Рубеж

— Поговорить надо. Мира снизу вверх смотрит на Илью, замершего у подоконника с сигаретой в руке, напряжённого и хмурого, почти обратившегося в камень, и думает: всего один грёбанный месяц. Один месяц, две недели телом к телу, пачек пятнадцать сигарет, четыре бутылки вина, несколько десятков голых фоток из дома в далёких заснеженных горах — вот, сколько понадобилось едва рождённым, едва образованным им,чтобы этот свежепостроенный дом начал свистеть, шуршать, шататься и скрипеть крышей. — М-может, не надо? — осторожно тянет он и тушит сигарету в пепельнице. На кухне светло. Илюху, как божьего агнца, озаряет со спины светло-жёлтым, и волосы — ладно, половина волос — у него из-за этого похожи на одуванчиковый пух, но Мира знает, что метафора не та и случай тоже не тот: если и вспоминать, то не дурацких ангелов, а хтонь прямиком из лимба, из равнодушного ничего, из пустоты. Кофе в чашке у Миры вкусный. Сигареты ещё не кончились. Фильм он приглядел классный, чтобы лежать и проводить эти коматозные посленовогодние дни как полагается: лёжа, смеясь, периодически трахаясь. Не хочется портить такое утро, не хочется, чтобы гадом оказался Илья с его этим суровым, «взрослым», как он говорит, выражением лица, и Мира продолжает, не давая себя перебить: — Серьёзно, чё там у тебя такое дохуя важное? Давай это хотя бы до тринадцатого подождёт? Я у-уезжать соберусь, и там уже… — Мир. Тон серьёзный, тяжёлый, на небритом лице — ни тени улыбки. Как-то сразу ясно, что отпиздеться и отмахнуться, улизнуть из-под этого разговора не выйдет: он обязательно пройдёт по всему позвоночнику асфальтоукладчиком. Мира бы сплюнул, да некуда и неприлично. Вместо этого с глухим стуком прибивается к стенке под боком и одним махом дохлёбывает кофе из чашки. Дно решительно гремит об стол. — Окей. Что там у тебя? Они меряются взглядами. Один выжидающий, настороженный, смурной, опасающийся, другой — как минимум, Мире хочется в это верить — достаточно возмущённый, недоумевающий и не испуганный. Изобразить такой легко, все эмоции знакомы, но вранье всё равно горчит на языке. Все же и так, без всяких разговоров, всё понимают. — Они согласились. Вдох, выдох. Ещё вдох. Мира пялится бесцельно, комкает штанину в кулаке автоматически. У него всё хорошо: не повышается пульс, не краснеют лицо и шея, не взмётываются брови. Просто не остаётся даже ощущения тела. Одно слово — и всё, как отрезало все нити-нервы, связывающие мозг с мешком из костей и мяса. — Кто они? Н-на что согласились? Илюх, блядь, я м-мысли, вот, твои не читаю, в курсе? Слова ровные и правильные. Точно такие, какими они должны были быть, если бы Мира не знал ни о чём: ни о топе ладдера, ни о миллионе каток в час, ни о том, сколько раз Илья, морщась, смотрел игры Спиритов, сколько раз менял постель на Доту и сколько раз на стримах говорил, что… Боже, блядь, да пусть этого всего просто не существует, а? — Ты, вроде, на дурака не похож, — хрипит Илья, и полуживая надежда на то, что они не будут говорить об этом, делает себе харакири. — Чё щас-то из себя его строишь? В воображении Миры — кровь, кишки, распидорасило. И теперь алые брызги залепляют ему глаза и уши, он ничего не видит, ничего не знает, ничего никому не скажет. — Нихуя. Нет, Илюх, н-нихуя так не прокатит, — на том же запале, напористо, позволяя агрессии плеснуть кислотой на стол отзывается Мира. — Ты хотел сказать? Говори. Вслух. Чтобы всё понятно было, ну? Илья морщится, прячет лицо от его взгляда, а Мира едва ли не взвывает внутри: смотри, смотри на меня, думай, что ты говоришь. А лучше заткнись. Заткнись и не говори мне ничего, даже, сука, не начинай. Этот безмолвный крик остаётся неуслышанным. — Меня берут обратно, — раздельно и плавно начинает Илья. Тяжко сглатывает, будто камни жрёт, а не последними новостями делится, и всё равно договаривает: — Всё, утрясли уже, в общем, и с Димасом, и с Никитой тоже. Они согласились, и я… Седьмого играю уже, Мир. Вот. Так тебя устраивает? Нихуя Миру не устраивает. Это как детский кошмар. Пока ты не обращаешь на него внимания, пока не говоришь о нём вслух — его не существует, его можно не бояться так сильно. А вот если бабайку под твоей кроватью видит кто-то ещё, если тебе тычут в неё пальцем со стороны — пиздец, страх и ужас, невозможность уснуть, тряска, собственная же голова начинает тебя пугать иллюзиями и разгонами, а главное, от этого явления больше никак не отвернуться. На него не закрыть глаза. Естественно, он знал, что так будет. И естественно, Илья, неудовлетворённый мёртвой тишиной, тоже говорит: — Ты же не думал, что я, ну… — А Алана куда? Всё, н-наигрался, теперь голой жопой на улицу? Пиздец, конечно, из тебя друг. И как вообще… — Мира, хуйню не неси, ладно? Какая жопа, какая улица? Мира и сам в курсе, что заговаривается. Но он просто не понимает, что ещё сказать: все диалоги заранее известны, изнутри разъедает тот же яд, который капает с языка, по лёгким и желудку растекается ненависть к… чему-то? Попробуй пойми, к чему именно, но это и не важно: всё в нём сосредотачивается на одной простой мысли — он остаётся за бортом один. Один. Один, один, один. В одиночестве. На обочине. В полнейшей заднице. Сердце почему-то так и не начинает биться хоть немного чаще. Только все конечности трясутся, и в животе становится холодно, как если бы он сжевал пару стаканов льда ради прикола. — Я не знаю, что сказать, — честно сознаётся Мира. Опускает голову, опускает сцепленные руки на стол, опускает взгляд, опускает все ненужные «как же так» и «почему». — П-поздравляю, получается? — Получается, что так. Илья, наивный, очевидным образом решает, что на этом — всё. Что все сложности пройдены. Делает шаг, ещё один навстречу, прислоняется бедром к противоположному краю стола, тянет ладонь, чтобы коснуться Миры, а Мира отдёргивает её в тот же момент. До него доходит, у него получается из всех залежей бессмысленных фраз вытащить главное: — Знаешь, что ещё получается? Что ты м-мне, вот, напиздел, Илюх. Нормально тебе с этим? Или думаешь, я не помню ничего? Мира подрывается, как граната — резко, с брызгами взмахивающих рук и встрепывающихся волос. Вырастает горой, нависает утёсом, сжимает кулаки, пихает Илью в плечо. У него болит там, где была та ночь, где всё было расставлено по своим местам, где удалось найти своё место, где показалось, что жизнь остановится и замрёт, будет такой: с поездками, музеями, стримами и наездами на хату Ильи. Мира думал: может быть, в следующий раз он тоже рванёт с ним в Китай, или они вместе съездят ещё куда-то. Не обязательно прямо съедутся, точно не сейчас, но что-нибудь обязательно… даже не придумают, нет. Будут придумывать достаточно долгое количество времени. А теперь: — Надо валить, значит? К-корабль у тебя, блядь, тонущий был? Чё, Илюх, с-с-стримером не понравилось, опять на стадионы захотелось? Знаешь, что хуйня на самом деле? Эго твоё — п-полная, вот, хуйня, слышишь меня? Мира хочет, чтобы Илья слышал его, но сам не слышит даже себя. Умирает и загибается там, за вскриками и вопросами без цели и смысла, плещет болью, которую бы отдавал и так широким потоком, горной рекой, но не может — вот такая вот глупая правда про человека: чтобы поделиться болью, надо придумать ей платье из слов. — Ты обещал. Ты сказал, что тебе теперь надо. Что тебе больше не рано.А теперь что? У тебя буткемпы будут, а потом игры, потом опять б-буткемпы, и опять игры, и больше нихуя. Что мне-то теперь ты делать предлагаешь?! Голос даёт петуха. Мира, смятённый этой слишком обыденной нелепостью, откашливается, тянется к кружке, вспоминает, что она пустая, и отталкивает её от себя. На Илью не глядит — нечего туда смотреть, всё равно ничего кроме собственной боли не увидит — эгоизм слеп и глух, но зато делает шаг к дверному проёму. — Я ухожу, знаешь. В пизду тебя, в пизду т-твои амбиции ебучие, в пизду… всё вообще, — хрипит он, некрасиво машет рукой, указывая точное направление посыла, и, действительно, бросается в коридор. Бежать. Бежать — единственная правильная стратегия. Ну месяц и месяц, Господи, что там? Разве можно за это время к чему-то прирасти и привязаться? Не надо это всё, пустое — рано или поздно любая такая история закончится хуёво, ну пора же было уже это выучить, правда? И дальше — туда же, в эскапизм и поездки туда-сюда. К Эми. Эми его услышит, Эми его поймёт и, может быть, даже пожалеет — из него же получается для неё отличная гей-подружка. Он убеждает себя, он шагает в коридор, он даже хватается за куртку, сиротливо болтающуюся на крючке у двери, а не в шкафу, как хозяйская, а сам не может ничего поделать с тем, что спина и затылок горят — так тянет, так хочется обернуться и хотя бы проверить, не побежит ли Илья за ним, не захочет ли всё починить? Уходить, надеясь, что тебя вернут, — целое искусство. Мира встряхивает куртку, нервно сбивает с неё прилипшую шерстинку — кошки Ильи вездесущи, зачем-то расправляет воротник, словно это имеет какое-то значение, и всё в нём рвётся и бьётся: в квартире тишина такая, что кажется — он оглох всерьёз. Илья не идёт. Уже рукава начинают шуршать — пора натягивать их на себя, а не комкать, когда воздух разрезается коротким: — Ты дудку свою забыл. Низкая, тяжёлая и ледяная наощупь, эта фраза прибивает к полу. Мира Илью в этот момент ненавидит, без «почти» и «как будто», просто берёт и ненавидит: нельзя быть такой сукой, нельзя замыкаться так легко, нельзя отказываться от… Да Боже, блядь. — Серьёзно? Думаешь, я с-себе новую не куплю? Конечно, он возвращается. Шагает громко, отбивает пятки об пол, чтобы слышал, чтобы знал, что нихуя своего Мира у него не оставит, и ни за чем потом возвращаться, скуля под дверью, не станет. На столе, и правда, оказывается курилка — яркое оранжевое пятно пластика. Мира подступается, тянется ближе, и всё — сзади на плечи наваливается обжигающая чугунная батарея, весь Илья, целиком, со всей своей дурью. — Не уйдёшь же никуда, — жжёт выдох чувствительную точку между лопаток. — Наорался? — Илюх, — взбрыкивает Мира, отпихивает от себя стискивающиеся вокруг руки. — Пошёл нахер, а? С К-камилем так базарить будешь. Отпусти. Завязывается невнятная возня. Илья сдавливает его ладонь больно до искр из глаз, заставляет выронить курилку, Мира выворачивается, наступает на ногу, стряхивает хватку. Они месятся за свободу и право накинуть поводок, как пятилетки в песочнице, Илье приходит в голову набросить предплечье на незащищенное горло — и что-то коротит в башке. Мира дёргает башкой, но не попадает — слишком мелко, чтобы разбить нос, от этого бесится и бьёт снова, вкладывает столько силы, сколько есть, врезается локтем в мягкость тела у рёбер и вырывает захлебывающийся хриплый вскрик. Илья ёбается следом за ним. Перед глазами всё вспыхивает: боль прошивает вывернутое плечо, по щеке бьёт столешница, на которую Мира падает, пытаясь избежать вывиха. — Я тебе сломаю её, будешь выёбываться. Слышишь? — грохочет над ним так, что испугаться можно всерьёз. А потом вдруг этот грохот обращается гладкостью тихой воды, одним именем, одним звуком, который и упрашивает, и уговаривает, и давит: — Мир. Ну чего ты? У Миры трясётся челюсть, горят глаза, покрывается волдырями кожа там, где Илья держит его в этом сраном ментовском заломе. Он дёргается опять, пинает воздух позади себя, добивается того, что его запястье оказывается задрано ещё выше, куда-то совсем к лопаткам, и скрипит: — Отъебись. Просто отъебись? За этой нелепой фразой слышится: не отъёбывайся. Пожалуйста, никогда от меня не отъёбывайся, никуда меня не отпускай. И вот-вот настаёт пора разныться, размазаться девчоночьими соплями, дождаться того, чтобы Илья додумался вызвать дурку — настолько всё вдруг становится похожим на второсортный российский сериал. Как вдруг: — Не веди себя как Мага, ладно? Выстрел в спину. Удар в беззащитный живот. Пощечина на глазах у всех, то самое «ещё рано», брошенное промеж бровей, и то же самое «теперь не рано», улетевшее жгучим завистливым взглядом Камилю в спину. С чем ещё это сравнить? Мира перестаёт дышать, перестаёт шевелиться, обмякает, захлебнувшийся всем, что есть у него внутри, и тут — губы. Теплые, мягкие губы, трогающие загривок. — Ничего такого не случилось. И вообще, ты… прав. Реально прав, Мир, я ещё, ну, всё не сделал, понимаешь? Но это не повод, чтобы тебя так херачило. Дыхание щекочет за ухом. У Миры вытягивается лицо: так сильно он пытается сдержать солёную воду, заволакивающую белки глаз. — Ты же здоровый. У тебя с башкой всё нормально. Тебе не обязательно, ну, прирастать так, чтобы вот… А у нас ничего не изменится. Веришь? Мира не верит, конечно. Он не знает, как по-другому, как быть вместе и не видеть друг друга на регулярной основе, не знать даже точно, когда эта самая регулярная основа случится. Люди живут и так — он в курсе, но это какие-то другие, чужие люди, Мире их никак не понять, у него все рушится перед глазами — и он в шаге от того, чтобы повиснуть у Ильи на груди, лишь бы это так тяжко давшееся «они» не разрушалось. Почти готов стать Магой, шепчущим: «Я же без тебя не смогу». И чтобы не шептать, Мира надрывно, прострельно всхлипывает, прогибаясь в спине. Это стресс и Илюха. Других объяснений быть не может, уж точно не оголтелая отчаянная жажда неодиночества, не потребность принадлежать вот именно этому человеку доводит его до такого состояния. Не требующий другого ответа, Илья дышит на тонкие волоски у самого основания затылка — по телу ползут мурашки, свободной рукой задирает футболку, сжимает бок — тело плавится и подставляется. Мира взбрыкивается ещё раз, ещё и ещё — так сильно, так страшно не хочется, чтобы эта болючая хватка, от которой немеет плечо, разжималась. Пусть будет, пусть даже синяки останутся — это ему как нехер делать, зато сразу понятно, что вот этотчеловек его не отпустит. Почему так не было с Магой? Почему это Мире хотелось хватать ртом воздух и бежать, бежать как можно дальше? Замкнутый круг, дурная бесконечность, Сансара созависимости и поиска тех, кто будет трогать за самые болючие струны внутри души. У Миры для Ильи — неохотный, вырванный, отобранный стон, дрожь, упрямство. Он мешает стаскивать с себя штаны, зажимается, лупит ладонью по столу и трещит деревяшкой в пальцах, чувствуя язык между ягодиц, стискивает в сыплющихся крошкой эмали зубах вскрик, когда со вчерашней ночи податливые и совсем мягкие мышцы расступаются под осторожным давлением. Бросает вызов: давай, докажи ещё, покажи, расскажи, объясни, как сильно я тебе нужен, насколько сильно ты не хочешь меня отпускать. И разламывается на короткий гортанный крик, оказываясь заполненным. Илья наваливается на него, зажимает ладонью рот, вталкивая этот звук обратно. Мира кусает его за пальцы, пытается оставить след поглубже и побольнее, и нарывается на резкий толчок. Хлюпает слюна, бьётся кожа о кожу. Ноги перестают справляться — разъезжаются, и у Миры больше не остаётся выбора: он весь растекается под Ильёй, размягчается, послушно пропускает костяшки глубже и втягивает щёки, забываясь в этом заполненном со всех сторон состоянии. Всё смазывается, всё стирается, всё перестаёт иметь значение. Тело горит и ноет так хорошо, так ярко, так сильно, что только один адреналин, кажется, спасает от осознания последствий, а Мире похуй. Он даже не уверен, что хочет кончить. Пусть всё длится, пусть на спину капают кипяченые капли пота, пусть грубоватые пальцы стискивают зад, пусть спину печёт жаром, и Илья дышит над ним тяжело и вымученно ещё десять, сто, тысячу миллионов лет. Время прозы наступает, но когда — Мире не сказать и не вспомнить. Просто ещё один толчок, от которого край стола впивается в бёдра, просто внутри становится мокро и тепло, просто шершавая ладонь отпускает его запястье, оборачивается вокруг его члена. Два, три сосредоточенных рывка, и он изливается, кончается в муторном, бесконечно долгом, мучительном оргазме. Илья бережно выпрямляет его руку и мнёт пальцы, разгоняя кровь. Вертит плечо, будто Мира — кукла на шарнирах, подхватывает поперёк живота, плюхается на стул, усаживая его, непропорционально огромного, нелепо полураздетого, разобранного на детальки конструктора, к себе на колени, позволяет течь на домашние штаны, обнимает за голову и за плечи. — А теперь веришь? Бегать больше не будешь, как дурак? — льётся Мире на ухо тихим и низким голосом. — Н-не знаю. Не знаю, я… Мне надо подумать. Илья согласно роняет: — Ладно. Они оба знают, каким будет ответ.