Рубеж

Мира не знал, что, оказывается, пиво обладает почти магическим мотивационным действием. Работает надежнее, чем подзатыльники Димы, манит сильнее, чем третья Аега, заставляет подниматься с места резвее, чем потребность курить. Илья просто пишет: «Пошли выпьем пива». А он отбрасывается коротким: «Ок», закрывает на компе одну вкладку, открывает другую, райткликом оформляет билеты до Сербии, пересаживается из компьютерного кресла в автомобильное, из него — в то, что с горизонтальным ремнём безопасности, и приземляется в белградском баре. Сигнальным маяком служат белые-белые волосы. Та из них часть, которая реально белая-белая. Одного взгляда достаточно, чтобы понять про самого себя, что он скучал. Даже не так, правильнее сказать: он скучает. И продолжает скучать даже сейчас, когда внимательный взгляд исподлобья тычется ему в лицо. Улыбка у Ильи недоверчивая, морщины между хмурыми бровями глубокие, но выглядит он совсем не таким, каким его пришлось оставлять несколько месяцев назад. Мире бы проанализировать, посмотреть постарательнее, но он не думает, не ждёт. Широкими шагами спешит пересечь лишние пять метров и влететь в широкую, ещё больше раздавшуюся в своей мощи грудную клетку. Они переглядываются и будто знакомятся друг с другом заново. — Ты п-пиздец соскуфился, Илюх. Нормально тебе вообще? Он разом про всё: и про укладку вместо обычного бардака, выглядящую так, словно им вот-вот на медийку и Маша под руку орёт, что из них, питекантропов, надо сделать нормальных людей, и про густую щетину, и про заматерелость, и про твёрдый и спокойный взгляд вместо загнанного и усталого. Илья этим спокойствием светится весь. И с ним же негромко хмыкает: — А ты лет пять скинул. Альтушка для скуфа, получается? Мира одёргивает идиотскую полосатую кофту, даже не пытается смахнуть со лба чёлку. — Получается, что так. И сдержать постыдно рвущую лицо ухмылку оказывается невозможно. Наступает неловкость, свойственная всем встречам после долгого расставания. Они оба ждут своё пиво, Илья забивает эфирную паузу — бормочет что-то незначительное про то, что ему недавно все нервы вымотали со съёмкой, что Мире тоже надо заезжать в Белград, чтобы ради разнообразия мозги ебали не ему одному, что розовые кошачьи уши для него — уже как-то перебор, и теперь нужна моральная компенсация. А у Миры пальцы чешутся от необходимости сделать хоть какую-то глупость, и он делает: пока Илья думает, что его увлекла переписка, щёлкает кнопкой камеры на смартфоне. Клик: снято, зафиксировано, заморожено навсегда в цифровой памяти его первое впечатление, первая эмоция, первая мысль. — Ты фоткаешь меня, что ли? — Так звезду Доты встретил. Первый в ладдере. Автограф стесняюсь просить, вот и приходится. Тебе же не жалко? Илья закатывает глаза, Мира пакостливо смеется, щеря мелкие кошачьи зубы, и всё становится на свои места. Пиво пьётся, люди вокруг шумят. На втором бокале Илья продвигается по столу вперёд, сваливая на него локоть, и, судя по сосредоточенному выражению лица, решается на тот вопрос, который вынашивал, холил и лелеял уже давно: — Значит, новую тиму искать будешь? С любым другим человеком Мира бы ни за что не стал об этом говорить. От любого другого — от Маги, от Дена, от Ярика — это звучало бы как претензия, вызвало бы желание ощетиниться, замолчать, замять ситуацию. Но Илюха — другое, Илюха такой же отщепенец, как он, они встречаются, как старые уставшие партизаны, и точно так же исподтишка рвутся друг к другу под кожу, чтобы исподволь узнать, что и как там, внутри. Поэтому Мире остаётся парировать, отодвигаясь и вжимаясь лопатками в стул: — Значит, в Ликвид собрался? Я, так-то, тоже стримы твои смотрю. — Туше. Так что? Ты и правда… На дне второго бокала обнаруживается возможность без лишнего осуждения и морально-нравственных терзаний порассуждать о том, что Фальконсам давно пора поменять Скитера на Илюху — и тогда вселенная Доты схлопнется. А весь третий Мира тратит на то, чтобы разобраться, зачем на самом деле Илья его позвал и что будет дальше. Правда, прочитать хоть что-то с его лица сложнее, чем спьяну разобраться в новом патче, и приходится играть в сапёра без права на ошибку. Мира делает осторожный шаг: — Ну, заплатим и п-покурим пойдём, да? — А потом, прикрывая дрожащий огонёк зажигалки и почти касаясь щетинистой щеки, тихо выдавливает что-то похожее на попытку разминировать бомбу. — Я номер снял. Тут недалеко. Но если ты хочешь п-продолжить, то можно, ну… к тебе. Илья затягивается с шипением и вскидывает колючий взгляд. Он не плохой и не хороший, не презрительный, не останавливающий, не любопытный, зато вгрызающийся так, что у Миры начинает гореть кожа на лбу. Но если Илье надо просверлить в его черепе дырку, то он, в целом, не очень-то и против. — Ты согласился припереться в другую страну, чтобы побухать, и реально думаешь, что в отеле спать будешь? Мира прячет пробитую мелкой дрожью ладонь, прижимая пальцы к подбородку и сигарету к губам. — Ты позвал. Поводов тебя нахер слать нет. Вот и припёрся. Но я же не знаю, чего ты хочешь… вообще. К-кроме пива. Не знает и даже не спрашивает, показательно и смиренно скатывает интонацию в самое простое утверждение, не оставляя на конце вопросительного знака, а глаза прячет в брусчатку под ногами. Зато напрягается и ногами, и плечами, и всем телом, и всеми своими мыслями, ясными даже несмотря на алкогольный налёт. Слова оказываются слишком важными для него, а Илья не спешит ими рассыпаться. Цыкает под ухом укоризненно, в две затяжки заканчивает короткую сигаретную жизнь и до странного неловко, вроде как по-дружески, а вроде и многозначительно пихает в плечо. — Ко мне поехали. Можешь больше не выёбываться. Мира фыркает себе под нос тихо и радостно, как человек, который только что в лотерею выиграл миллион, но боится спалиться и напороться на нож ближнего своего. О такой удаче рассказывать никому нельзя. * * * Они странно молчат, пока ждут такси и пока трясутся в неприветливой тачке, больше похожей на ведро с болтами. Мира с ней — с машиной, то есть — немного солидарен: в нём тоже перекатываются редкие и маленькие, сухие горошины мыслей, а больше нет нихрена, и поэтому он весь тревожно позванивает, бренчит, мокнет ладошками, шуршит шмотками, вертясь на своём месте. Илья на него не смотрит, пялится в окно, бесит. На полпути начинает казаться, что ехать никуда не было нужно, и он почти напросился на эти самые гости, но всё встаёт на свои места очень просто. Мира видит: у Ильи дрожит та рука, которой он пытается вскрыть — иначе и не назвать — замок на собственной входной двери. Эта дрожь заразная, передаётся по воздуху. Мелко вибрировать приходится и Мире тоже. Яркий свет бьёт по глазам: добросердечному хозяину, видимо, не пришло в голову ничего лучше, чем врубить лампочку в прихожке, раскрутив диммер на максимум. Ещё тридцать секунд занимают расшаркивания по поводу курток и кроссовок, но дальше — всё, поводов отвлекаться никаких нет, и Мира, прокашливаясь, чтобы не хрипеть, подталкивает Илью вперёд: — Ну, и что мы будем делать? Илья косится на него снизу вверх и чему-то снисходительно качает башкой. — Иди давай в зал. Пива притащу, плойку врубим. Мира проглатывает шутку про то, что, вот, на плойку и пиво его в чужие хаты ещё не заманивали, и только дёргает плечом иронично. Он уверен: Илья знает его достаточно хорошо, чтобы считать посыл по конкретному адресу. Первое, что бросается в глаза ещё на пороге зала: у Ильи чисто. Не то, чтобы он был известен как главная свинья их буткемпа, но бардак — то, что его окружало примерно всегда, и то, что бесило Миру, когда они только начали жить вдвоём. Илье было индифферентно, сколько кружек у его компа, где валяются носки, какое количество лет исполнилось высосанным до дна одноразкам, заныканным в углу между стеной и постелью. А сейчас чистота. На диване натянут плед, на подоконнике нет пыли, пара джойстиков лежит зеркально у телика, даже коврик под кофейным столом не сбит в сторону — лежит себе параллельно дивану, ровно-ровно. Вот, что творит отпуск животворящий, так? Наводит порядок в голове и вокруг головы. Мира не замечает, что застыл, что забывает включить в зале свет, что на автомате прикладывается к электронке и без лишнего вдоха кислорода парит, глубокомысленно наблюдая комнатный пейзаж. Звяканье стекла выводит его из коматоза, но Илья переключатели не трогает тоже — может, рук не хватает? — и появляется в поле зрения, исполосованный по щеке и плечу льющимися из коридора неровными, почти прозрачными светлыми дорожками. — Ты чего? А и правда, чего он? Зачем эти жесты, зачем эти покрытые испариной бутылки, стиснутые у Ильи в пальцах, зачем их неуверенные попытки говорить о чём угодно, лишь бы не о том, что по-настоящему важно? Мира пытается изобразить ничего не значащую, извиняющуюся усмешку, дёргает башкой, смахивая падающие на глаза волосы, неопределенно встряхивает кистью. — Да так. С-смотрю, в кого тебя отпуск превратил. А ты чего? — А я… Илья странно пятится, не отрывая от него взгляда, и под этим взглядом всё внутри бьётся, как будто сердце превратилось в ебанутую белку, страдающую бешенством, взяло и побежало по бесконечно крутящемуся колесу. Потом таким же образом садится, гремит стеклянными донышками об стол, оттирает влагу с пальцев об штанины, скрещивает кисти, повисая локтями на коленях. Продолжает всё так же ровно, почти безразлично: — Просто смотрю. Наблюдаю, так сказать. К бутылкам не прикасается никто. Мира неловко переминается, пинает мыском ни в чём не повинный ковёр, трёт голую шею неуверенным жестом. Руки и ноги у него пульсируют, он сам весь — килограмм тротила, в любой момент готовый ко взрыву, но никто не жмёт на заветную красную кнопку, и бомба принимает ответственное решение — берёт детонатор в свои руки. — За чем наблюдаешь-то? Ты скажи, если не видно, я и показать могу. В подробностях. Слова заправской шлюхи, которая пытается справиться со слишком робким клиентом — Мира знает об этом, конечно. Но ещё он знает, что звучит всё совсем не так, что его собственный голос идёт волной, стоит только пальцам уцепиться за чёрную полоску на свитере, что слишком много надежды вываливается из его грузовика с эмоциями в одно вроде как добивочное: — Хочешь? От разом севшего и охрипшего: — Хочу. …загривок покрывается мурашками размером с кулак. Мира рисует у себя в голове, как Илья — точно как в фильмах — бросится на него и будет сдирать свитер сам, но реальность оказывается и сложнее, и проще. Несчастную тряпку он тащит наверх сам, башкой застревает в вороте. Вылезает из него растрепанным и наэлектризованным, как мокрый воробей из лужи, и всё только для того, чтобы снова увидеть Илью, сосредоточенно рассматривающего свои ладони. Это злит, Мире кажется, что он плавает в той вязкой херне, в которой маринуют трупы для анатомических выставок, что он сам — экспонат, скучный, неинтересный, но упорство всё равно заставляет его пальцы стискиваться на подоле майки и тащить её из-под ремня джинсов. На этом движении Илья роняет глухо и невпопад: — С Магой-то у тебя… что? Мира начинает хоть что-то в нём понимать. — Ты же знаешь. Он… Там всё. Вообще всё. Давно уже, я хотел, и… — с трудом подбирающиеся, слова цепляются друг за друга, но обрываются, когда Мира стаскивает с себя и майку тоже. Бросает её на пол, к свитеру. Берётся за ремень. — И смог. — А с Эми? — А у тебя с Камилем? Дурость удаётся: Илья реагирует, поддаётся тыканью фразой в рёбра, вскидывает взгляд, вскидывается весь целиком. Понимающе щурится, но больше оторваться не может или не хочет. Так лучше. — И как тебе с этим? После Маги. Хуёво было? Мира бы смирился с чем угодно, даже с откровенным сарказмом, с наездом, которой можно пропитать такую фразу, но он слышит — у Ильи нет ножа за спиной, он не ждёт его раскаяния, ему, правда, важно спросить. Потому жмёт плечами почти равнодушно: — Достаточно. Под одним невзрачным словом — всё: подернутые пеленой слёз глаза, многолетняя усталость, метафизический горб на спине, который вырос за все месяцы, прошедшие с момента, когда Мира понял — он устал, ему хватит, он больше не хочет тащить чужую разъебанную к херам психику на себе. Бросить Магу означало бросить команду и собственную карьеру, потому что Мага — хрупкий вьюнок, которому нужна опора, чтобы расти, но Мира оказался нихрена не столетним дубом, и, не найдя момента лучше, сразу после проёба Экстримам задал вопрос, жегший ему губы уже давно: «А ты, вообще, как, справишься без меня?». В ту ночь Мага пропитал ему соленой водой всю футболку, а через неделю Диму почти хватил ещё один инсульт — тройка тоже запросилась в отпуск. Ответ был выстрадан, но получен. — А я тебе говорил, между прочим, — подхватывается Илья, и звучит так, словно боль Миры — его собственная. — Ныл: не лезь, не привязывай, тебя разъебёт. Ну или хотя бы, как это говорят? Все яйца не клади в одну корзину. И что ты сделал? Джинсам на два размера больше, чем нужно, не за что больше цепляться: они сваливаются вниз, громыхая пряжкой. — Положил, — хмыкает Мира, выпутываясь и из носков тоже. — И болт ещё сверху положил. В-вот, вообще всё, что мог. Прикипевшему, приплавившемуся к нему глазами, Илье, очевидно, жизненно необходимо продолжать говорить хоть что-нибудь, чтобы себя отвлекать. Он пытается звучать ровно, будто ничего сверхъестественного не происходит, а совершенно нагой Мира — привычная деталь его интерьера. — Теперь-то хоть умнее будешь? Мира шагает навстречу. Один раз, второй, третий. Упирается голой коленкой в другую, затянутую шершавой тканью, смотрит на Илью сверху вниз, грубовато пихает его в плечо, чтобы освободить себе место, и без перерыва, без раздумий, храбрым прыжком в ледяное озеро ныряет вниз — скользит голенью по дивану, седлает ноги Ильи, сжимает плечи Ильи, стискивает его бёдра своими, бодает лбом в лоб, всем телом прибивается к нему, как спасшийся в шторме — к скале. — А похоже, что буду? — Честно? — Честно. — Нихера. — Это хорошо. П-потрогай меня уже, а? Мира хочет попросить: поцелуй. Но почему-то запинается и не может переступить через простое жалобное слово. Просит всё равно не зря, конечно: рук Ильи он все ещё не чувствует, они где-то там, загребают воздух или обивку, и сам Илья сбивается до состояния напряженного комка под ладонями, еле дышит, не шевелится. Но вот секунда, вторая, и рёбер еле ощутимо касаются большие прохладные ладони. Робкие нецелованные девчонки касаются увереннее, Мага впервые прикасался к его коже смелее, а Илья понять не может, что тело у него в руках настоящее, не эфемерное, никуда не планирующее деваться. Мира зовёт его, отираясь щекой об колючую, ершистую линию челюсти: — Ещё давай. Ниже, п-прям сильно ниже, тебе надо, т-ты должен почувствовать. Ну? Он изгибается, ловит ладонями запястья Ильи, насильно вдавливает их в свои бока и протаскивает их, чуть влажные и мягкие, по пояснице, тянет к расселине меж ягодиц. Это стыдно, неловко, глупо и неправильно. Мира щеками полыхает, лицо красное до зуда, он думает: трахаются же не так. Надо начинать с языков, с ласковых касаний, с нежности, со всех этих трогательных задыхательств от вида одного только лоскутка, пяти квадратных сантиметров неприкрытой кожи, но у Миры никак по-другому не получается, только так — в вязком холоде, с привкусом формалина и операции по сшиванию разодранных органов, сразу туда, чтобы Илья взял и всё понял, взял и разморозился. Как пребывающий в забытьи или во всё длящемся и длящемся бреду, Илья неразборчиво ворчит, рвано сжимает и разжимает пальцы, комкает кожу почти болезненно, щиплет, оттягивает. Не то отталкивает, не то пытается придвинуть ближе. В конце концов, вздыхая раздраженно и хрипло, слушается — скользит пальцами по нежной коже до самого конца и утыкается подушечками в сморщенную кожицу, а потом выдыхает неверяще, гулко, страшно, жадно. — Ты… Ты ебанутый? Наглухо, но суть не в том. Мира там — сухой, но нежный и мягкий, полурасслабленный, растянутый, только надави — раскроется. — Ты растянутый пиво пить приехал? Серьёзно? Поглощенный стыдом и жаром, Мира торопливо ляпает первое, что приходит в голову: — Это, ну… чтоб больше в-влезло? И раскалывается на смешок. Больше похоже на истеричный всхлип, на захлёб дыхания, но Илье, видимо, хватает: он этот звук давит, сдавливает в своих руках, сгребая Миру поперёк спины, и сам с вымученным, насквозь пропитанным ироничным бессилием стоном вбивается лбом в его плечо. Мире больно от его башки и хорошо от этого сдающегося стона. Он точно как треск льда по весне: того и гляди, вода потечёт, все зацветёт и зазеленеет, заживёт и засветится. — Конченный, Мир. Ты, нахуй, конченный, ты знаешь об этом? Я… Я тебя ненавижу. Просто ненавижу. Вдруг начинает жечь глаза. Сводит и подёргивает щеки. Щиплет в носу. Мира стискивает челюсти так сильно, что можно языком собрать пару крошек сколовшейся эмали, надрывно вздыхает и бросается ближе, сдавливает Илью острыми коленками прямо под рёбрами, лишая возможности нормально дышать, втискивается лицом в его шею и частит: — А я… Я тебя ждал, Илюх. П-прикинь? Я тебя, оказывается, так ждал. Я только н-недавно понял, что всё время тебя ждал, Илюх, и если ты… Если ты п-прямо сейчас что-нибудь не сделаешь, я, н-нахуй, взорвусь, понимаешь? Мире кажется, что ни одна сила на свете не способна оторвать его от этой шеи, пахнущей самым простым мылом и чистой кожей, но на деле хватает одной ладони на подбородке, которая давит и заставляет смотреть в глаза. Из дверного проёма всё так же льётся свет. Под его узкой полоской бликуют карие глаза, яркие и отчаянные, сосредоточенные и в край больные. Илья говорит, но по сути бьёт его кулаком прямо в солнечное сплетение каждым словом: — Ты ждал. А я дождался. Поэтому завались пока, ладно? Всегда он, этот до истерики неторопливый Илюха, был умнее Миры. Хотя должен быть тупее, раз мельче. Ответить ему не находится ни сил, ни храбрости. Все эти ресурсы уходят на то, чтобы просто сидеть и просто смотреть туда — не в глаза, нет, прямо в Илью; и вспоминать. – Илюх… – Чё? Мира не знает, с чего начать. Ему двадцать, в конце-то концов, он недавно расстался с девчонкой, и вообще не может подступиться к тому, чтобы начать думать о своей жизни масштабно. Просто сейчас, как внезапная гонорея, чешется два вопроса: как бы так сделать, чтобы его вместе с рангом и скиллом заметил кто-то из крутых тренеров, и что бы придумать, чтобы больше никогда по ночам не смотреть сны про целующего его Илью. Ему ново и страшно, непонятно и стрёмно. Он бухает, и, когда добирается до точки невозврата, каждый раз обнаруживает себя ластящимся к теплу, к Илье, такому же подростку, как и он сам, угловатому и колючему. Они — рассуждает он по похмельным утрам — оба не в курсе, что с этим делать, но ведь можно же что-то придумать просто в процессе? Наверное, как-то это должно просто взять и сработать, если поговорить? Вот он и пробует; выливает в себя бутылку того, что почему-то называют вином, приползает в их общую квартиру едва ли не на карачках, встаёт, покачиваясь, в проёме, пытается сфокусироваться на затылке Ильи. – Поговорим, м-может? – О чём? Илья хуярит вражеский трон. У него в мыслях, наверное, одно только «долби, долби, долби», но Мире похуй, Мира всё равно сам его долбит словами: – О нас. Ну, типа, я тогда к тебе п-полез, и ты… Ты не захотел, да? Или и-испугался? Или что? Слова заканчиваются, а ответа не приходит. Мире кажется, что Илье его вообще не было слышно — так он увлечённо тычет в экран. Но трон падает, заставка появляется, Илья берёт у времени взаймы ещё пару секунд, чтобы отдышаться, стаскивает наушники и оборачивается как в замедленной съёмке. Выясняется: этих секунд оказывается достаточно, чтобы в нём успело родиться что-то слишком серьёзное и сознательное для его возраста. Он окидывает Миру, ковыряющего обои у дверного косяка, коротким взглядом и выговаривает размеренно и чётко, так, будто уже репетировал: – Нет у меня сейчас на это ни сил, ни времени. Тебе не хватит просто, понимаешь? Я хочу, но… ещё хочу в команду нормальную, и тыщу рейтинга поднять, и хоть один турнир выиграть. Рано, Мир. понимаешь? Мира тогда не понял. Но кивнул согласно и больше эту тему не поднимал до… Да до этих самых, блядь, пор, пока Илья не взял и не написал, пока не позвал к себе, пока не сжал в своих руках. Для литературной изящности Мире хочется подумать, что была на то, чтобы не говорить и ничего не делать, целая тысяча причин, но на самом деле — всего три. — А я тебя с Магой видел. Мира вздрагивает и давится первым за утро глотком кофе. — Ч-чё ты видел? — Как вы сосётесь. Ты скажи, оно тебе надо? Расстанетесь, с командой как потом будет? В груди собирается горячий ком. Мира смотрит на Илью секунду, две, выискивает в его лице хоть что-то как — ему хочется так считать — преданный пёс, и отворачивается, не найдя, с размахом. А вместо ответа сгоряча, от досады шипит: — Тебе разница какая? С кем хочу, с тем сосаться и буду. А надо будет, вообще ливну н-нахуй. Не начинай даже. — Долбоёб. Тогда болело и ныло в груди что-то неясное. Тогда хотелось тепла и понятости, и ласки, и всей этой доверчивости, хотелось смотреть на Магу, щенком тычущегося носом в его голую грудь и скулящего от каждого прикосновения. Хотелось любить. Только как-нибудь так, чтобы не Илью и взаимно. И получилось ведь. Правда, получилось. До долгих недель и месяцев эфирного молчания, до почти полного прекращения любых попыток с Ильей заговорить, до головокружения и пресловутых бабочек в животе, до ломоты в груди от одного только вида Маги, робко разворачивавшегося из халата к нему навстречу. Мира любил столько, сколько мог, и не смотрел на Илью никак иначе так долго, как только получалось. Но потом… Камиль хлопает ресницами недоумённо и почти виновато. Никак не может сообразить, чем выбесил Миру, и поэтому нелепо переспрашивает: — Ты орёшь-то на меня чего? Я вообще к Илье пришёл, просто спросить хотел, где он. — Ты его отвлекаешь. Опять т-трахаться будете у меня над ухом всю ночь, а он завтра ни по одному крипу не попадёт, да? Третий голос доносится с порога, звучит рвано и коротко: — Мир? Чё за хуйня-то, а? Сидящий на стуле Камиль исходит от жара, пекущего щёки, и переводит глаза с Миры на Илью и обратно, напоминая ребёнка, который никак не может понять, почему родители ссорятся. А Мира, целеустремлённо уничтожающий страшноеблых монстров в шутане, едва ли оборачивается, чтобы ответить: — Ты нам с Магой «голубятню» разводить запрещал, помнишь? Значит, п-пример подавай, блять. А не вот это вот тут всё. Илья появляется сбоку, опирается бедром на стол Миры, нависает над ним и сдергивает с его головы и без того сдвинутые наушники. — Как ты сказал-то тогда? Какая тебе разница, да? Можешь тогда просто тоже не сучить, чисто из вежливости? Мира не может, не справляется уже в какой-то там по счёту, третий или пятый раз, — у Миры в глотке всегда комок, когда он слышит стоны Камиля, тонкие и звонкие, прямо через картонную стенку, делящую его с Илюхой комнаты. И сейчас он тоже не может ничего, только игру на паузу ставит и щерится, плюётся ядом невпопад. — Совсем прижало, что ли, Илюх? Теперь-то не рано, да? Илья морщится, как от удара, и Мире почти стыдно за то, что руку для него занёс он. Но долготерпение — прекрасная черта, и у Ильи она есть. — Ага. Теперь не рано. Теперь мне прям в самый раз. Ещё неделю после этого Мира скулил и думал, думал и скулил. Изводил себя, представляя, что было бы, если бы он просто взял и подождал — тогда бы он дождался? Но, как ни смешно, Камиль даже пошёл им на пользу. Мире хватило ума изгаляться ещё какое-то время: пытаться исподтишка и без объяснений заставить Магу кричать громче Камиля, всем своим видом демонстрировать, что он счастлив, только и дело-то было в том, что счастлив он был по-настоящему. Поэтому наступил мир. Сначала наступили редкие совместные перекуры без слов, в осмысленной тишине. А потом — да, что-то шаткое и хрупкое, что-то, что смогло быстро нарастить родное мясо на голые кости их отношений. Всё самое паршивое начало случаться сильно после: Илья катался с Камилем на великах, Мира в отпуске слал Маге нюдсы, выигрывались Инт и Рияд, светило солнце, бабки сыпались в пошире растянутый карман, пока не пришёл январь, за ним — февраль, лузстрик, минус плей-офф мажора, мораль, желание жить. Время, принадлежащее Мире, начало делиться иначе. Сначала девяносто его процентов уходило на Магу, следом — восемьдесят, семьдесят, шестьдесят. В очередной раз оказавшись не в силах справиться с ним, он пообещал скоро вернуться, запер дверь в комнату Маги и свернул к Илье. – Можно? – Ты чёт раньше не спрашивал. Заходи. У Миры нет сил перед этим приливом благодарности: Илья ничего не спрашивает, не обещает, что всё будет хорошо, не ноет и не ебёт мозг. Просто включает ютуб, садится рядом, передаёт электронку и замолкает так идеально, что даже мысли не встревают в эту тишину. Мысли не встревают, а вот тоска — очень даже. Спустя час или два Мира просто сворачивает голову на сторону, туда, к Илюхе, и натыкается на его взгляд. От него, изучающего, отстранённого и холодного, вдруг становится до боли ясно: такие стены не перешагиваются никогда. И никогда у него в жизни больше не будет возможности узнать, что могло бы случиться, если бы он дождался. Но Мира — утопия, драма и полное нежелание думать трезвой башкой, а Илья — ебучий маг, читающий его мысли как передвижения вражеской тимы по карте; ни с того ни с сего просто берёт и плюхает на макушку слишком страшное и обречённое для Миры: – Валить нам надо, знаешь? – Куда? Н-нахуя? – запинается Мира, борясь с собственными измышлениями, комком шерсти забившимися в глотку. – Да отсюда. Дальше только хуже будет. Инт въебём, и я… того, короче. Крысы бегут с корабля. Крысам надо перезагрузить башку. Всегда бывшие вместе, даже в ссоре цеплявшиеся ментально кончиками пальцев за протянутые ладони, так они и оказались здесь. — Илюх… Мира сам не знает, зачем зовёт его так жалобно и всё пытается проситься туда, куда уже пустили. Может, хочет выразить, что ему бесконечно жаль, а может, тоже никак не может поверить в то, что всё взаправду, только по-своему. Осознанности — ноль, как у ребёнка, который оказался в абсолютно комфортной и безопасной зоне, где можно быть откровенно бессмысленным и беспомощным. Он просто ёрзает и тянется, и рвётся, и тычется носом в колючую щёку, и жмурится, и вздыхает беспокойно и влажно. Илья обрывает его, надавливая ладонями на вздыбленные лопатки. — Не торопись, ладно? И подхватывает под задницу, особо не церемонясь. Секунду или две Мира тратит на то, чтобы разобраться в своём положении, ещё три — на попытку понять, как реагировать. Опора из-под ног начинает куда-то деваться, тело вздёргивается, Илья его стискивает… — Поставь. П-поставь меня, нахуй, ты щас пополам т-треснешь, совсем, что ли… — Заткнись? Ничего романтичного: Илья тяжело сопит, лоб у него взмокает, поясница наверняка начинает трещать, но он делает ровно то, что собирается изначально — вздёргивает Миру на себя и неуклюже, шатаясь, встаёт вместе с ним на руках. Мире пошевелиться страшно, не то, что сопротивляться — ебнутся ведь, как пить дать, ебнутся, и не соберут потом чьих-нибудь костей. Смешно и тупо: он едва ли не за голову Ильи цепляется, чтобы не упасть, они не совпадают по размерам и росту, выглядят со стороны, как цирковые уродцы, исполняющие паршивенький трюк. Облегчения от того, что дверь в спальню оказывается за спиной, в Мире больше, чем ему, на самом деле, хочется. Но когда Илья, сбрасывая его вперёд спиной на постель, виновато бормочет: — Всегда хотел так, если честно. Прости. …слова в груди, или где там ещё они копятся, просто берут и заканчиваются. Гибкой пружиной Мира отталкивается от матраса, едва садится, цепляет его за пухлую ладонь и дёргает на себя, не давая думать. — Хотел — сделал. Иди сюда, а? Илья тяжёлый. Придавливает, как специальное одеяло для психов, то, что со стеклянными шариками внутри. Накрывает собой — и не сдвинуть, и сдвигать не хочется, только закрыть глаза и остаться здесь. Мира доверчиво разводит колени шире, пропускает к себе, и, издеваясь, ломается в пояснице ему навстречу, всем голым телом проезжается по другому телу, по шершавой одежде. — Мы херню какую-то делаем, не думаешь? — Нет. Всё нормально, всё… Всё хорошо, Илюх, — зачем-то шёпотом отзывается Мира ему на ухо. И чувствует всё: мурашки, вздыбливающие Илье загривок, тепло тела, жар там, внизу, прижимающийся к его собственному. Мира знает, он сам ещё сухой и не до конца возбужденный, но ему плевать. Он ищет что-то другое: лезет пальцами Илье под рукава, мнёт кожу, оставляет красноватые длинные следы, царапает зубами шею и плечо сквозь ткань, возится и вертится под ним, не зная, как быстро и молча сделать так, чтобы почувствовать его сразу и целиком. Молча точно не получается: — Снимешь? — дёргает он за край футболки. И с восторгом ловит что-то новое в лице у Ильи: смущение, неуверенность, почти неловкость. Это не комплексы и не стыд, Мира и без того знает, что у Ильи всё в порядке с самим собой, просто он не хочет отвлекать Миру подробностями, а Мира хочет его касаться. Одно накладывается на другое, кости брошены, результаты в пользу Миры — мягкая тряпка оседает рядом с ними. И вроде бы, любоваться действительно нечем. Но Мира ощупывает плечи и грудную клетку, осязает диковинную мягкость, подаётся вперёд, цепляясь за голую спину — ему наконец-то становится тепло. Так тепло, что почти как дома. — Дай я просто… Начну ещё раз, ладно? Илья чего-то хочет, о чём-то просит, но Мире никак не думается — он просто кивает и смотрит. Рядом зажигается свет. Яркие жёлтые пятна освещают лицо Ильи. Глаза у него не горят, а светятся, пальцы скользят, щекоча, по животу и груди, опускаются на горло, легонько надавливают. Мира не вздрагивает, покорный и мягкий, дышит мелко и доверчиво, наконец-то молча. Не успевает, просто не успевает вздохнуть перед тем, как одним рывком Илья прижимает свои губы к его. Яркие жёлтые пятна теперь пляшут под веками. Высшая точка отрезка судьбы, экстремум на заданном множестве жизненных перипетий; может быть, потом будет ещё лучше, но идеально — здесь, так, таким образом. Смешиваются дыхания, мелкие капельки пота на коже, неровные всхлипы. Зубы стукаются о зубы, громко лопаются пузырьки слюны на губах. Поцелуи, казалось Мире, переоценены — люди просто трутся языками и возбуждаются, но почти всё вокруг, кроме этого самого трения, перестаёт для него существовать. Остаётся немногое. Руки, много-много рук — то есть, всего две, но их Илье почему-то хватает, чтобы и сжимать его плечи, и царапать чувствительные соски, и разводить бёдра, и выглаживать прогнутую дугой спину. Ещё губы, сухие и мягкие, шершавый язык, собирающий солёный пот у Миры в складке между бедром и пахом, влажные звуки. Им сложно: Илья растягивает каждый жест, Мира горит и торопится, но это не важно. Всё это можно адаптировать, ко всему можно привыкнуть и притереться. Просто не сейчас, не сию секунду: в этот момент Мира капризно выдыхает, дёргается всем телом, подаваясь на прикосновения, а Илья насмешливо хмыкает. — Хочешь? Давай сам тогда. Мира щурится недовольным котом, которому зазря прищемили хвост. Слишком хорошо знает, что Илья быстро пожалеет о собственных словах, но не останавливает. Наоборот, толкает в грудь, заставляет откатиться в сторону, снова седлает его бёдра. Вид захватывающий: Илье удаётся смотреть так, будто он перед новогодними праздниками выиграл лучший билет на главную елку, ему семь и он в первом ряду. Ряд, на самом деле, первый — и единственный, а Мира на сцене точно знает, что делать, гнётся и разводит колени, заводит руку за спину. — Я, так-то, во-вообще всё сам могу. А ты чё делать будешь тогда? — Делай давай. Не отвлекайся. Это странно: Илья ведь толком ничего не видит, всё самое показательное происходит не с его ракурса ни разу, но он кусает губы, шипит и почти стонет, как если бы Мира вставлял пальцы в него. Сначала два, потом три; перемазанные смазкой, они вталкиваются в растянутую дырку легко, и у Миры всё плывет перед глазами, когда получается подушечками ткнуться в простату, а у Ильи в ответ на это случается приступ асфиксии, и это потрясающе, но запястье немеет почти мгновенно. Мира скулит и сипит, не зная, куда деваться от возбуждения, почти едет крышей, пытаясь насадиться на собственные пальцы под горящим взглядом, но, когда Илья сдаётся и пытается дернуть его на себя обратно, язвит: — Ты же с-сказал, что сам. Подожди. Илье придётся научиться с ним обращаться, а пока приходится только терпеть: Мира тянет время сам, отпихивая его в сторону и падая на колени и локти. Спина послушно гнётся, бёдра разъезжаются в стороны, голова покорно опускается на скрещенные локти. Миру перетряхивает целиком от пальцев, ласково-ласково оглаживающих всё от выступающего шейного позвонка до перепачканного влагой входа. И чего он не ждёт, так этого тихого, твёрдого, почти благоговейного: — Теперь можно? — Теперь пора. Усмешка и ирония тонут в стоне, тело тонет в матрасе. Илья не трясётся и не боится больше, чем надо для осторожности, распирает его членом, прожигает насквозь теплом, вбивает в постель размашистым толчком. Голос садится быстро, но всего остального хватает настолько, что, переживая третий оргазм, Мира перестаёт чувствовать ноги. За окном всё так же темно, когда прерывисто и часто дышащий Илья начинает просто сопеть над ухом, но поплавленное сознание всё равно подсказывает: ещё пару часов, и начнётся утро. Мозг отказывается засыпать. Путаясь в чужих конечностях и одеяле, Мира подтягивается на ослабших руках, сбрасывает ноги с постели, шатко качается в сторону подоконника, находит потрёпанную пачку и зажигалку. Мозг сверлит простая мысль: а что, если он уснёт, и проснётся у себя дома? Или проснётся здесь, но всё возьмёт и закончится, и под дневным светом станет отчётливо видно, что глупее ошибки было не придумать? В горле першит, дым застилает глаза. Мира трёт их, забывая удивиться тому, как до странного много влаги вдруг удаётся собрать на пальцы. Чернь за окном искусственная, тревожная и беззвёздная. Рассмотреть, что происходит там, на улице, не выходит, потому что торшер все ещё горит, и отражается в окне только его помятое, одуревшее от счастья лицо. Но почему-то одной этой картинки оказывается достаточно, чтобы поверить самому себе — если он захочет, дальше всё будет так же. Ничего не сломается. Они переходят этот странный рубеж вместе, призраки других людей тают за их плечами, враз становясь ненужными и незначимыми, и теперь Мира знает: жалеть не о чем. Все происходит ровно тогда, когда должно, с тем, с кем должно, в том состоянии, в котором случаться такому бардаку лучше всего. Можно забыть о брошенных в прошлом словах. Можно всё отпустить и просто жить, просто быть здесь и сейчас, слушать, как Илья, обессиленный и вымотанный, негромко, но явственно и, на самом деле, просто смешно храпит. Мире быстро становится холодно. Он стряхивает пепел, давит бычок в пепельнице, хлопает рамой и плюхается в постель. А потом наконец-то гасит свет, как тушит ненужный маяк последний его жилец, и погружает себя вместе с Ильей в живую, тихую и до дрожи тёплую темноту. Больше они никого не ждут.