Море волнуется раз

Стоял на удивление холодный летний день. Впрочем, в Норт Блю это не то, чтобы было такой уж редкостью – само название этих территорий ясно обозначало это. На небе уже давным-давно зажглись тусклые звёзды, несмотря на стелющийся над морским простором туман. Над прибрежной зоной гулял свежий, усиливающийся с каждым порывом, пронизывающий ветер, пробирающий до костей. Любой, кто мог бы оказаться здесь в эту самую минуту, поспешил бы найти место для ночлега, чтобы скрыться от совсем не летнего ветра с моря. По склону утёса в это время шла фигурка в тёмном балахоне, несущая при себе масляный фонарь. Взгляд её был затуманен, голова низко опущена, а дрожащие ноги не позволяли ступать уверенно и твёрдо по скалистому берегу. Никто бы и не подумал, что в такую погоду, в такой местности и в такое время незамужняя девушка может находится одна. Жители острова Риле были довольно консервативных нравов и не имели ни малейшего желания менять своё мнение из-за какой-то шайки пиратов и других разбойников, пожаловавших в их мирные и забытые всеми края. – Ну, что сказал доктор? Есть надежда? – спросил обеспокоенный смуглый мужчина, вынимая из рук девушки корзинку и фонарь. – Никакой, – холодным, до ужаса спокойным голосом ответила она. Её лицо, необычайно бледное и будто окостеневшее, а также запавшие глаза и красноватые пятна капилляров на веках создавали впечатление, будто она – покойница. – Не расстраивайся, малявка, – почти ласково попросил другой мужчина, потянувшийся было похлопать девушку по руке. Она увернулась, застыв каменным изваянием. – Санджи, тебе нужно поспать. – Не нужно. – Если ты не поспишь, то кто завтра повезет шефа в город? – мужчина говорил спокойно, без осуждения, но с нажимом. Санджи вздрогнула почти всем телом, услышав слово «шеф». – Ладно, – её челюсти сжались, горло сдавил спазм, который она тут же попыталась превозмочь, неожиданно громко сглотнув. – Спокойной ночи Карне, Патти. – Доброй ночи, Санджи, – ответил за двоих Карне, наблюдая, как она быстро скрывается на втором этаже. – Бедная, бедная малышка! – Патти тут же принялся вытирать выступающие на глазах слёзы. – Она явилась к нам с другой стороны света, когда услышала, что Барати в беде! Бедный шеф! Бедная малышка! – Да тише ты, – вяло осадил его друг, запирая хлипкую на вид дверь на тяжёлый, почти полностью проржавевший замок. – Тут стены как из картона, всё слышно. Да, наш шеф, конечно, попал… – Карне, братан, как же всё так обернулось!? – громким до неприличия шёпотом спросил Патти, сжимая салфетку у носа. – Ведь мы были так счастливы! Даже наша малышка была счастлива! Я помню, какое личико у неё было на той листовке! – Какое? – Одухотворённое, понимаешь? А теперь сам глянь: в гроб краше кладут! Перед глазами друзей-поваров живо предстал образ Санджи с листовки: сияющие голубые глаза, мягкая улыбка, золотистые локоны, зачёсанные назад… Всё в ней буквально кричало о здоровье и неподдельном счастье. В противоположность ей, этой фотографии, сделанной исподтишка каким-то особо умелым репортёром-фотографом, перед мужчинами предстала бледная, измождённая копия их малышки. Санджи будто таяла на глазах, иссыхая и унывая с каждым днём всё сильнее, глубоко переживая горе, постигшее их всех. – Да, её будто ногой шефа по голове огрели, – снял очки Карне, пощипывая переносицу усталым жестом. Все они были измотаны случившимся. – А самое главное – что нам теперь делать? – Если бы мы только могли спасти шефа! – Но мы не смогли, и вот результат. А результат был следующим: Зефф, неизменный шеф-повар Барати, пират с громким именем «Красная Нога» и «старик Санджи» во время нападения не только лишился кисти левой руки, но и потерял память, сделавшись почти слабоумным. Он словно стал малолетним ребёнком в теле взрослого, сознанием не старше семилетнего. Санджи, находившаяся в тот момент в открытом океане вместе с остальной командой, как только узнала о случившимся, кинулась в Норт Блю, где теперь жили Карне, Патти и Зефф. – Мы даже не поняли, что произошло сначала, – рассказывал Патти. – Налетел страшный шторм, и шеф приказал швартоваться к берегу. Но море было слишком неспокойным и вынесло нас ещё дальше, чем мы были. А затем показались они. – Тысячи суден, небольших, но манёвренных, окружили Барати со всех сторон. Якорь мне в глотку, если вру! Они попытались потопить нас пушечными ядрами, и тогда шеф вышел на палубу, принявшись отбивать их. Это была долгая, ожесточенная битва, но силы были не равны, дьявол их побери! Да и стихия будто взбесилась – и это в нашем-то Ист Блю – можешь себе представить? Бой разгорелся нешуточный, мы с Карне и парой других крепких ребят стояли в авангарде, но эти уроды сумели оттеснить нас от шефа. Барати оказался почти полностью разрушен, эти выродки буквально изничтожили его в щепки. – Кто это был? Как они выглядели? – Какие-то уроды в одинаковых костюмах, мы прежде никогда не видели их в Ист Блю, хотя к нам захаживало всякое чурбанье, – задумчиво произнёс Карне, пытаясь вспомнить все подробности. – Их флаг носил две шестёрки, да, Патти? – Да, две огромные шестёрки на парусах, если подумать, были абсолютно везде. – Две шестёрки, – эхом повторила Санджи. Затем в глазах её мелькнуло осознание, ужас, и она несдержанно вцепилась руками в собственные волосы, – две шестёрки! – Эй, малявка, ты чего? – обеспокоенно спросил её Патти. – Ты знаешь, кто это такие? – Две шестёрки… шестёрки, – продолжала бормотать она, не обращая внимания на увещевания коков с Барати. – Шестёрки..! – Так вот, что касается Зеффа… Его, оказывается, унесло море и вначале мы с ребятами думали, что эти ублюдки таки прикончили его. Однако Карне убедил меня в том, что нашего шефа не так-то просто победить, иначе он не Зефф Красная Нога! Мы долго прочесывали Ист Блю вместе с оставшимися поварами, даже некоторые морские дозорные, будучи нашими постоянными клиентами, помогали нам в этом. Прошло почти три месяца, прежде чем мы получили сигнал из Норт Блю. – Сюда, на скалы острова Риле прибило мужчину, удивительно похожего на нашего шефа. Тут-то мы с Патти и подорвались! Ресторан, а вернее его остатки пока держатся на Нокки, он самый головастый у нас, ну, малявка, ты его помнишь. А мы приплыли сюда и нашли шефа в таком состоянии. Такое состояние, судя по всему, было вызвано тяжелой травмой головы – это даже старая знахарка из рыбацкой деревушки на берегу подтвердила. Впрочем, Зефф быстро шёл на поправку, несмотря на переохлаждение, истощение и потерю памяти. Санджи, впервые увидев его теперь, после почти четырёх лет разлуки, едва не вскрикнула от ужаса. Зефф ужасно осунулся: его прежде крепкие руки будто начали усыхать, лицо изрезали ещё более глубокие морщины, а орлиный нос на фоне измождённого лица казался теперь просто огромным. Льдисто-голубые, приятного цвета глаза даже не мелькнули узнаванием, когда Патти и Карне привели Санджи прямо к нему. Он сидел в комнате под низким потолком, на старой кровати с тонким продавленным матрасом и задумчиво смотрел в окно. Холодное лето не приносило никакой радости всем тем, кто вырос в других местах и привык совсем к иным погодным условиям. Однако старому, травмированному Зеффу доставляло какое-то необычайное удовольствие наблюдать за тем, что происходило на голых скалах, заворожённо гипнотизируя пейзаж поблёкшими глазами. Санджи с болью в сердце вглядывалась в знакомые черты лица, широкие плечи и теперь отсутствующую кисть левой руки. Белокурые волосы на его голове потускнели, тут и там разбавленные сединой, а ведь когда-то они были почти одного цвета с локонами Санджи, золотистыми и яркими. Усы тоже потеряли и в цвете, и в объёме, укороченные чьей-то умелой рукой, но теперь кардинально меняющие образ близкого человека. Зефф продолжал упоённо смотреть в окно, и Санджи, волей не волей, тоже повернулась в ту сторону, желая увидеть то, что так заинтересовало его. Пейзаж острова Риле был скудным и печальным. Из окна комнаты виднелась бедненькая поляна, где росло много мха и лишайника, а кое-где проглядывали небольшие кусты дриады, цветущие белыми красивыми цветами, которые Санджи однажды видела на картинках ботанического справочника Чоппера. Дальше сиротливо ютились приземистые пушистые кустики и небольшие побеги осоки, которая занимала самое меньшее место среди всех растений на открывшейся картине из окна второго этажа. Небо было серое, тяжёлое, довлеющее над жителями этого немилосердного острова, а одинокое карликовое деревце, стоящее прямо на линии горизонта, где, кажется, начинались скалы и внизу безумно кипело море, выглядело таким поникшим, что у Санджи появилось желание отвернуться и никогда больше не смотреть туда. Всё это было будто бы ненастоящим, кукольным, нарисованным на какой-то картине. В сердце Санджи вновь заныла дурниной страшная тоска, боль и уныние. Разве это – жизнь? – Поднимайся, к тебе пришла Санджи, – нарушил тишину Карне, осторожно придерживая всё ещё погружённого в себя Зеффа. Тот всё ещё с трудом мог отвести взгляд от окна. – Скажи, как мы тебя учили. – Здравствуй, приятно тебя видеть, – хрипло пробормотал Зефф, безучастно глядя на Санджи. Его пустые, ничего не выражающие и померкшие голубые глаза, которые Санджи всегда лелеяла в своём сердце, как глаза человека, заменившего ей родителей, испугали почти до смерти. Неужели, неужели он совсем ничего не помнит? Не помнит её, Санджи? Патти, на которого мельком бросила умоляющий взгляд Санджи, только скорбно покачал головой и отвёл наполненные слезами глаза в сторону. – Здравствуй, старик, – вырвалось из горла Санджи. Голос её звучал так неестественно, что она сама же поморщилась от его звучания. – Ну, как твои дела? – Нормально, – все ещё хриплым, простуженным голосом ответствовал Зефф, с долей интереса теперь смотря на белокурую девушку. – Только скучно очень. – Скучно? – Да! – громко и обиженно, как ребёнок, прикрикнул он. – Патти не пускает меня одного на кухню! А Карне не пускает гулять! А я хочу готовить и гуля-я-ять! Плохие, плохие дядьки! И пока Санджи в шоке пыталась осмыслить то, что она сейчас услышала, Патти уже подскочил к нему. Зефф, её старик, которому было около семидесяти, изъяснялся как пацан семи лет. А теперь Патти держал его за руки и пытался почти что ласковыми уговорами (насколько ласковыми могут быть уговоры здорового кока-пирата?) заставить одеться и выйти в гостиную на первом этаже. И ничего нельзя было сделать, как утверждали Патти и Карне, уже успевшие показать плохо понимающего что происходит Зеффа местному врачевателю. Впрочем, на краю сознания Санджи пришла в голову вполне здравая мысль о том, что на острове Риле, на этом потерянном и забытом всеми клочке суши, вряд ли найдутся талантливые доктора, способные решить проблему Зеффа. – Зачем ты пришла сюда? – неожиданно спросил её Зефф. – Кто ты? – Я – это я, Санджи, – быстро моргая, в попытке не дать себе заплакать, ответила Санджи. Она смотрела ему прямо в глаза, запавшие, но большие, такие родные и всё ещё пустые. Это было так больно и так жутко, понимать, что человек, который дал ей кров, еду и научил всему, не узнает её. – Ты украл меня с гражданского судна, когда я была ребёнком и спас мне жизнь. – Ты – моя дочь? Повисло молчание. Патти, не стесняясь, принялся сморкаться в салфетку, а Карне, потупив голову, безмолвно смотрел сквозь стёкла тёмных очков за шефом и су-шефом их Барати. Оба были почти напуганы предположением потерявшего память Зеффа, сказанного практически наугад, невзначай, но ударившего точно в цель. Санджи, растерянная ещё больше прежнего, держащаяся из последних сил, желающая забыться в самой вульгарной и по-детски сильной истерике, только молча покачала головой. Перед ней до сих пор стояли образы скалящихся уродов-братьев, ледяное презрение на крупной физиономии кровного отца и безэмоциональное, почти тупое в своём равнодушии лицо сестры. Она-то, чудовище, недоносок и теперь уличная девка – дочь Зеффа? Чья-либо дочь? Крупные слёзы, ещё не пролитые, застыли в её глазах, как только она поняла, что наяву может слышать все мерзкие, ужасные слова Джаджа, который не имел, просто не имел права напоминать в этот момент, кто она на самом деле! Зефф, подобравший её на свою голову, спасший её от голодной смерти, заменивший ей родителей, научивший её всему, что знал сам, вырастивший её, в конце концов, давший ей профессию, кров, кусок хлеба и моральные принципы, не заслужил такой дочери. Она всегда помнила, кому она обязана тем, что не сгинула на том круизном лайнере, куда её взяли работать по чистой случайности. Теперь же тот, кто действительно стал ей отцом, настоящим, добрым и понимающим, в меру строгим и ответственным, скрыто защищающим её от всех бед, пока она не покинула ресторан Барати с командой Луффи, по её вине потерял ресторан, память и руку. Господи, он же потерял левую кисть! Руку! Рабочую руку повара, который всю жизнь свою положил на достижение кулинарных высот! Это было немыслимо. – Пойдём, – вдруг сказал Зефф своим хриплым, но уверенным голосом. Его целая ладонь легко сжала небольшую кисть Санджи. – Я покажу тебе цветочные поля, пока Патти и Карне не запретили мне выходить! И Санджи, будто потеряв всю свою волю, тихо заплакала. Заплакала и пошла за ним. ** – Он ваш отец? – хмуро спросил доктор. – Да, и он потерял память, когда на него напали пираты, – повторила ещё раз Санджи. – Пожалуйста, помогите ему. – Ну что ж, милочка, отпускайте вашего папашу, – доктор с усилием поднялся из-за стола, приглаживая помятый белый халат. – Подождите за дверью, будьте так любезны. Он недовольно перевёл взгляд на крупного белокурого мужчину, которого уже следовало называть стариком, и изящную девушку, такую же светловолосую и голубоглазую, что и мужчина. Она успокаивающе гладила ладонь своего отца и что-то вполголоса пыталась ему втолковать, периодически поправляя падающую на лоб чёлку. Доктор Аллен подумал, что эта девушка удивительно красива для их мест, но несчастна более, чем кто-либо на их острове. Её нельзя было назвать в полной мере красавицей: по мнению доктора, она была слишком худа, высока и печальна для красавицы. Её запавшие усталые глаза, горевшие непонятным, почти лихорадочным светом тоже нельзя было назвать образцом красоты, как и тонкие, обескровленные губы. Но может быть ещё тогда, когда её отец был здоров, она была самой счастливой, самой прелестной девушкой на свете – стройной, красивой, улыбчивой, с живым огоньком юных глаз и распущенной копной золотых волос, как у сказочной принцессы. Доктор Аллен, будучи мужчиной пятидесяти лет, вздохнул. Когда-то, он хотел стать писателем, а не доктором, и та его, мечтательная и мальчишеская сторона иногда имела свойство давать о себе, когда приходил кто-то из новых пациентов. На острове Риле их было не так, чтобы очень много, поэтому буйная фантазия доктора Аллена пускалась в пляс, жадно вглядываясь в незнакомые лица и выдавая самые занятные идеи и теории. Тем паче, одежда у девушки была странной: старый, полинялый чёрный плащ почти до пола, явно с мужского плеча, такими широкими у него были плечи и столь же длинными рукава, осторожно подкатанные и залатанные с правой стороны; под ним виднелась грязно-голубая ткань ситцевой юбки, больше похожей на постоянный наряд для дома или для прислужницы-поломойки. Молодые леди из местной знати носили муслиновые, хлопковые и батистовые платья, самые богатые из них имели в наличности шёлк, бархат, дюбарри, когда как на этой девушке было всё самое простое, застиранное и снятое с чужого плеча. На ногах у неё были мужские туфли, впрочем, очень чистенькие и подходящие ей по размеру, с крепкими металлическими набойками и небольшим, устойчивым каблуком. Ещё стоило взглянуть на её золотистую короткую косичку, лежащую на плече – складывалось ощущение, что девушка просто заколками прицепила её к себе, столь неестественно она выглядела. Опять же, даже прислуга носила совсем иные причёски, а светловолосые люди на острове Риле встречались исключительно в обеспеченных, богатых семьях. Сам доктор Аллен, не будучи уроженцем этих мест, имел каштановую шевелюру и почти полностью седую аккуратно остриженную бороду. Всё в ней указывало на бедную родственницу, бесприданницу или иную нищенствующую особу, которые, насколько мог судить доктор Аллен, всегда стеснялись своего статуса и положения. Однако бедность – не порок, как говорили мудрые люди, а потому и доктор Аллен не считал это чем-то зазорным, принимая всех пациентов одинаково. Но эта девушка будто бы не замечала того, где она (в доме земского врача), как она одета (весьма и весьма скромно, бедно и почти неприлично) и что вынуждена делать (смиренно просить, надеяться и быть готовой к неутешительному диагнозу). Её наклон головы, прямая тонкая спина, упрямо сжатые губы, сведённые к переносице забавные брови и горящие неумолимым лихорадочным пламенем глаза, выдавали в ней страстную личность в том значении, в котором обычно применялось оное по отношению к ужасно решительным, отчаянным и храбрым женщинам, готовым на всё, ради своей цели. – Ну-с, папаша, начнём, – провозгласил доктор Аллен, как только за неизвестной ему Санджи закрылась дверь. Доктор Аллен, не будь он дураком, сразу понял, что за пациента ему привели. Этот старик тоже был пиратом – на то указывала его деревянная нога, татуировка якоря у большого пальца, татуировка группы крови на груди и выбитый на культе левой кисти кусок морского узла. Быть может, этот папаша уже был слишком стар, чтобы ходить в море, поэтому жил теперь честным человеком, тем более, у него была такая заботливая дочь. Но возмездие за былое, за всё то, что возможно успел натворить этот человек, всё-таки настигло его, как бы он не старался скрыться. Тупая рана головы, уже зажившая, но некрасивая и портящая белесо-блондинистый затылок этого старика, была осмотрена вдоль и поперёк. Доктор Аллен понимал, что здесь, скорее всего, старику и его дочери никто не сможет помочь. Им нужно было ехать в столицу, быть готовыми отвалить огромные деньги и только лишь надеяться на успешный исход операции (если таковую вообще решат назначить). Ну, и самое главное – даже если девушка и её старик смогут оплатить дорогостоящее лечение, то власти обязательно заинтересуются, откуда у каких-то проходимцев такие деньги. Если к делу привлекут Морской Дозор, а его не привлечь не могут, то и старика, и девушку арестуют. Доктор Аллен был уверен, что есть за что, хотя и не мог сказать точно по поводу девушки. То, с каким апломбом она держалась, как смотрела, как просила доктора Аллена помочь её отцу, с затухающей надеждой в запавших, усталых глазах глядя сквозь него, заставляло думать доктора Аллена, что у этой девушки весьма и весьма непростая судьба. Дочь пирата? Бандита? Беглая дворянка, совершившая страшное преступление и скрывающаяся от всех? Незаконнорожденная дочь тенрьюбито? Потерянная принцесса далёкой страны на другом конце света, выращенная хмурым пиратом-моряком, прежде грозным, но взявшим маленькую девочку на воспитание? Быть может, её мать была той самой Прекрасной Девой, которая, погибнув, обрекла свою семью на страдание, будто бы низвергнув их из цветущего райского сада? А может, эта девушка – морская сирена, нимфа или русалка, чей столь печальный, сколь и чарующий облик разбудил в голове доктора Аллена множество фантазий насчёт истории загадочной незнакомки? Однако глядя на неё, доктор Аллен прекрасно понимал, понял даже с первого взгляда, что сама она ничего говорить не будет. Это было написано на её хорошеньком, но усталом лице, упрямой морщинке между бровей и прикушенным губам, отчего-то не портящим её вида, а только придающего ему волевое, почти решительное выражение. Такие люди, как эта девушка, будут молчать до конца, страдая в гордом, почти обречённом одиночестве, слишком высоко ставя интересы всех прочих, чтобы поведать о своих проблемах и страхах. Судя по её маленьким, ухоженным ручкам, которыми она придерживала своего старика, когда тот радостно поднялся и взял её за ладонь, она никогда тяжело не работала на земле, в поле, или не была какой-то служанкой-прачкой, целыми днями возясь с щётками, мытьем полов и щёлоком, от которого обычно руки женщин были покрыты трещинами, распухшими и красными. Быть может, версии доктора Аллена об истинном происхождении Санджи были не так уж и далеки от правды. Во всяком случае, зрелому доктору Аллену, мечтавшему когда-то стать писателем, хотелось так думать. – Вот что я скажу Вам, мисс… – Просто Сан. – Мисс Сан, уважаемая. Вам нужно ехать в Пиконно, в самый центр континента, врачи нашей столицы обычно занимаются такими случаями. Я могу лишь сказать Вам, мисс Сан, что папаша Ваш вряд ли сам сможет вернуть себе воспоминания. Мозг, уважаемая мисс Сан, штука тёмная и исследованию подлежит с большим трудом, так уж сложилось. Конечно, Вашему папаше, вполне могут назначить операцию в Пиконно, особенно, если вы сможете попасть к профессору Кио Ди Кристу, он наш главный специалист в этой области. Тут уж всё зависит от осмотра и характеристик, по которым будут судить тамошние доктора. Будьте уверены, да-да, мисс Сан, уважаемая, что здесь, на Риле и соседних островах никаких специалистов Вы окромя меня не найдете. – Значит, надежды совершенно никакой? – безжизненно переспросила она, будто не слыша всего этого длинного объяснения. Доктор Аллен тяжело вздохнул. Папаша мисс Сан продолжал завороженно пялиться в окно, наблюдая, как над морем кружат крикливые чайки, играющие друг с другом и периодически пикирующие в водную синеву, чтобы достать зазевавшуюся рыбёшку и остатки рассыпанного улова, выпавшего с рыбацкой лодки. Мисс Сан поджала сухие, ссохшиеся губы и терпеливо смотрела в лицо ему, доктору Аллену, делая это столь внимательно, что если бы не её слова, то ему бы показалось, что она самая внимательная из всех женщин-пациенток, которых только он имел удовольствие знать. – Вы не услышали меня, мисс Сан. Я лишь сказал, что надежды немного, но она всё равно есть. Как и вероятность, что в Пиконно Вашего папашу смогут совсем излечить. То есть, не то, чтобы они вернули ему ногу или руку, но память, я полагаю, уважаемая мисс Сан, они могли бы ему вернуть. Кем работал Ваш папаша? – Поваром, – с болью в голосе ответила мисс Сан. – Он всю жизнь был поваром. – О, – только и смог ответить доктор Аллен. Значит, потеря левой кисти более опасна и трагична, чем могло показаться на первый взгляд. Мисс Сан тем временем перевела взгляд на своего отца и с болью, с каким-то невыразимым страданием остановилась на его культе. Кисть отсекли быстрым и резким движением, филигранно, как мог судить доктор Аллен, а рана почти полностью зарубцевалась. Это было отлично в данной конкретной ситуации, а то из-за возможного заражения руку пришлось бы ампутировать до локтя. – Может быть, крюк из хорошей стали? Мисс Сан посмотрела на него с нескрываемым ужасом. – Моё дело предложить, – спасовал перед ней доктор Аллен. Для себя он решил именовать папашу девушки поваром-пиратом. – В любом случае, доктора в Пиконно смогли бы что-то сделать с этим, уважаемая мисс Сан, да. Я могу лишь прописать пить ему настойку на вересковом мёде, побольше двигаться и, если рана на голове загноится, сделать специальную сыворотку из корня персикария, вот Ваш рецепт. Не забудьте рекомендательное назначение от меня, я состою в королевской ассоциации докторов, так что имею полное право направить Вас с острова Риле на континент. Надейтесь, верьте и молитесь, мисс Сан, уважаемая. – Сколько я Вам должна? – забрала из его рук листы девушка. Вблизи она казалась ещё холоднее, чем была на первый взгляд. – Сорок тысяч белли за приём, лекарства и рекомендательное назначение, уважаемая мисс Сан. Она помешкала, но оттянув полу своего тёмного, полинялого плаща, вытащила смятые купюры, отсчитала ровно сорок тысяч и оставшиеся пятьдесят тысяч или около того, как мог постараться высчитать доктор Аллен, запрятала обратно. Мисс Сан уверенным движением перехватила корзинку, осторожно убрала за пазуху все документы и аккуратно потянула за рукав всё ещё стоящего истуканом повара-пирата. – Пойдём, – просто сказала она. – До свидания, уважаемая мисс Сан, удачи Вам. – Спасибо, доктор Аллен. Скажи доктору Аллену: «До свидания, всех благ». – До свидания, всех благ, – эхом повторил старик. Взгляд его светлых, почти прозрачных голубых глаз производил странное впечатление, из-за того, какими пустыми они становились тотчас же, как этот мужчина отворачивался от окна. Мисс Сан направилась к выходу, прямая и высокая, с золотой косичкой и в мужских туфлях. А также полная мучений, выдержки и решимости помочь своему больному отцу, пускай даже она откажется от всех мирских благ, от самой себя, лишь бы излечить пострадавшего повара-пирата. – Постойте, мисс Сан, уважаемая, – вдруг окликнул её доктор Аллен, сам не зная, почему так поступает. Старик уже вышел за пределы комнаты, остановившись на улице, а мисс Сан повернулась к нему, крепко сжимая ручку корзины. – Вы ведь неместная, правда? – Да. – И наверняка не знаете, как выглядит созревший вереск, не то что вересковый мёд, – доктор Аллен взглянул на неё, заметив, как незримо расслабилась линия её плеч после его уточнения. – Позвольте, я покажу Вам. – Спасибо, доктор Аллен, буду признательна, – мисс Сан вновь будто воспряла духом, решительно выходя из дома доктора Аллена. Старик действительно завороженно смотрел на чаек, теперь спокойно покачивающихся на волнах и изредка перекрикивающихся друг с другом. Белые барашки набегали на берег, бились о скалистую бухточку, и также быстро возвращались обратно, покачивая серо-белые тушки наглых птиц. Было что-то успокаивающее в этой картине. Доктор Аллен шёл впереди мисс Сан и её отца, которого предусмотрительная девушка вела за руку за собой, иногда уговаривая идти его быстрее. Доктор Аллен, не оборачиваясь, мог определить, как ловко шла за ним мисс Сан, ритмично постукивая набойками на каблуках по камням и как глухо сталкивалась с плоскими булыжниками деревянная палка, заменяющая недостающую нижнюю конечность старому повару-пирату. – Пришли, – провозгласил доктор Аллен. Вся пустошь вокруг была устлана мелкими сиренево-фиолетовыми цветочками, одиноко покачивающимися на ветру. Мисс Сан поплотнее запахнула плащ, а повар-пират громко шмыгнул носом, а затем принялся кашлять. – Полюбуйтесь, мисс Сан, уважаемая: это целое поле из вереска, вполне созревшего. У нас его здесь много и скоро наши северные пчёлы начнут собирать с него пыльцу, чтобы сделать полезнейший вересковый мёд. Настойку на нём Вы можете найти в аптекарской лавке господина Джекамерона. Я дам ему Ваше описание, если Вы не против, чтобы он припас хорошую настойку для Вас. – Не против. Спасибо, доктор Аллен. На этом мы с Вами попрощаемся. – Всех благ, мисс Сан, уважаемая. Настойка будет ждать Вас в лавке Джекамерона через неделю. – Спасибо. – Если Вы не верите докторам и иным специалистам, – вдруг снова заговорил доктор Аллен, – молитесь, мисс Сан. Молитесь и Вам всё воздастся. Мисс Сан ничего ему не ответила. Доктор Аллен ещё долго стоял на вересковом поле, обдуваемый немилосердно холодными для лета на острове Риле ветрами, наблюдая за мисс Сан и её отцом. Оба они шли практически в ногу, девушка придерживала отца за плечо, стремясь как можно скорее скрыться от моря, с которого дул весьма холодный даже для местных ветер. Что-то заинтересовало доктора Аллена в этой девушке, пробудившей его почти мальчишескую мечтательность, которую он оставил в весьма юном возрасте, чтобы на континенте выучиться на врача, получить королевскую аккредитацию и вступить в королевскую же ассоциацию докторов, дабы иметь хоть какую-то крепкую монету и мочь обеспечить собственную семью. Впрочем, семья его почти всю жизнь состояла из пожилого отца и младшей сестры, которая, выйдя замуж тогда, когда доктору Аллену исполнилось тридцать, оставила брата в полном одиночестве. Так и не женившись, доктор Аллен теперь тоскливо смотрел на молодую и печальную мисс Сан, вполне годившуюся ему в дочери или племянницы. Ей на вид было лет двадцать, ему было сорок девять, а его университетские приятели все как один давно обзавелись семьей. Когда-то доктору Аллену нравилась дочь господина Гретберта, златокудрая красавица Далила. У неё и мисс Сан были похожие черты лица и одинаково красивые золотистые локоны волос, поэтому теперь доктор Аллен мог представлять мисс Сан вовсе не Сан, а Аллен, его дочерью или племянницей. Впрочем, зато этот хмурый повар-пират, с суровыми чертами лица, затуманенным разумом, деревянной ногой и обрубком кисти имел такую замечательную дочку. Редкая девица готова была отдать столь многое, чтобы спасти всего лишь старого отца, скорее всего вырастившего её в строгости, бедности и, вполне возможно, в нужде. Доктор Аллен уже убедился, что старик был капризен как сущий дьявол, и столь же невнимателен, постоянно «залипая» на всякие мелочи, вроде стайки птиц, колышущихся трав и отары овец, которых пас мальчик-пастушонок. И всё равно мисс Сан любила его. Это было видно по крошечным, почти незаметным жестам: как она придерживала старика за руку, как ласково просила его сделать то, что до́лжно, как заботливо укутывала в лёгкое пальто и терпеливо выслушивала все восклицания и восторги, вызванные наблюдением за издали стоящим оленем. Доктор Аллен был почти счастлив, что мисс Сан была его пациенткой. Он желал ей и её отцу только добра. ** Санджи была прямо рядом с ним. Если бы он полностью выпрямился, согнув руки, то мог бы столкнуться с ней лбом. Она улыбалась, но не тем издевательским, хлёстким как пощёчина оскалом, какой обычно демонстрировала ему, а мягкой, почти что нежной улыбкой, украшающей её лицо в те редкие моменты, например, когда она готовила что-то по-настоящему особенное. Её глаза улыбались вместе с губами, сияя мягким, завораживающим светом, с каким-то таким смыслом, что у Зоро, от одного только осознания, спёрло дыхание. Она была ужасно красива в этот момент, просто до умопомрачения, нарастающего жара во всех частях тела и спутанности сознания, так некстати дающего слабину. – Зачем ты так смотришь на меня? Санджи продолжала улыбаться, прикрыв веки, не отвечая на его вопрос. Она всё ещё сидела на краю его кровати, безмятежная, расслабленная и спокойная, в своём обычном пиджаке и дурацкой рубашке красного цвета с одной расстёгнутой пуговицей сверху. Казалось, что в любой момент Завитушка легко может соскочить с постели, исчезнув за дверьми, как галлюцинация или иллюзия, но этого почему-то не происходило. Зоро слабо пошевелил пальцами руки, чтобы в следующую секунду обнаружить Санджи в своих объятиях. Сердце болезненно ухнуло, будто пытаясь вырваться из груди, пробить рёбра и оказаться прямо в руках этой женщины. Пока он мешкал, она уже обняла его за шею одной рукой, поудобнее устроившись на его коленях. Босая, без брюк. Зоро это, несомненно, понравилось: Завитушка и без низа была «запакована» в свои одежды так, что без такой же заморочной женщины, как и она сама, её было не «распаковать». А тут задача явно облегчалась, нужно было только дотянуться до этой ужасной красной рубашки и стандартного пиджака, которому он не первый день мечтал оторвать все пуговицы. Пуговицы, пуговицы, пуговицы! Он видел их везде на её одежде в таких бешеных количествах, что становилось понятно, кто снабжает производство пуговиц по всему миру. Зоро не удивился бы, найди он их даже на её трусах. А что? Завитушка всегда была девицей с приколом, с неё бы сталось. Но вот он уже сам прижимал её к себе, наслаждаясь, наконец, моментом, когда сможет выразить, как он скучал по ней. Санджи не пыталась вырваться из его, казалось бы, чересчур крепкого захвата, позволяя тискать себя, как плюшевую игрушку. Зоро, поняв, что она ничего не предпринимает, осторожно запустил ладонь в её глянцевитые, золотистые волосы. Ему всегда хотелось прикоснуться к ним, да и никаких протестов Поварёшка не выказывала. Мягкие, послушные, отросшие за время путешествия, они скользили сквозь пальцы мечника, хотя ему и прежде, когда они были короче, нравились. Она, честно говоря, вся, от макушки до пят, ему нравилась. Зоро почувствовал, как его потряхивает от нереальности происходящего, наклоняясь к мягкой макушке и прижимаясь к ней губами. Когда он наконец поднял голову, Завитушка вновь смотрела на него такими глазами, что у него все мысли вышибло из головы, он даже задуматься ни о чём толком не успел. Его ладонь нащупала её тонкую кисть, спрятанную почти целиком в рукав пиджака, медленно поглаживая пальцами удивительно шелковистую кожу. Это было будто наваждение, сказочный сон – всё-таки, не каждый день она позволяла просто находиться рядом с собой, не то что касаться её, быть с ней, быть почти у её ног. Всё в ней было прекрасно. – Что, даже не скажешь мне, что я – тупое мужло, и только женщины достойны твоего внимания? – лукаво спросил её Зоро, чуть приходя в себя. Санджи помотала головой, словно ничего не хотела говорить в этот вечер. Зоро против воли улыбнулся, вспоминая, как она пинала каждого мужчину, который пытался оторвать её от постоянной женской компании, к которой она будто намертво приклеилась. Это и немного смутило Зоро: в их изначально «вынужденном» тандеме Санджи предпочитала трещать без умолку и задавать эти пропитанные сарказмом вопросы, а Зоро молча испепелять её взглядом или хмыкать, в зависимости от ситуации. Впрочем, сегодня был какой-то совершенно особенный день и момент, над которым лучше было не задумываться. Затем Зоро вновь обнял её, тут же касаясь поцелуем тонкой шеи, мягкой макушки, заалевшей скулы, лба и переносицы. Санджи только подавалась вперёд, тепло улыбаясь и сцепляя нежные руки за его спиной, будто пытаясь вжать его в себя целиком и полностью. Это было, несомненно, слишком приятно и так не похоже на их вечные споры, ссоры и поединки, что Зоро поскорее выбросил эту мысль из головы, наслаждаясь оторванными пуговицами на пиджаке и раскрасневшимися губами податливой Завитушки в своих руках. Только Зоро хотел задать ей третий вопрос, самый важный и самый значимый, как всё вдруг переменилось. Санджи продолжала полулежать на его руке, однако улыбалась теперь не так, как прежде. – Что это? – Прости, – только сказала она, скорбно улыбаясь. В глазах её застыл страх. – Жизнь – это юдоль слёз. Только Зоро хотел спросить, что всё это значит, как Санджи уже стояла в отдалении от него. На ней теперь был длинный белый наряд, который Зоро прежде никогда не видел, похожий на простой выбеленный кусок парусины, из которого им шились рубахи с лёгкой и экономной руки Нами. Санджи вновь растянула губы в улыбке, но теперь в ней не было ни капли жизни и радости. Лицо её было таким же бледно-серым, как и наряд, глаза она прикрыла, будто боясь ненароком увидеть что-то не то, что было совсем ей не свойственно. Затем сделала уверенный шаг назад, не оборачиваясь. За её спиной вдруг послышался шум прибоя, да такой сильный, будто они угодили в водоворот. – Эй, Завитушка, ну-ка давай без глупостей, – напряжённо сказал Зоро. Или подумал? Он уже не разбирал. Единственное, что было важно для него в этот момент – дурная Поварёшка, почему-то оказавшаяся на краю обрыва, в белых тряпках и с таким скорбным лицом, будто у неё кто-то умер. – Слезай оттуда! – Жизнь – это юдоль слёз, – ещё раз сказала она, вздохнув, бросив последний взгляд на Зоро. Тот сорвался с места, пытаясь предотвратить то, что она задумала. В эту же секунду она рухнула назад, прямо на глазах Зоро, застывшего, парализованного диким ужасом, смотревшего, как она разбивается о скалы в пучине морских вод. Грудь сдавило с такой силой, будто кто-то на живую дробил ему рёбра на крошечные осколки, а те впивались в лёгкие и не давали даже набрать побольше воздуха. Эта боль была не сравнима ни с одной из полученных травм, сжимая, обволакивая всё нутро. Зоро рвался, Зоро почти бросился за взметнувшимся белым одеянием, оказавшимся погребальным саваном, который мгновенно пропал в чёрной глубине проклятого океана. Волны внизу продолжали биться о скалы, а Зоро, наконец, в ужасе открыл рот, но всё никак не мог ни закричать, ни позвать на помощь, ни двинуться с места, обрекая Санджи на погибель. Невидимые стальные цепи обвили его со всех сторон, мечи куда-то пропали, хоть Зоро и не расставался с ними ни на секунду, а сумасшедший страх, ровно как и ярость, всё пытались разорвать ему сердце, парализовав его будто бы на века. Тысячелетия спустя, как только тело начало его слушаться, он уже летел вслед за ней, сиганув в те же буйные волны около скал. Ещё мгновением позже он открыл глаза, тяжело дыша и содрогаясь всем телом в припадке животного, бесконтрольного ужаса. Вокруг было тепло, темно и тихо. Мирно журчала вода у днища Санни, слабо дул морской бриз, влажное тепло на открытом пространстве окутывало его со всех сторон, будто пытаясь успокоить. Зоро тяжело и глубоко вздохнул, стремясь восстановить прежнее самообладание вместе с дыханием, и понять, что, чёрт возьми, произошло, ощупывая руками всё вокруг. Сердце его чуть успокоилось, как только умелые пальцы наткнулись на рукоять Вадо. – Не спится, Зо-о-оро? – послышался знакомый голос со стороны. – Где мы? – хрипло выдохнул он, спустя долгие мгновения. – Как где? – зашуршало что-то рядом. – На Санни, конечно же, ши-ши-ши! Зоро с трудом приподнялся на локтях, оглядываясь. Единственно целый глаз подтвердил информацию капитана – он уснул на палубе Санни, а теперь, в глубокую ночь, как раз, когда на вахте был бодрствующий Луффи, очнулся от кошмара. Если таким слабым словом вообще можно было описать всю ту агонию, которую успел пережить он, как оказалось, всего лишь во сне. Зоро давненько не испытывал такого облегчения, просыпаясь, слыша тихую песнь волн и почти звонкий шёпот своего капитана. Теперь сознание играло с ним злую шутку – прокручивало в голове белое, искажённое мучением лицо Завитушки, её странные слова и падение в бездну в мгновение ока, без шанса на спасение. Он снова не смог сдержать дрожь, которая тронула всё его тело. Равно как и не проконтролировал вопрос, сорвавшийся с языка. – Капитан, когда вернётся Завитушка? – Зоро, ты чего, забыл, что ли? Санджи попросила не беспокоить её, пока она навещает своего старика-повара. – Её нет вот уже два месяца. Неужели ты думаешь, капитан, – слова Зоро, против воли, оказались наполнены не издёвкой, а нескрываемыми переживаниями, – что это – нормально? – Ну-у-у, – протянул тот, болтая ногами. Луффи как и всегда, сидел на самом краю такелажа в носовой части корабля. Одно неловкое движение могло опрокинуть капитана в море, где он бы утонул с тысячапроцентной вероятностью, идя ко дну как целая тонна булыжников. – Может, она соскучилась по старику! Я вот совсем-совсем немножко соскучился по Макино! – Та девушка из твоей деревни? – потёр голову Зоро. – Ага-а-а! – То есть ты считаешь, – Зоро после некоторого молчания снова заговорил, не в силах молчать, – что всё в порядке? – А? – То, что эта дурная Завихрень пропала на три месяца и потребовала её не беспокоить!? Да она опять решила свалить от нас! – Зоро, Санджи – наша накама. Она вернётся. То, каким тоном это было сказано, заставило Зоро немного сбавить обороты. В конце концов, Зоро доподлинно знал, что их кока шантажировала собственная семейка, пригрозив ей убийством всей команды. Доверчивая Завитушка. Как можно ожидать, что какие-то родственники, пускай даже и психи-киборги, смогут победить команду Луффи? Нами, к тому же, которая всё ему и рассказала, поведала, что Санджи была вынуждена избить капитана и наговорить ему гадостей, что противоречило самой сути их кока. Зоро, как можно было догадаться, хотелось быть полностью посвященным в эту историю и желательно из уст первоисточника, но проклятая Завитушка смоталась тут же, как получила письмо от своих коков с Барати. Там, в этой истории, Зоро нутром чувствовал какую-то потайную дверцу с двойным дном, скорее всего важную, опасную и в духе того, во что обычно они всем скопом влипали. А нутро Зоро ещё никогда не подводило. ** На утро, когда все проснулись, оказалось, что они успели сбиться с намеченного курса – Нами объяснила это тем, что здесь какая-то аномальная зона, в которой даже птицы и звери не могу ориентироваться как следует, не то что остальные. После обеда они с Джимбеем засели за корректировку курса: рыжая делала расчёты в своих бесконечных картах, а рыбочеловек стоял у штурвала, следуя указаниям. Брук, который обычно проводил время за написанием песен и обслуживанием своих музыкальных инструментов, сегодня наблюдал за Зоро. Его пустые глазницы были постоянно направлены на тренирующегося мечника, который сегодня решил размяться как следует, тягая железо и делая множество подходов без остановок и перерывов. – Мечник-сан, что Вас беспокоит? – удивительно тихим голосом позвал его Брук, когда Зоро опустил штангу. – А что меня беспокоит? – У Вас точно что-то на уме, – покачал черепной коробкой Брук. Его афро сегодня было, как и всегда, пышным и уложенным, синий атласный бант на шее выглядел как новенький, а классический чёрный костюм с манжетами красной рубашки был безупречно выглажен и даже выстиран: нос Зоро учуял кондиционер для белья, которым стиралась вся одежда на Санни. – Поделитесь со мной, Зоро-сан, и Вам будет легче. – От чего же должно мне быть легче? – снова забывшись, как-то странно ответил ему Зоро. Лёжа на палубе, весь в поту, в напряжении мышц, глаз его зацепился за красный воротник рубашки Брука, красные же манжеты и даже красное кружево, которым был оторочен рукав, видневшийся из-под пиджака. Где-то он уже видел такое сочетание, и оно ему страшно не нравилось, хоть Зоро было и безразлично, кто и во что одет. – Вы не здесь, мечник-сан, – Брук, тем времен, уже сидел рядом с ним, примостив свой, в прямом смысле слова, костлявый зад недалеко от огромной штанги. Голос его был глубок и приятен, как и всегда, но странно тих, неслышим ни для кого, кроме Зоро. – Что за мысли мешают Вам сосредоточиться? – Почему ты одет в это? – В …? – глазницы Брука увеличились, а затем сузились, выискивая то, на что указал старпом. – Вы про мою рубашку? – Да. – Это миленькая история, йо-хо-хо-хо! На Дресс Розе мы получили в подарок от принцессы Ребекки десять метров отличного красного шёлка, Нами-сан и Робин-сан забрали себе почти всё, а оставшееся плавно перекатилось к Санджи-сан! Санджи-сан была столь добра, что предложила пошить мне рубашку из этой чудесной материи, представляете!? Понимаете, Зоро-сан, я, конечно, уже мёртв и до кучи скелет, но мне всё также хочется носить красивые вещи, йо-хо-хо-хо! Милая Санджи-сан пошила мне и себе парные рубашки, по одной и той же выкройке и знаете, Зоро-сан, – здесь Брук склонился к мокрой голове мечника, понижая голос и оглядываясь по сторонам, – у Санджи-сан – золотые руки! – Э? – Она отлично пошила мне рубашку! И это по собственной выкройке! На меня! Понимаете, я ведь скелет, вся одежда висит на мне мешком, и только изредка мне удаётся найти что-нибудь нормальное, по фигуре, если так можно выразиться. Потрогайте, Зоро-сан, какая ткань, – в влажный кулак старпома была почти насильно впихнута круглая шёлковая манжета с красным же кружевом. Ткань как ткань, подумал Зоро, конечно, струящаяся и приятная на ощупь, и ужасно-кричащая на глаз, но ничего более. Впрочем, Завитушка всегда была на их корабле поваром, а не швеёй, поэтому удивляться было чему. На Санни шить умел в первую очередь Усопп, как мастер на все руки, во вторую очередь Чоппер, но он был врачом, и шил людей, а не вещи. Зоро сам латал свою скромную одёжку, девушки покупали что-то в магазинах, у капитана вещи перешивала вся команда, иногда коллективно занимаясь тем, что по кусочкам собирала соломенную шляпу, раздавленную и разорванную в клочья во время очередного противостояния и их весёлого приключения. Луффи этого, конечно же, не знал, но аккуратные пальцы Нами и Робин, усидчивость Зоро, технологии Усоппа и Фрэнки, прочные нити Чоппера и тонкий вкус Санджи и Брука делали своё дело. Шляпа каждый раз латалась со всей возможной осторожностью, и только Джимбей ещё не принимал в этой затее участия. Впрочем, вполне скоро и ему мог выпасть такой шанс. – Нравится? Санджи-сан просила не распространяться о том, что она так мастерски умеет шить, но разве же я могу смолчать, когда Вы, Зоро-сан, поинтересовались ею! – Значит, у Поварёшки тоже есть такая рубашка? – Йо-хо-хо-хо, разумеется! Санджи-сан сшила её для себя такой простой, что это было просто преступлением! К моим манжетам она даже подобрала кружево, а снизу вышила мою монограмму и до чего филигранно! А свою сделала самой обыкновенной, представляете? Я надеялся рассмотреть её чудную шейку, если бы Санджи-сан выбрала хотя бы отложной воротник, но она сшила самую классическую версию! Знали бы Вы, какая это досада и почти трагедия! Ах, Зоро-сан, что-то я отвлёкся, прошу меня простить. – Хм, – выдал на это Зоро. А Брук был ценителем, промелькнуло в его голове, и хотел посмотреть на шею Завитушки, а не на её белье. Старый извращуга, тц. Брук молча смотрел на него, ожидая, что мечник скажет. Тот стал более заинтересован, как только речь зашла про Санджи и не перебил музыканта ни разу, пока тот рассказывал о ней и её навыках. Не будь дураком, Брук тотчас догадался, почему Зоро такой загруженный, смурной и почему так отчаянно тренируется, хотя никаких видимых поводов так нагружать себя у него точно не было. Он захотел сию же секунду исполнить любовную серенаду о двух рвущихся друг к другу сердцах, но заметив стеклянный взгляд мечника, закрыл рот и убрал смычок от скрипки подальше. Бедная Санджи-сан! Брук был свидетелем того, какой жуткой семейкой оказались родственники их повара, а между тем, и похитителями их накама. Больше двух месяцев прошло с тех пор, как Санджи-сан вернулась к своим бывшим товарищам с ресторана и своему воспитателю, когда-то сделавшую её поваром. Только теперь стали для Брука понятны и тихие разговоры старпома с капитаном, и его вечный нахмуренный вид, и попытки разузнать, что же успело произойти между Санджи-сан, её семейкой и женихом из семьи Шарлотта. Ещё бедная Санджи-сан, как и Морковка, винили себя в смерти Педро, что только усугубляло и так неприятную ситуацию. Теперь же мечник-сан явно затосковал без своего извечного соперника, вероятно, задумался о том, что она снова сбежала и/или была похищена. В общем и целом, Брук мог бы разделить его переживания: Санджи-сан была слишком великодушной и никогда о себе не думала, готовая без объяснения причин жертвовать своими интересами, здоровьем и жизнью. Помимо перечисленного, Санджи-сан была невероятно доброй леди, даже добрее других леди на Санни, по скромному мнению Брука, который старался лишний раз это своё скромное мнение не афишировать. Ещё Санджи-сан работала как проклятая, бодрствуя меньше всех в команде, помимо готовки отвечая за гигиену команды и припасы, в том числе и не съедобные. Нередко до совершенствования Фрэнки стиральной машины, Санджи-сан до изнеможения стирала одежду, вещи и постельные принадлежности каждого из членов Соломенной Шляпы, выручаемая только руками Робин. Это ему поведал Чоппер, когда Брук решил интереса ради поинтересоваться всегда чистенькой розовой шапкой-шляпой их судового врача. За одно только это усердие, почти нечеловеческое трудолюбие Санджи-сан следовало уважать как никого другого. А еда, Еда! Божественная амброзия и амрите, Еда в самом потрясающем смысле с большой буквы, лучшая из лучших, какой Брук и в живом-то состоянии никогда не вкушал! А ко всему прочему вечное терпение ко всем страждущим: Брук ещё ни разу не видел, как Санджи-сан отпихивает Чоппера или избивает Усоппа, которым часто прилетало от той же Нами-сан. Остальная команда не была столь мягкосердечной, как Санджи-сан, кормившая бездомных, защищающая женщин и вечно ругающаяся на Луффи, но готовившая ему лишнюю порцию мяса. Брук считал, что такую леди, друга, девушку и накама сложно не любить. Потому, неясная тревога и ему периодически сверлила череп (буквально, йо-хо-хо-хо!), как только Санджи-сан пришлось покинуть Санни. Ко всему выходило, что они даже не знали, добралась ли Санджи-сан до Барати: связи с ней никакой не было, так как ден-ден-муши брать она отказалась, а писем никаких им не написала. Капитан же не считал нужным об этом париться. Мол, он точно знает, что с Санджи всё в порядке, она добралась до своих и скоро должна вернуться. Но она всё не возвращалась. У Брука, может быть, не было сердца, но была душа. Хоть он уже и умер, йо-хо-хо-хо! Впрочем, по всей видимости, у их закрытого и сдержанного мечника тоже были и душа, и сердце, тоскующие по самому лучшему коку всех морей и океанов! – Послушайте, Зоро-сан. Вы слишком напряжены, Вам нужно меньше нагружать себя и больше отдыхать. Знаете ли Вы, какой религии придерживается Санджи-сан? – А? Религия Завитушки? Мне-то почём знать, – Зоро, если и был удивлён, то изобразил абсолютное безразличие на своём лице, полуприкрыв единственно-целый глаз. – Книжки вроде какие-то были у неё. Про религию. Однажды Зоро видел, как она молилась. На камбузе, в уголке на диване, ранним утром, Завитушка в полумраке что-то нашёптывала себе под нос, иногда шурша страницами книги, лежащей на коленях. Это было в первый и последний раз – заприметив мечника, она тут же захлопнула небольшую, почти карманную книжку и сбежала, бросив что-то про мешающихся под ногами Маримо. Возможно, такая реакция была от того, что Зоро до и после встречи с Энелем смеялся над любыми религиями, громко заявляя, что в Бога он не верит. Теперь же Зоро хотел отмотать это время назад, чтобы дурная Завихрень не слышала этой фразы и не воспринимала её на свой счёт. Как оказалось, слишком многое дерьмо-кок воспринимала лично на свой счёт. – Возьмите какую-нибудь из них, я думаю Робин-сан подскажет Вам, какую именно. Откройте на любой странице и найдите пятую строчку от начала. Сами всё поймете, когда прочтёте. А теперь простите, я придумал новую песню и мне срочно нужно записать её в трех вариациях, йо-хо-хо-хо! – Эй, Брук, стой! – но скелет уже скрылся в вороньем гнезде, буквально взлетев к нему. – Ты что-то знаешь? Что это, чёрт возьми, значит? Впрочем, уже на следующий день Зоро обнаружил себя на камбузе вместе с книгой, которую вручила ему Робин, предупреждённая Бруком. Сегодня был тот день, когда за кухней следили он и Чоппер, поэтому уже все разошлись, а Фрэнки встал на вахту. Чоппер тоже довольно скоро закончил с уборкой на камбузе и как обычно с детской непосредственностью отпросился у Зоро к себе, в медкабинет – очень уж торопился закончить какой-то опыт с новой кислотой. Зоро, тем временем, приставив поближе настольную лампу, раскрыл книгу, выданную ему загадочно улыбающейся Робин, которая осталась вместе с ним. Может быть, ей стало забавно от мысли, что их мечник будет читать что-то такое – религиозное и возвышенное, совсем не похожее на те немногочисленные трактаты об искусстве фехтования и жизни великих мечников, что он читал. Не сказать, что Зоро было интересно её мнение на этот счёт, но когда на открывшейся странице буквы были полузнакомыми и написаны очевидно на другом языке, то помощь главного археолога-историка на Санни ему бы пригодилась. Впрочем, внизу у некоторых строк был перевод на понятный язык, а на пожелтевшей странице были сделаны карандашные приписки на всё таком же неясном диалекте, что Зоро тоже вознамерился узнать у Робин. Прочтя весь абзац и найдя пятую строчку, глаз его остановился на словах: «испытай меня; расплавь внутренности мои и сердце моё». К чему это было? Что за странная религия? К кому вообще обращается здесь некий Давид, как перевела ему Робин? Что за карандашная пометка? Это книга точно принадлежит их Поварёшке? Немного задумавшись, Зоро представил Завитушку с этой книгой в руках и читающей эти же строки. К чему их можно было применить? Что решила бы для себя Завитушка, постоянно терзающая саму себя сомнениями и мнительностью? В целом, общее содержание было ясно, но на каком языке были эти книги? Разве Завитушка говорила как-то иначе, чем они? И её ли руке принадлежат приписки карандашом на полях книги? – О, рядом написано: «Выучить наизусть для мамы», – глаза Робин, большие, голубые и ясные, вкрадчиво вглядывались в каждую строку, каждую букву и каждую чёрточку, оставленную на бумаге. Ей, как исследователю старины и прочих книжных залежей, было почти увлекательно разбирать старые заметки и послания, оставленные чьей-то рукой с грифельным карандашом на перевес. – Для мамы? – переспросил Зоро. – Да, всё верно. Здесь не может быть другого значения. – Что это за язык? – ещё чуть подумав, спросил Зоро. Некоторые буквы были ему знакомы, но в целом перевести и понять оригинал он был не в силах – слишком уж витиеватый текст шёл после первых двух более-менее понятных слов. А приписка рядом вообще выглядела нечитаемой, будто кто волны нарисовать пытался, чиркая непонятные символы и кружочки, с трудом именуемые буквами и словами. – Это наречие, на котором говорят в Норт Блю, одно из самых распространённых в тех местах. Кажется, Санджи упоминала, что она родом из Норт Блю, так что это вполне логично. Зоро с запозданием понял, что это суждение как-то прошло мимо его ушей. Он-то полагал, что они с Луффи, Усоппом, Нами и, собственно, Поварёшкой, все из Ист Блю. Пальцы Робин прочертили ещё пару строк, бережно касаясь пожелтевших страниц молитвенника – чем, скорее всего, эта религиозная литература и являлась. Внизу страницы карандашом было отмечено: «Выучить», «красивое сочетание», «к 29». В конце концов, Нико сама же себя остановила, отнимая пальцы от книги и отводя будто загипнотизированный взгляд. Зоро отметил про себя, что ей самой было ужасно любопытно, не каждый день ведь доводилось слушать пространные просьбы Брука и погружаться в религиозную литературу другой стороны света. – Спасибо за помощь. Робин только улыбнулась, ещё немного вглядываясь в текст книги, а затем исчезла в мраке ночи на палубе, растворяясь в своих розовых лепестках. Зоро, повинуясь какому-то неясному внутреннему порыву, перелистнул дальше, почему-то решив, что хочет понять, что здесь такое отмечала Завитушка, подчеркивая и надписывая какие-то фразы на незнакомом языке. Он был абсолютно уверен, что книга принадлежала и принадлежит ей и только ей, будто написанная для неё. Конечно, все эти надписи могла сделать только она – кто же ещё – по тёплому и внимательному взгляду Робин это было ясно как день. «Что пользы в крови моей, когда я сойду в могилу? будет ли прах славить Тебя? будет ли возвещать истину Твою?»