинжал, который воткнут в кору, и со скрежетом достаёт его, покручивая в руке.       — Да ты спишь на ходу, — с явным укором в голосе замечает Шигеру-сенсей, склонив голову чуть вбок.       От мастера весьма сложно скрыть неважную реакцию и потерю скорости, а Какаши смежает веки, мысленно ругая себя за то, что так нелепо прокололся.       — С этим последнее время не очень складывается, — с хрипотцой в голосе отвечает Какаши, повернув кинжал рукоятью в сторону учителя. — Я в порядке.       — Ещё миллиметр — и я пробил бы твою голову остриём. Не совсем завидная участь из-за простого недосыпа.       Какаши выдыхает с напряжением в горле, намеренно избегая взгляда пытливого мастера. В реальности же глаза хочется закрыть настолько сильно, что невозможно сосредоточиться ни на чём ином.       — Я в порядке.       Зрение на секунду теряет фокусировку, когда широкая ладонь в перчатке глухо шлёпает Какаши по лбу, заставив его запрокинуть голову на пару сантиметров назад.       — Реакция в полной просадке. Попытки солгать не засчитаны. Сядь.       Какаши потирает глаза пальцами, будто старается стереть песок со склеры, но сенсей прав. Тренировки бесполезны, когда их субъект настолько нелеп, что пропускает простой шлепок по лбу.       — Сядь, — повторяет Шигеру, присев на землю, а макушка его тут же упирается в ствол дерева. — На следующую миссию не выпущу, пока не вернёшь внимание к оружию и скорость реакции.       — Сенсей…       — Без обсуждений, — тут же прерывает его Шигеру, взмахнув рукой в перчатке. — Принцесса не простит мне потерянную с твоих плеч голову или пробитое лёгкое. А пользы от тебя сейчас, как от моих старых дзори. Если увидишь бегающий по дворцу соломенный шлёпанец, то знай, что он наконец обратился в цукумогами и убежал.       Какаши издаёт приглушённый смешок на шутливое замечание мастера, но знает, что в его шутках концентрация юмора всегда щедро разбавлена правдой.       Господин Мураока хоть и является по природе своей достаточно серьёзным, но всё равно, к удивлению Какаши, принимает на веру подобные детские сказки и мифы. Получается, его можно назвать человеком скорее суеверным.       Помнится, по юности, когда Хатаке только начинал свой путь во дворце, в его покоях порвалась сёдзи. Перегородка из рисовой бумаги совсем, стало быть, прохудилась, и прямо в верхнем её углу образовалось небольшое отверстие.       Оно не приносило Какаши никакого неудобства, но однажды дыру в сёдзи заметил сенсей. Он долго смотрел на брешь своим традиционным сосредоточенным взглядом, а затем сказал Какаши, что отверстие нужно немедленно залатать, иначе не будет спасения от мокумокурен. А кто хочет проснуться от того, что на него уставлены сотня осуждающих глаз?       Тем же днём сёдзи было заделано.       Почему-то спросить у самого сенсея про незнакомое слово Какаши постеснялся, поэтому при первом удобном случае спросил об этом у госпожи Кийоко. Та поведала, что мокумокурен — это цукумогами, которые живут в рваных сёдзи и обретают обличье множества глаз. Иногда могут жить и в старом татами тоже, забирая глаза нерадивого хозяина себе.       Или вот ещё случай.       Каждый раз, когда их формирование возвращалось с миссии обратно во дворец, они обходили по определённой дороге, которую мастер Шигеру проложил для походов домой, чтобы уберечь себя от горной старухи Ямаубы.       Какаши не верит в подобные вещи. Только в Шинигами. Обязательно в облике женщины, которая встречает тебя каждый раз, когда кто-то отдаёт ей свою жизнь.       — Цутому-сама упоминал про миссию в Страну Ветра в скором времени. Нужно будет доставить янтарный конверт в Суну.       — Знаю, — хрипло отвечает Шигеру, покручивая в руках кинжалом. — Удивительно, что он не отправил письмо с первым днём осени. Они всегда наседают на корреспонденцию, как только сентябрь наступает.       Сенсей переводит взгляд на Какаши, разглядывая уставший профиль, и кивает, словно с чем-то соглашаясь.       — Надо тебе выспаться, — звучит хриплое, будто окончательное.       Какаши поглядывает на мастера, пытаясь понять причину такого сухого вывода. Обычно господин Мураока не так скуп на саркастичные конструкции и витиеватые фразы, но сегодня почти жаден до слов.       Взгляд Какаши не остаётся незамеченным, и Шигеру, будто чувствуя это затылком, поворачивается вновь.       — Ты знаешь, какая осень сумбурная. Сейчас начнутся приготовления дворца и двора. Дойдёт вплоть до того, что каждый листик будут вручную собирать с кладки. На столе Цутому-самы уже горы и горы конвертов, а он сам погряз в пергаменте. Но, — Шигеру прищуривается, снова кивая головой в знак согласия с самим собой, — у тебя, очевидно, другие способы распознать надвигающийся хаос.       Какаши в ответ может только промолчать. От эмоционально ограниченного сенсея вряд ли скрыть беспорядок в голове и грача на ветке.       Хотелось ли Хатаке уходить на ближайшую миссию в Суну, когда на носу такое громадное и стрессовое событие для его принцессы? Очевидно, подобным желанием он не может похвастаться.       Почему грач сидит именно на его ветке? Откуда взяться вдруг внезапным кошмарам?       — Она совсем перестала спать, — тихо говорит Какаши, будто больше самому себе, чем сенсею.       Шигеру в ответ долго молчит, а затем кивает в третий раз.       — Не мудрено.       — Кийоко говорит, что это неизбежно. Но ведь эта осень отличается, верно, сенсей?       — Для меня все осени одинаковые. В моей перспективе меняется мало что, но есть те, кого изменения грядущие непременно затронут. И ты к этим людям невероятно близок. Полагаю, волнения Рин были вполне ожидаемы, — проговаривает Шигеру, с привычным возрасту кряхтением поднимаясь с земли. — Из года в год всё одно и то же.       — Не в этот раз, — тихо замечает Какаши, поднимая глаза к небу.       Над горами небо всегда такое чистое, будто облака специально обходят эту часть стороной либо же цепляются за острые вершины гор, разрываясь на волокна. В бывшей родной деревне он зачастую не видел звёзд, а здесь каждую ночь он к ним много ближе.       В резко оборванном детстве в деревне Скрытого Листа не было места высоким традициям дворца и странным обычаям. Там были только поля, отец и вечера на крыльце.       Сенсей верит, что старые вещи имеют привычку обретать душу и острые клыки, превращаясь в ёкаев. Вот бы старые традиции тоже обратились в цукумогами, как дырявое сёдзи или испещрённые потёртостями дзори. Тогда они отрастили бы ноги с костлявыми коленками, зубья по несколько сантиметров в длину и широкие глаза с узкими, одичалыми зрачками, принявшись бегать по дворцу. От этого Какаши смог бы уберечь свою принцессу, но от обычаев лилового клана никак не получится, сколь не хотел бы он положить конец её страхам.       Как давно боялся сам Хатаке?       Семь лет назад, дворец даймё Страны огня.       — Ты чего здесь?       Голос Рин выбил Какаши из мыслей, когда она нарушила тишину садов. Он сидел здесь не так часто, как думается, но иногда, после длительных тренировок с Шигеру сенсеем, когда мышцы зудели от частой и быстрой смены клинков, сады сами по себе появлялись на уме: погрязшие в ленивом свете фонарей, огонь в которых неумело плясал из-за слабого ветра. Фудзи и их длинные кисти цветов, подсвеченные мягким золотистым светом, свисали с арок и беседок, словно застывшие капли лилового шёлка. Лунный свет, пробиваясь сквозь густую листву, добавлял саду лёгкий серебристый оттенок, а аромат цветов, смешанный с прохладой ночи, был сладким и почему-то настолько густым, словно бобовая паста.       — Разве вы не должны спать, госпожа? По-моему, я покинул ваши покои несколько часов назад с пожеланием сладких снов.       — Ну, да, к слову, об этом, — протянула Рин, делая размашистые шаги по каменной кладке. — Ты ведь знаешь мои традиции.       Её голос звучал где-то на задворках гудящего сознания.       Иногда он чувствовал себя выброшенным за ненадобностью щенком. Животина не пригодилась, и хозяин счёл её недостойной слова. За шкирку и прочь из дома. А чем щенок не угодил? Неужели был недостаточно покладист?       Может, не заслужил любви? Родился с дефектом, а потому и вынужден быть оставленным.       Какаши повернул голову в сторону Рин, которая, к его удивлению, теперь молчала.       — Вы опять нарушаете правила, госпожа, — устало улыбнулся он, окинув взглядом наспех затянутое кимоно и убранные за уши длинные волосы принцессы.       — Велика проблема. Я так уже лет четырнадцать делаю и ничего.       — Цутому-сама будет недоволен, если узнает.       — А он узнает? — хитрая девичья ухмылка не оставила ему никаких шансов.       О какой стойкости идёт речь, когда она позволяет себе улыбаться ему так… так по-своему.       Какаши покачал головой, поднимая над собой образный флаг о безоговорочной капитуляции его ничтожно маленького государства. Перед её державой ему не устоять. Снова отвернулся, переводя взгляд на грозди фудзи, что светились под фонарями.       — Испытываете моё доверие и играете на нём, как угодно душе. А я поддаюсь и не знаю, как сопротивляться.       — Не сопротивляйся, значит, — Рин пожала плечами, уже протягиваясь к ветке фудзи-но-ханы, чтобы сорвать, но необычный, почти непривычный вопрос потревожил уши.       — Тебе бывает страшно?       Она впервые услышала неформальное обращение от него, что на секунду выбило из-под ног землю и привело в немой восторг, но суть вопроса не дала улыбке прорваться наружу.       Его голос звучал так тихо, будто ему было стыдно спрашивать такое даже у самого себя, а Рин могла заметить, как кончики его ушей загорелись пунцовым. Уши — практически единственное место, по которому Нохара могла определять эмоцию Какаши.       Она молчала. Слишком долго, на её вкус. Потому как была растеряна настолько, что мысли путались в сознании, не зная, какую именно положить на язык.       — Ну, разумеется, Каши, — прозвучало такое же тихое, будто украдкой. — А тебе?       — Иногда.       Рин опустила глаза, смотря куда-то вниз на каменную кладку, а затем снова обратила внимание на его спину.       — А когда именно?       — Всегда.       Всегда.       От подобного признания у него, скорее всего, горели губы. Искусанные в кровь до такой степени, что больно улыбнуться. Уснёшь и проснёшься с кровавой трещиной.       Сады вдруг стали такими тесными. Настолько тесными, что единственным правильным решением было прижаться к нему покрепче, чтобы забрать эти страхи. Может, тогда Рин обрела эту непереносимость его боли, которая ощущалась где-то на физическом уровне?       Он вздрогнул, инстинктивно выпрямляя спину, когда её плечо мазнуло по хребту. Тепло её тела сочилось даже сквозь плотное лиловое кимоно, а его уши загорелись так, словно на хрящах появятся ожоги.       Она присела позади, донельзя аккуратно и беззвучно, обвив хрупкой рукой его торс, а другую закинула на плечо, пошевелив пальцами в пригласительном жесте. Он чувствовал её дыхание, опаляющее кожу сквозь одежду, и прижатую к спине щеку. Затем мазки кончика носа по изгибу его шеи, отчего по коже поползли мурашки, и мерное сердцебиение.       Его рука сама по себе скользнула под её, чувствуя крепкий импульс. Рин сжала его кисть в своей и прижалась так крепко, заставив мышцы сначала дёрнуться в спазме, а затем полноценно расслабиться.       — Я боюсь много чего, знаешь, — промурчала Рин в его спину. — Я боюсь то большое дерево у пруда, потому что мне кажется, что однажды оно упадёт прямо на меня или на кого-нибудь во дворце. Боюсь заходить в озеро, потому что песок под ногами не внушает доверия. А больше всего на свете испытываю ужас, знаешь, перед чем? — Какаши повёл головой на вопрос, а она издала беззвучную усмешку. — Перед стрекозами. В них меня пугает абсолютно всё, и, к моему несчастью, у воды их всегда предательски много. И они куда более бесстрашные, чем я. Я многого боюсь. Но с тобой любой страх кажется безобидным. Даже самая большая стрекоза.              Однако же ныне страху в его жизни места нет. Не было, по крайней мере. В конкретный момент кинжал так угрожающе вертится в руках мастера, что Какаши решает отвлечь его и продолжить такую редкую часть их совместного времени, как беседа.       — Вы уже знаете, какие кланы обещают прибыть во дворец, сенсей?       Шигеру разводит руками в неопределённой манере.       — Точного списка Цутому-сама пока не давал. Вероятно, не все кланы подтвердили участие из-за несоблюдения условий.       — Но некоторые вы знаете наверняка?       — Ну, — протягивает Мураока, играя бровями, будто пытается вспомнить. — Я знаю, что кланы Хьюга и Акимичи точно будут присутствовать. Нара и Сарутоби пока под большим вопросом. А вот из новичков — Учихи.       Какаши замечает, что имя последнего клана мастер словно выплёвывает с ноткой какого-то презрения. Не сказать, что сенсей — человек шибко доброжелательный и учтивый, но реакция поистине выходит любопытная.       — А Сенджу?       — Вне осенней гонки.       А вот это удивительно. Учихи попали в ряды посетителей, а первый, по мнению Хатаке, клан в плане влияния на политику деревни сошёл с дистанции. И это при том, что клановые распри были как раз на пике своего накала.       — Отчего же так? Ведь этот год куда важнее, чем предыдущие. Неужели Хокаге деревни решил пропустить мероприятие в этот раз?       — Клан не соответствует условиям, — сразу же отвечает Шигеру, откинув все последующие вопросы. — У Сенжду отсутствует наследник.

***

      На столе Цутому-даймё с началом осени действительно происходил хаос.       Для каждой делегации из кланов, которые должны были посетить дворец, нужно было отправить письменное подтверждение о соблюдении условий и официальное приглашение. Для этого использовались исключительно янтарные конверты.       Цутому Нохара можно было назвать человеком организованным и скорее педантичным, но эти качества куда-то испарялись по пришествию подобных мероприятий. Подготовку ко всему он предпочитал больше контролировать, делегируя обязанности наиболее приближенным лицам.       Шигеру занимался обеспечением безопасности, соблюдением условий участников и остальными организационными вопросами мероприятия. Кийоко же брала на себя внешний вид дворца, благоустройство садов и чистоту каждого закоулка.       До определённого времени Цутому-даймё занимался исключительно дочерью, и этой ответственности хватало на весь период. Однако в какой-то момент получилось и эту малоприятную процессию передать другому: Какаши отлично справлялся, потому как ему Рин желала доставлять как можно меньше проблем. Что же, тем лучше.       С таким распределением забот великому правителю Страны Огня наконец хватило времени, чтобы заняться делом куда более желанным, а именно — работой с пергаментом и составлением писем. Но, однако же, даже здесь каким-то образом получилось зарыться в волокиту по горло. Вероятно, организационные навыки даймё всё же оставляли желать лучшего и требовали тщательной огранки.       С детства Какаши запомнил Цутому-саму, как человека достаточно взвешенного и мудрого. В первую их встречу он не смог разглядеть в таинственном мужчине правителя, но со временем образ даймё плотно сросся с человеком перед ним.       Какаши, к удивлению, не так часто пересекался с господином Нохарой. Его редко можно было встретить в стенах дворца, блуждающего меж стен с рисовыми вставками и произведениями искусства известных кугэ, и почти невозможно было наблюдать где-то в садах в процессе обхода владений. Большую часть своего ценного времени Цутому-даймё проводил в кабинете, наслаждаясь компанией свитков, пергаментов, старых фолиантов и разноцветных конвертов.       Если же рассуждать о том, какой всё-таки человек — скрытный правитель Страны Огня, то Какаши описал бы его, как господина спокойного и великодушного. Какими-то чертами Цутому-сама напоминал ему отца — Сакумо тоже мог смотреть со строгостью и свысока, но за суровым взглядом обычно скрывалось доброе сердце и мягкий нрав.       В такие редкие моменты, когда даймё всё-таки показывал нос за пределы кабинета и приходил на тренировочные поляны, чтобы оглядеть подготовку военного дома Нохара, служилы приветствовали правителя низкими поклонами. Какаши, всегда стоявший исключительно по правую сторону от Шигеру-сенсея, опускал голову в почтении, но чувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение пальцев к волосам, когда даймё проходил мимо.       Тайна знакомства отца с человеком такой знати будоражила голову. Каким таким чудом ребёнка из обычного клана фермеров угораздило попасть во дворец под крыло даймё?       Затем ещё попасть на обучение к военачальнику, про которого он слышал в академи. И делить вечера с самой красивой принцессой, которую он только мог представить.       Почему Цутому-сама вообще решил возиться с тем, с кем не захотел возиться родной отец?       Возможно, ответ на вопрос скрыт в конверте с печатью клана Хатаке, который прожигает ящик стола великого правителя. Только вот загвоздка в том, что письмо осталось без адресата. Породистый щенок сорвал с шеи ошейник и затерялся где-то между честью и долгом.

***

      Это безоблачное утро Цутому-даймё как обычно проводит за столом, составляя пригласительные письма. По правую руку лежит стопка янтарных конвертов, а пальцы медленно водят по пергаменту, наслаждаясь ворсистостью материала. Но, однако же, мечтательное утро в сосредоточении абсолютно кровожадным образом нарушено тяжёлым дыханием Рин, сидящей где-то поодаль возле широкого окна.       Даймё поглядывает на неё исподлобья, дабы удостовериться, что его драгоценная дочь наслаждается природой и умиротворённой атмосферой в той же степени, что и он, но вместо расслабленного взгляда встречает сверлящий во лбу зияющую дыру.       Что же, иногда, когда Какаши отсутствовал на тренировках с Шигеру, Цутому был вынужден делить с ней кабинет, а под осень Рин становилась едва терпима. Тяжёлый разговор прошёл в напряжённой атмосфере, но иного он и не ожидал. Он был осведомлён о проблемах Рин со сном и её променадах в сады, но ничего более с этим делать не желал. Осеннее мероприятие она никогда не встречала с большим воодушевлением, но именно эта осень была иной.       — Ты смотришь на меня так, будто я виноват во всех бедах человечества, — прерывает тишину Цутому-даймё, подпирая висок указательным пальцем.       Рин упрямо отворачивается.       — Ты виноват в моих бедах. Этого для взгляда вполне достаточно.       Находить общий язык с дочерью с каждым годом становится всё труднее, а объяснение одного и того же провоцирует появление мозолей на языке.       — Ты знала, чем это всё закончится, а теперь винишь меня, — с присущим спокойствием отвечает Цутому, продолжив выводить аккуратные иероглифы чернилами. — Осень за осенью мы проходим одно и то же, из года в год, из месяца в месяц. Кланы приезжают во дворец, ты со всеми покладиста и учтива, но как только дело доходит до выбора — всё сразу же меняется в удивительно резкой прогрессии, — он поднимает бровь, ловя её взгляд, а Рин недовольно цокает. — Я, кажется, упоминал, что по исполнению двадцати пяти лет тебе придётся сделать выбор, но ты продолжала беспечно отвергать предложения благородных шиноби из элитных кланов страны. Так в чём возмущение?       — В том, что это покушение на свободу.       — Свободу надо было ценить, покуда она предоставлялась в полной мере. Теперь придётся следовать традициям.       По Рин видно закипающую кровь и от тона отца, и от неминуемой участи, с которой она всё ещё отказывается мириться. За роскошью и возвышенным статусом всегда скрываются странные обычаи, обязывающие подчиняться первой воле клана. Даймё давно смирился с этим в силу возраста, но Рин почему-то продолжала упрямиться.       — Глупые традиции нам чести не сделают. Тебе так точно.       — Дело не в чести, а в уважении клана, — его тон становится жёстче, прежде чем снова смягчается, возвращая самообладание. — Так делали до нас, так будем делать мы и так будут делать после нас.       — Тогда лучше не принадлежать к клану и вовсе, — выплёвывает Рин недовольное и тихое, но он всё равно слышит каждое её шипение в свой адрес.       В этом мало нового.       Цутому устало выдыхает, чувствуя, как расслабляются плечи. Рин умеет привести его мышцы в чувства, заставив извиваться в спазме, словно змея на раскалённой стали.       — Где-то я это уже слышал.       — Ты говоришь, что нужно слепо следовать обычаям клана, но…       — Никто не мешал открыть глаза и следовать им так, как положено, но ты нарочно выбрала слепоту, Рин.       — Что, если среди них не будет достойного человека? — спрашивает она, выпрямив спину.       Цутому поднимает брови в выражении полного отсутствия какого-либо интереса. Будто будь шиноби в тысячу раз благороднее самого праведного человека на свете — она бы его выбрала.       — Об этом нужно было думать раньше. Ты же тянула до последнего момента, а теперь выйдешь за того, кто будет в числе гостей этой осени, — отрезает Цутому, взмахнув широкой ладонью. — Твой возраст — это крайний порог, Рин. Я и так делал много поблажек, но всему есть предел. Двадцать шесть лет ты переступишь в роли жены.       Он видит, как макушка Рин с глухим стуком упирается в деревянный каркас стены, а взгляд падает куда-то за пределы дворца, на вершины острых, скалистых гор. Был слишком груб? Может, излишняя изоляция от социального взаимодействия превратила его в человека, по эмоциональному диапазону напоминающего камень?       Кабинет наполняется густой пеленой, словно так нелюбимая им бобовая паста, и становится трудно дышать так, чтобы это не привлекало внимания. Неужели он ожидал другого?       — Рин-чан, — ласковое, почти трепетное пытается смазать обиду, будто добавляя всего одну несчастную ложку сахара в бочку с водой. — Я тщательно подбираю всех наследников, а Шигеру-сан лично удостоверяется о соответствии клана условиям после того, как я передаю списки ему. В этом году дворец посетят больше кланов, чем в любые предыдущие года, и каждый из них элитный, имеющий влияние на политику скрытой деревни и производственное составляющее. Медики, шиноби, капитаны особых подразделений. Впервые в истории дворец посетят все четыре благородных клана Скрытого Листа одновременно в надежде на один лишь твой взгляд. Среди таких людей не может быть недостойных. Это великое счастье.       — Разве обязательно нужно становиться человеком великого счастья? — спрашивает она голосом молебным, с явной ноткой усталости от вечных баталий и споров. — Мне по душе и обычное.       — А ты, стало быть, думаешь, что дочери даймё и принцессе суждено обычное счастье? Тебе по статусу оно не положено. Есть традиция.       — Так измени её. Ты же даймё.       — С чего мне изменять традиции? Ради чего?       — Готов продать дочь, как кусок мяса, — с презрением выплёвывает Рин.       — Нет уж, ты позволь. Я могу отдать тебя в руки какому-нибудь торговцу, либо несчатному второсортному кузнецу, либо же, скажем, отшельнику, который просто проходил мимо. Они могут быть членами клана, но какая жизнь ждала бы тебя с ними? То ли дело клан Хьюга, — с нескрываемым восхищением проговаривает даймё, пытаясь разжечь в ней интерес. — Их Кеккей Генкай известен на все ближайшие деревни.       — И всю оставшуюся жизнь смотреть в стеклянные глаза их Бьякугана. Поистине захватывающее будущее, — на выдохе произносит Рин, наблюдая, как ветер разносит опавшие цветы фудзи по камню, трубя о наступающей на пятки осени.       Цутому хмурится, ощущая опоздание Какаши на своей шкуре. Обычно Шигеру такой невыносимый педант со страстью к пунктуальности, а в самый нужный момент задерживает мальчишку, приближая душевное недомогание правителя. Аргументы почти подходят к концу, а терпение на исходе. Глаз неприятно дёргается, и ладони потеют. От былого сосредоточения не остаётся и следа.       Оттого голову посещают невысокие мысли. Сына растить было бы куда проще, ведь мальчишки обычно покладистые и податливые, а девчонка упрямится так, что скрипят зубы. Вторить свободой, когда в твоём титуле есть приставка «принцесса» то ли непозволительная роскошь, то ли взращенная глупость.       — Да, он определённо сегодня решил опоздать, — бормочет даймё под нос, барабаня длинными пальцами по столу.       Опаздывать не вовремя — совершенно дурная привычка.       — Ты знаешь наши обычаи, Рин, — подытоживает он, посмотрев на дочь ещё раз. — Знаешь традиции лилового клана. Знаешь, что двадцать пять лет — это возраст, когда ты должна выбрать себе мужа. Это произойдёт в любом из вариантов, поэтому подойди к этому с умом и открытыми глазами. Иначе избранника придётся выбрать мне.       Какое-то время она упорно держит его взгляд, пытаясь вычитать в глазах отца хоть какой-то намёк на понимание, но перед ней даймё. Правитель, который беспрекословно подчиняется лишь одному — ветхому устою. В беседе, очевидно, нет никакого смысла.       Рин поднимается с места с настойчивым желанием покинуть кабинет, оставляя Цутому-даймё с его конвертами наедине. Если стрекозу замуровать в янтаре, то это явно будет против её воли, а вот отец добровольно застыл в нём, не желая видеть ничего, кроме жёлтой пелены вокруг.       Дверь резко закрывается за спиной, а Рин вздрагивает, когда перед собой видит Какаши. Его рука застыла в нескольких сантиметрах от двери, вероятно, готовясь вот-вот постучать, но он не успел. Терпение принцессы закончилось быстрее.       — Я опоздал, — то ли утверждает, то ли спрашивает он, смотря прямо в глаза, а Рин мыслями всё ещё там, в душном кабинете с несгибаемым правителем.       Взгляд падает на лиловый утива в его руках, и легче не становится. Если на официальных приёмах в компании аристократии Рин чувствует себя вполне комфортно и уверенно, то с танцами дело не складывается. Вроде и не шибко пыльное поприще, но пластики тела не хватает для плавных движений и взмахов этим проклятым веером.       — Не до танцев сейчас. Пойдём.       Какаши издаёт удивлённый вздох, когда её миниатюрная рука хватает запястье. В такие моменты он сделан из шёлка, который может лишь послушно развиваться на ветру за хозяйкой. Готовый следовать и повиноваться — приторно сладкое послушание.