Том 1. Восход Вновь Возрожденного

Пустоту эфемерного пространства наполнял лишь скрежет шустрого пера, царапающего пергамент. Время здесь будто бы остановилось, совершенно не ощущалось физически, что выходило за рамки привычного восприятия мира. Всё казалось каким-то устаревшим — обстановка навевала тоску и ностальгию. Тёмная маленькая комната, некий кабинет, в котором свет излучали лишь крошечные огоньки, подобные светлячкам, парящим в воздухе повсюду, и почти потухшая одинокая свеча, такая же, как и её владелица. «...Встреча наша случилась не так давно, причём очень уж спонтанно. А это не сыграло мне на руку — к разговору с ним следует готовиться, а лучше и вовсе не пересекаться. Тодготт — поистине пугающий своим спокойствием и хладнокровием Посланник. Да и в целом Боги меня пугают. Проще перечислить тех, с кем я могу вздохнуть спокойно: Гертруда, пожалуй, Евлазия, раньше — Лукьян, Гелла, Каролина, да только не простят они меня, наверное, никогда...» — женщина испуганно дёрнулась, словно очнулась, и тут же зачеркнула последние строчки, а затем нервно отбросила перо, какое оставило густые бордовые кляксы на записях, и судорожно вцепилась в короткие рыжие локоны. Она привыкла избегать опасность и держаться позади всех, наблюдать издалека и быть в курсе всех событий, но в них не участвовать, потому что страшно. Ей страшно стать частью истории, которую сама она и пишет, фиксирует каждое минувшее мгновение — гораздо легче анализировать поступки, ошибки и мотивы действующих лиц на сцене, прячась при этом за кулисами. Женщина невольно погрузилась в омут воспоминаний, перевела печальный взгляд, преисполненный сожалением и горечью, на песочные часы, которые, несмотря на неосязаемость времени, продолжали указывать на вечно стремительно ускользающие секунды. То же самое было отражено и в глубоких синих глазах — аккуратный циферблат, который всегда изображён на обыкновенных часах. Но этот отличался — его юркая стрелка двигалась в обратном направлении, ведь таким взором обладает исключительно Ирма, Посланница Прошлого, которая предпочла остаться для всех забытой и раствориться в минувших годах. — Кто здесь?

* * *

— Пока что среди допрошенных причастных нет, все ссылаются на то, что пострадавшая самостоятельно нанесла себе телесные повреждения... — юноша зачитывал промежуточный доклад. Переполняемая гневом Посланница слушала рапорт, пока под рабочим столом на нервной почве бесконтрольно подрагивало ее колено. Короткими ухоженными ногтями женщина изредка постукивала по отполированной поверхности из красного дерева, выражая одобрение или несогласие. В остальном Богиня не подавала виду, что ей что-то не нравится до определенного момента, когда сдержаться уже было невозможно. — Ага, а владельца ножа позвала посмотреть? — саркастично отозвалась Всеобщая Мать, закинув ногу на ногу. Каролину терзала злость: неужели так трудно найти виновного? Человека, что угрожал, что хоть немного ранил её любимое дитя она была готова собственными руками лишить жизни, безжалостно вырвать сердце окровавленными ладонями прямо из груди. Расследование хоть и протекало в штатном режиме, но этого было мало — нужно быстрее и оперативнее работать, вкладывать все силы на выяснение обстоятельств, ведь Госпожа Эреб жаждала наказать этого гадкого преступника со всей предписанной жестокостью. — Я сама буду проводить допросы, — твёрдо отчеканила Богиня Темноты, за этим заявлением не последовало никаких возражений. — И дайте копию всех материалов дела. «Проявлять эмоции неправильно сейчас, я это знаю, но... — размышляла женщина, упрекая и оправдывая себя. — Что, если я хочу? Хочу показать, как она мне дорога? Моя бедная девочка...» Каролина, такая стойкая и величественная, холодная и воинственная, пережившая сотни сражений и смертельных мучений, искренне заботилась об Элизе, какую пырнули ножом в плечо, да и то неглубоко. Прежде Госпожа Эреб уже демонстрировала свое беспокойство за воспитанников, разумеется, но в по-настоящему критических случаях, ибо подобное она считала чем-то пустяковым. А вот когда дело доходило до её любимицы, она превращалась в родную ей мать, готовую защитить, закрыть своей спиной от любых ударов судьбы. — Нужно действовать скорее, мы не должны заставлять людей думать, что Академия не способна разобраться в таких... мелочах, — последнее слово было выдавлено с особым трудом. — Свободны. Все подчиненные послушно покинули кабинет директрисы учреждения, выдохнув — начальница и вправду была чересчур требовательна местами. — Калда, задержись, — строго велела Каролина, после чего вдруг добавила более мягко. — Пожалуйста. Названная внезапно поджала бледные губы, стальной взор её стремительно носился по богато обставленной комнате. Просьба была произнесена слишком необычно, а именно дружелюбно и вежливо, будто это было двусмысленным намёком, своеобразным предупреждением перед серьёзным разговором или сразу обвинением. Главная старшая спонтанно рухнула на колени и прижалась лбом к черным лакированным ботинкам женщины. Та опешила. — Простите пожалуйста, Госпожа Эреб, я не должна была нарушать пункт десятый второй главы академического кодекса... — слова раскаяния лились с уст девушки дрожащим грубым голосом, в белых пушистых ресницах застряли капельки слез от страха. — Ты это серьёзно? — ошарашенная Каролина невольно отпрянула, но Калда неизменно тряслась в том же положении. — Я с тобой просто поболтать хотела! Забеспокоившаяся женщина поспешно кинулась к страдающей от непонимания девушке, приподняла её и поставила на ноги, отряхнув, подобно настоящей матери, которая успокаивает своего ребёнка, совершившего проступок. Причиной истерики стал снисходительный небесно-голубой взгляд и долгожданное объятие, сумевшее растопить замерзшие сердца обеих: Богиня, так отчаянно нуждавшаяся в благополучии своих подопечных, рывком обхватила руками воспитанницу и нежно скрепила их за ее неестественно напряженной спиной, пока не ожидавшая такого старшая тихо разревелась пуще прежнего. Пытаясь скрыть слезы, Калда постоянно вытирала влажные щеки и бесшумно шмыгала носом, все же параллельно греясь о такую же льдину, как и она.

* * *

Сотни бесконечных ажурных книжных стеллажей, покрытых явственно ощутимой вуалью таинственности, образовывали целый лабиринт, что, бесчисленное множество раз петляя и закручиваясь, вел к единственной рабочей зоне. Она состояла из резного рабочего стола, на котором раскиданы раскрытые незавершенные дневники с корешками матовых оттенков, разложены по аккуратным стопкам уже готовые, под правую руку старинные письменные принадлежности в виде белоснежного острого пера и изящной чернильницы с бордовой жидкостью. Наверное, Богине привычнее орудовать именно ими. Источник освещения был совсем слабеньким, повсюду витал приглушенный мрак и часы во всевозможных обличьях: как песочные, так и циферблатные, даже потухшие солнечные, в некоторых местах пространства доносились классические мелодии, позволяющие лучше сосредоточиться. — Ох, дитя, ты меня испугала… Ирма с состраданием разглядывала измученную Элизу: почти черные круги под глазами, бледное обезвоженное лицо, ослабленное тело, посиневшие губы. У девочки не было достаточно энергии, чтобы придаться страху или задаваться вопросами о своем местонахождении — она обреченно принимала все как должное. Ее волновало лишь одно. — Почему я нужна Каролине? Молчание. — Я знаю, кто ты. Покажи. Почему?! Ирма с некоторой обреченностью тихонько вздохнула и жестом позвала Элизу следовать за собой — она, как выяснилось на практике, почему-то не могла не откликнуться на просьбу девочки. Торопливо минуя несколько рядов загадочных шкафов, она, перестав постукивать каблучками, резко остановилась напротив одного из них и, задумчиво проведя изящными пальцами по разноцветным темным корешкам верхней полки, вытащила книгу, которую, бережно раскрыв на середине, Богиня Времени без особых усилий подбросила высоко вверх, отчего её поблёскивающее в дымке тёмного света мотыльков платье, сотканное из бескрайнего космического полотна, приподнялось, как раскрывающийся бутон. Рукописный дневник ярко засветился и окрасил окружение в цвета какого-то дня... Её звали Алсиона. Точнее, пока ещё зовут... Да, пишу о ней, когда мы, не успев и глазом моргнуть, застали её страшнейшую гибель. Впрочем, судите сами... Около пятнадцати лет назад. Нити дождя настойчиво бились о брезентовый покров в виде чёрного зонта, иные впитывались в сырую землю могилы. Бедное кладбище для простых смертных, ухоженные, преимущество безымянные могилы потерянных людей, за надгробиями которых присматривали лишь монахини. Безмятежное спокойствие навеки усопших казалось воистину блаженным и правильным. Если бы на одной из каменных табличек не было отображено имя родственной души, самой близкой. — Тебя похоронили здесь, как ты и хотела, — неровно прошептала женщина, в конце реплики вздрогнув. — Вот именно, что хотела... А могла бы хотеть что-то прямо сейчас! Каролина, воинственная главнокомандующая, самая настоящая Богиня во всех аспектах, пыталась раскаиваться перед человеком, собственной дочерью под гнетом непривычно переполнявших чувств, в частности вины. — Неужели я так много на тебя взвалила, что ты сломалась, милая? — аккуратно начала она, будто говорила с живой. — Прости, мне придётся найти тебе замену... Кого-то нового с осколком Гертруды. Прогремел гром, ярко-голубой взор резко устремился в тускло-серые небесные просторы. — Тише, милая, не надо так... Незадолго до этого. Девушка с раскатистым хохотом взобралась на крышу невысокого здания, этажа четыре. Весь город будто опустел: не виднелось ни единого лица, ни единого цветочного горшка или шторы в окнах соседних домов. Перламутровый, наичудеснейший восход. Лёгкие дуновения ветерка поглаживали темно-каштановые волнистые волосы, малость растрепавшиеся пушистые длинные прядки, как и многослойная черная юбка по щиколотки, как и изысканная белая блузка с вышитыми серебристыми манжетами, трепетали, а едва пробудившееся солнце одаривало своим ещё прохладным теплом лицо с ярким, отчаянно-весёлым выражением. Алсиона раскинула руки в стороны, наслаждаясь природной красотой и делясь с ней своей собственной свободой. Однако мысли её омрачали воодушевленный добродушием пейзаж. Оказывается, понятие освобождения имеет настолько разные значения... Сталь игриво щекотала кожу под капроновыми чулками. Девушка с особым восторгом в серых глазах вытащила зажатый резинкой неполных колготок длинный кортик, умело покрутила его в руках… — Неужто я могу так просто взять и закончить? — она сама себе не верила. Гипнотически чудесный светло-серый взор тотчас переметнулся на старую белокаменную церквушку вдалеке, в которой девушка провела большую часть своей жизни. Мягко глядя на ненавистное здание, принесшее столько боли и унижений, столько жертв и страданий, она собиралась непременно избавиться от них и заодно от себя. Алсиона много раз представляла способы сведения счетов со своей судьбой, но теперь настало время в последний раз попробовать какой-то из них на практике... Напоследок умолять Тодготта о благополучной смерти девушка принципиально не захотела, а про восхваления самоубийцами Эрайона слышала слишком мало для того, чтобы перед лучшим моментом собственной жизни вспоминать именно его. Поэтому вспомнила себя настоящую, Эленику. — Гертруда, стой! Присутствие еще одной Богини не осталось незамеченным. — Пусть прочувствует, раз так хочет знать. Она думала, что умерла. Словно из другого мира надвигалась всепоглощающая воронка, затмевая собой всё, что только попадалось на её пути, подобно неизбежной смерти, подобно чёрной дыре она вбирала в себя всё возможное. Небо постепенно, по крошечным фрагментам утопало в этой пугающей неземной пустоте, в любой момент, казалось, посеревшее полотно было готово обрушиться вниз. Жизнь окончательно теряла собственный смысл в этом необратимом кошмаре — последняя её капля с каждым мгновением умирала в груди Элизы, а надежда лишь отчаянно затухала, сменяясь болезненными воспоминаниями. Дыхание напрочь перекрыло давление страха, что крепко сжал каждую мышцу, не давая пошевелиться, как и целиком охваченные тревогой глаза, не позволявшие оглянуться по сторонам. Ничего не оставалось, кроме как тихо ожидать приближения гибели, осмысляя собственную беспомощность и масштаб бесполезности существования. Невыносимо быть свидетелем конца: наблюдать за тем, как совсем недавно бывшее всем становится абсолютным ничем, теряясь в неизведанном, но отчего-то знакомом, даже родном пространстве. «Мама…Что происходит, где ты? А где я? Ирма…» — внутри всё жалобно заныло от очередной тоскливой мысли о Каролине, что мимолетно пронеслась в разуме, будто отдаваясь эхом о границы помутневшего, уже измотанного стремительным потоком сожалений сознания. Не в силах встать с пыльной бетонной поверхности, что являлась монолитной крышей того самого четырехэтажного панельного здания, Элиза лежала на продрогшей спине, сомкнув веки. Её грудная клетка изредка вздымалась и опускалась, несмотря на внутренний напор боли. «Мне это нужно почувствовать… Это моё наказание? Но за что? Я правда этого заслуживаю? — колючий ком подкатил к горлу, пульсирующая головная боль вернулась. — Мама…» Перед глазами, словно напористый сильный ветер, бесконтрольно проносились отрезки чужих воспоминаний, ежесекундно меняя свое направление; соответствующие прожитым картинам эмоции почти не поспевали за скоростью памяти, посему запаздывали, вспышками появлялись и растворялись, своевременно не затухали, окончательно затуманивая сознание болезненным контрастом. Они хлестко оставляли после себя и жутко противные, вовсе омерзительные, и ласково согревающие, и донельзя стыдливые, и поистине печальные въевшиеся следы на израненной душе, ложась горячим слоем, метко пронзая жгучим лезвием точно в цель в центр груди, тягучим осадком словно просачиваясь сквозь прозрачную, даже парящую, будто догорающую плоть в собственной скорби, впитываясь в бетон под Элизой. Сквозь звон в ушах Вейсс всё же смогла различить чужое приближение — лёгкий приглушенный стук каблуков поблизости, размеренные, неторопливые шаги. Создаётся впечатление, что этому человеку совершенно безразлично происходящее, что оно никак его не затрагивает, а просто проскользнёт мимо. «Что? Кто здесь?..» — Элиза моментально опомнилась, словно пробудилась ото сна, но при этом переизбыток эмоций никуда не делся, разве что на время стих, притупился, будто заботясь о благополучии носителя. Девочка незамедлительно почувствовала внутреннее рвение ухватиться за рукоять ножа, лежащего неподалёку от неё. Ради этого она пересилила страх и сумела распахнуть напуганные воспоминаниями глаза, резко дёрнуться, несмотря на сковывающую не только физическую, но и глубокую душевную боль. Однако то, что Вейсс услышала в тот же миг, вдруг сразу остановило её. — Эй, не надо так, — неестественно спокойный голос медленно прозвучал в мёртвой тишине, вызвав новую волну мурашек по спине, а кости словно наполнились режущим холодом. — Я не сделаю тебе больно. Речь незнакомки ощущалась наигранно ласковой и слащавой, из-за чего Элиза интуитивно насторожилась, не желая, чтобы ей в последние драгоценные минуты жизни как-либо пытались пудрить мозги. Она перевела взор на нежданную гостью, а затем невольно испугалась первого впечатления. «Кто это? Это… я? — девочка едва заметно вздрогнула, когда перед расфокусированными глазами предстала фигура, имеющая далеко не одно сходство с обличьем Вейсс. — Или я, кажись, уже вообще не помню, как выгляжу…» Из-под влажных ресниц она рассеянно рассматривала обладательницу «лживого» голоса: на таинственной незнакомке красовался чёрный тонкий плащ, чёрное короткое обтягивающее платье, чёрные колготки… Абсолютно всё чёрное, мрачное, строгое, даже траурное, и этот факт вынудил Элизу оценивающе приподнять бровь. Но, следует отдать должное, одежда смотрелась на теле девушки чересчур аккуратно, что совсем не подходило под рамки нынешней ситуации. К тому же, Вейсс почувствовала некоторую зависть по отношению к пришедшей, ведь сама ощущала лишь обременяющую грязь и бессилие. Что ещё стоит отметить в образе: слегка полноватая фигура, довольно низкий рост, длинные волнистые каштановые волосы, очки с тёмной оправой. — Может, хватит на меня пялиться? — губы незнакомки растянулись в ухмылке. А ведь и правда — за разглядыванием Элиза даже не успела заметить, какневольно расслабилась, позабыв обо всём. В её опечаленных серых глазах появился слабый проблеск любопытства, намёк на искреннюю заинтересованность. Разве что причиной также и некоторого дискомфорта послужила плохая концентрация и затруднительная обработка полученной информации, ибо попросту не хватало сил на очередную загадку, которая приравнивается к выпрыгнувшему роялю из кустов в самый безнадёжный момент. Но это уже не имело значения — скоро всё равно ничего не останется, поэтому можно совершенно не беспокоиться о последствиях любых совершённых действий. Лучше уж так, нежели продолжать утопать в собственной тягучей пустоте в мучительном ожидании приближения ещё одной. — Кто ты? — Элиза немного нахмурилась, заранее не надеясь на ответ, ибо научена опытом: загадочные люди всячески умело уходят от вопросов. — А какая разница? — незнакомка присела на корточки возле девушки,значительно сократив расстояние меж ними. — Это уже никакой роли не играет. Но ты узнаешь позже. — Позже? — Вейсс подавила желание нервно рассмеяться, снова окунувшись в атмосферу пугающих реалий. — Да, именно так, — пришедшая достала из кармана плаща катушку с синими и фиолетовыми нитками, в которые воткнуты ржавые иглы. — Узнаёшь? На самом деле, ты придумала хороший способ узнать о воровстве свитка тогда… Элиза откровенно удивилась, позволив эмоциям взять над собой верх. Впрочем, она редко допускала таких излишков, но на этот раз у неё точно найдётся не одно оправдание своему безрассудному поведению. — Это… Где ты их нашла? — Вейсс машинально протянула немного грязную, с засохшими тусклыми слоями крови подрагивающую ладонь вверх, дабы хотя бы кончиками согнутых изувеченных пальцев коснуться драгоценных предметов в руке незнакомки, но та нарочно спрятала их обратно в карман. — О, так ты ещё не совсем овощ. Тогда подъём! — хитрая улыбка не предвещала ничего хорошего. Затем пришедшая с лёгким хлопком скрепила их ладони, а после резко потянула на себя. Её уверенная хватка была цепкой, а ледяная кожа оказалась удивительно мягкой и нежной. К тому же, девушка, как выяснилось, совсем не брезгливая, раз не побоялась запачкаться. Элиза издала кроткий вздох от неожиданности, когда принудительно оторвала корпус вверх — она вовсе не была к этому готова. Движение вызвало болезненные волны на онемевшую грудную клетку, рёбра и поясницу, что по окружности плавно отдавались по всему телу; голову непроизвольно склонило назад, провоцируя сильное глазное давление возле век; нещадные ощущения достигли и как никогда чувствительную шею, вынужденно растянувшейся и этим натянувшей тонкую кожу на внутренние выступы, дабы удержать откинутую назад черепную коробку; ссутуленные плечи неприятно заныли, будто на них вдруг упал непосильный груз, из-за чего появилась навязчивая потребность распрямиться со звонким хрустом костей. — Хорошенько тебя потрепало, конечно, — по-издевательски отметила незнакомка, с тяжёлым вздохом приподнимаясь с корточек. — думаю, пока рано тебя на ноги ставить. — И не надо… — после услышанного согнутые колени Вейсс словно заранее задрожали, ведь и помимо этого Элиза не без явных трудностей старалась удержать тряпичный корпус в сидячем положении, скривив спину — израненные ладони долго не продержались бы на холодном пыльном бетоне, так что они определённо не годились на то, чтоб надёжно сохранить тело в устойчивом равновесии. Пришедшая сладко потянулась, распрямилась, а затем тщательно принялась отряхивать от лёгкого слоя пыли края чёрного плаща, какие уже успели малость подмести тканью злополучный бетон. Внимательный взгляд загадочной девушки, сопровождаемый почти неуловимой самодовольной улыбкой лишь краешками блёклых губ, целиком затерялся в иллюзорно безграничном пространстве города — обзор отсюда открывается и вправду чудесный, однако созерцаемое на данный момент таким же не является, а скоро и вовсе будет безвозвратно стёрто с лица земли, не оставив после себя никого, кто о нём хотя бы вспомнит на досуге. Вокруг, как паутина, отходят нити множества вершин однотипных, но вполне новых и современных всё ещё жилых зданий по образцу того, на крыше которого находятся Элиза и неизвестная ей персона; меж серыми постройками протекают, будто весенние холодные ручьи сквозь тающий прозрачный лёд, асфальтированные тонкие как прямые, так изогнутые линии автомобильных и пешеходных дорог, окованные с двух сторон белым бордюром с повсеместными отпечатками подошв прохожих; видны и зелёные ухоженные газоны с изредка мелькающими пёстрыми клумбами. Если не обращать внимание на томительно приближающуюся, почти как назло ползущую тёмную полосу на мучительно утопающем в ней горизонте, а также не брать в расчёт пугающую мёртвую тишину и отсутствие живой души в округе, то зрелище вполне себе навевает умиротворение. — Зачем ты здесь? Неужто меня искала? — горько ухмыльнулась Вейсс, выжидающе приподняв брови. — Так-то да, — незнакомка перевела удовлетворённый взор на кое-как сидящую рядом Элизу, слегка склонив голову в знак соучастия в очередном диалоге. — ты пойдёшь со мной. — Э-э… Здесь две причины, почему это невозможно: во-первых, я не могу ходить, а, во-вторых, я, кажись, умираю. — разборчиво объяснила Вейсс, осознавая, что это от неё наверняка не требовалось, и она на самом деле не понимает какую-то максимально простую глупую шутку. — Ты так говоришь, как будто не знаешь другие способы перемещения из одной точки в другую, — девушка наклонилась вперёд, накрывая колени ладонями. Казалось, она глубоко проникала своими в серые глаза чуть растерявшейся Элизы, словно пытаясь пробраться на самое дно сознания с целью передать тайные замыслы. — Как насчёт ещё одного прикосновения? «Не представляю, чем это может кончиться, но хуже уже не будет…» — чтобы наверняка определиться с выбором Вейсс в поверхностных раздумьях обернулась на стремительное приближение смерти и, даже секунду не колеблясь, решительно кивнула. Едва Элиза согласилась на предложение, пришедшая сразу же выставила правую руку прямо перед её лицом. По ощущениям, витающим в плотном тяжёлом воздухе, имеет смысл предположение, что незнакомка сконцентрировала всю энергию на кончиках коротких пальцев. — Будет немного неожиданно, но не бойся. Хотя, после моих слов ты точно будешь немного бояться… — девушка хихикнула, несерьёзно предостерегая перед последующим. — Меня кстати Алсиона зовут. Не осталось ничего, кроме таинственной девушки напротив, её беззаботного тихого смешка, абсолютного контроля притягательным магнитным зеркалом души. Не дав и единого шанса Вейсс даже не на то, чтобы испугаться, а вообще успеть как-либо отреагировать, девушка звонко щёлкнула сухими пальцами перед чужим носом. Звук словно в несколько сотен раз громче прогремел в ушах, картина мира за мимолётное мгновение, окрасившись однотонным чёрным, сменилась на кромешную темноту, а сама Элиза неосознанно провалилась в необъятную пустоту. Яркая боль, подобно ненужной хрупкой оболочке, мягко отпустила девочку из крепких сдавливающих объятий, позволяя телу раствориться в неизведанном пространстве, обрести полный покой, утонуть в океане безмятежности, отречься от обременяющих страданий и витиеватых мыслей. Но надолго ли, и что последует дальше в качестве расплаты? Опомнилась с трудом. Взгляд беспорядочно бегал, не цепляясь ни за что, но что было ясно точно — она вновь на той же койке. Резко кольнуло перенапряженное предплечье, перевязанная рана немедленно вспыхнула жаром, как бы напоминая о себе, заново пронзило кожные покровы раскаленное лезвие. Неужели Элиза всего лишь замена, вторая такая девчонка? Замена, только потому что первая не выдержала и наложила на себя руки. Иначе бы и в помине не существовала. А ведь та наверняка была гораздо лучше... Вейсс была не из тех, кто отчаянно хватался за ускользающий луч ложной надежды, но на этот раз во всю пыталась заставить поверить себя в лучшее, потому что попросту не могла принять — она не единственная, она не самая для себя, для Каролины? Отравленный предательством эгоцентризм не вовремя уколол по самолюбию, взращённая в постоянной похвале и излишней самоуверенности изнеженность наконец сыграла свою роль, сменившись смятением и унизительным унынием. Так тяжело осознать, что являешься всего лишь чьей-то копией, даже не факт, что усовершенствованной, скорее наспех состряпанной. «Нет-нет-нет!.. — Элиза взглянула на подрагивающие ладони, на которые тут же обронила крупные, застоявшиеся за все эти годы слезы. — Этого не может быть...» Она вдруг поняла, как сильно на самом деле быть собой не хочет, как часто она показывала свою нахальную сторону, что мягкость и нежность израненной души никто толком и не увидел, как она по итогу осталась ни с чем — личность словно выпотрошили вместе с остатками решимости и твердости, полностью опустошили. Вейсс почувствовала себя чужой для самой себя, ничтожной второй попыткой, принадлежащей кому-то другому, от которой собственноручно отказались. Будто поставили клеймо обязательств, которые девочка обязательно должна выполнить, добиться результата, который ожидали от предыдущей жизни. С каждым судорожным вдохом клонило обратно провалиться в, скорее всего, чересчур осознанный сон. Элиза тревожно схватилась за подарок Каролины, покоившийся на запотевшей шее, из последних сил сжала, зажмурилась, что было мочи. Вейсс мучило головокружение, отчего её слегка затошнило — внутренности словно выворачивало. Слишком ощутимое сердцебиение, подобное булыжникам, что с беспорядочным грохотом падали с высоченной скалы, без постоянного ритма заполнило все слабые мысли в голове, дрожащие конечности почти перестали держать загадочный амулет, хотелось потерять сознание. «Оказывается, так страшно сделать вдох, зная, что он последний...» — пронеслось в сознании девочки, прежде чем она окончательно обмякла.

* * *

Тихонько приоткрылась дверь, раздались тяжёлые, но при этом почти бесшумные шаги — их владелица пыталась максимально незаметно пройти, хотя это удавалось ей тяжело — она слишком обессилила за день. Воздух загустел, смешался с выразительным ароматом драгоценных благовоний из плаледского святилища, нотками обыкновенных чернил и терпкого кофе. Из-за ширмы осторожно выглянула она... Мать. Элиза, в тот же миг явственно ощутившая присутствие Каролины, закрыла заплаканные высушенные глаза — ей совершенно не хотелось говорить, объяснять, слушать, но хотелось почувствовать присутствие мамы рядом все эти годы. Так женщина и сделала. Её крепкое натруженное тело мягко опустилось на краешек, под ней сразу же весомо прогнулся матрас, что девочку чуть ли не подбросило вверх, противно скрипнули пружины. Главнокомандующая виновато зажмурилась, искренне надеясь, что не разбудила и без того бодрствующую дочь, ибо та безуспешно притворялась — от Посланницы Темноты ничего не скрыть. Мышца на лице ученицы едва заметно дернулась, среагировав на неприятный звук и Богиню, что сидит совсем рядом. — Прости меня, милая... — Госпожа Эреб еле слышно прошептала на моментально покрасневшее ухо Вейсс, малость нагнувшись к ней. — Я в курсе, что ты знаешь об Алсионе. Прости, прошу меня, но иначе я просто не могла... Это все так тяжело. Мне пришлось найти замену своему ребёнку. Каролина прислонилась своими холодными губами ко лбу Элизы и оставила на нем невесомый поцелуй, слегка задержала это чересчур важное и необходимое прикосновение. Девочка вспыхнула, вскипела — ей вдруг стало так жутко плохо, она потеряла всю решимость противостоять проявлениям любви, растаяла под гнетом привязанности. — Нет, нет, пожалуйста, прекратите... — она процедила сквозь кольцо из шипов, оковавшее горло изнутри, сквозь проступающие слёзы. Если раньше Вейсс по-настоящему мечтала приблизиться к Эреб, стать избранной, то теперь так жёстко старалась отторгать эту родственную связь, несмотря на ужасно болящее, колотящееся в обожжённой груди сердце. Воспитанница в порыве предистерийного приступа резко оттолкнула Всеобщую Мать, спихнула её с себя, дабы освободиться, замкнуться в одиночестве — никого не видеть, ни с кем не вести беседы, никого не обнимать... Новые правила, которые вот-вот вновь нарушат. — Нет, не надо, нет! Прошу те- Вас! — Элиза еле слышно закричала, что донеслось лишь до них двоих. Каролина на мгновение обеспокоенно остановилась, внезапно её небесно-голубые божественные очи заблестели, опечаленные такой ожидаемой, но не менее болезненной реакцией, но потом женщина сильно обхватила своими настырными руками предплечья и настойчиво прижала к себе, не отпуская, не давая и шанса вырваться. Девочка отчаянно брыкалась, со всей силы била её ногами, ногтями царапала чужую взрослую спину через блузку и пальто, стягивала воротник, чем придушивала. Так яро, неумолимо заревела, задавая в промежутки меж непрерывными всхлипами один единственный вопрос: почему? Эреб за свою жизнь так и сне могла дать точного, правильного ответа, посему предпочла стерпеть эти пытки, от которых позже останутся красные полосы, небольшие синяки и лёгкие ссадины. Ведь она не просто Мать — она любящая.

* * *

Каролина едва держала веки открытыми, хотя стрелка часов не пересекла и отметку в пять часов вечера. Женщина, не переставая нервно подергивать под столом ногой, с тяжёлым вдохом протерла свои божественные, но такие уставшие, воистину измученные рутинной работой глаза небесно-голубого оттенка. Они слегка заслезились, на пышных ресницах остались крохотные капельки, подобно утренней росе. Посланнице необходимо было разобраться с новоприбывшими заявками в Академию: зачастую это было затруднительно и муторно, ведь, несмотря на относительно давние реформы, многие жители Северных Земель до сей поры являлись апатридами, посему приходилось подавать заявку в подвластную главнокомандующей контору, дабы этим людям спустя бесчисленное множество процедур наконец выдали хотя бы плаледское гражданство, не говоря уже о родном. «Бедные, как вы там?.. — Госпожа Эреб искреннее жалела своих будущих воспитанников уже тогда. — Мариам, наверное, никогда не выберется из прошлого.» Однако по-настоящему она переживала в тот миг исключительно за Элизу. Взялась самостоятельно вести расследование, касающееся дочери, хоть это и запрещено. Но кто позволит перечить Богине? Никто. Посему все молчали, а Каролина ощущала мучительную дереализацию, словно вокруг нее вертятся лишь установленные ею же омертвленные декорации, не имеющие права голоса, остерегающиеся свою создательницу. Посланница стояла наравне с иными угрозами существования в их искусственных очах, хотя она всячески пыталась до них достучаться, действительно любила людей и отчаянно желала подарить билет в будущее, но это воспринималось сродни непонятной политической игры, которую Эреб затеяла ни с того ни с сего, взамен обретя только врагов, трусливых прислужников и хроническую усталость. Так мерзко и… обидно. Воодушевление и силы на дальнейшую борьбу Каролина находила в учениках. Ненароком вспомнив об одном из уже состарившихся, пережившем революцию и восхождение Богини Темноты на престол, она схватила чистый пергамент из стопки и со скрежетом шариковой ручки принялась с некой жадностью излагать мысли, зубами вцепившись во внутреннюю сторону щеки. «Здравствуй, моё дитя. Надеюсь, что у тебя всё хорошо и ты по-прежнему без продыху занимаешься исследованиями, пишешь картины и нянчишь близнецов. Хотелось бы и мне на них взглянуть. Также искренне благодарю тебя за работу на Восход — все проходит отлично, поставки регулярные, в срок. Но вернёмся к основной цели. Пишу к тебе с большой просьбой — нам необходимо уберечь носительницу, спрятать её на время где-то, а Штербенд и окутывающий его иллюзорный купол как раз отлично подходят. Ты понимаешь, о чем я говорю. Будь готов принять у себя девочку (ровесница твоим, кстати говоря, если не ошибаюсь), я постараюсь без лишнего шума её к вам отправить. Учти, что я буду за дочерью приглядывать в рамках своих возможностей тоже, так что надеюсь на твоё благоразумие, старший Ормандо. Обязательно выпишу за это круглую сумму и вышлю благодарности по истечении срока её пребывания у вас. Короткая справка будет приложена. Думаю, ты знаешь, что выбора я, по обыкновению, не оставляю. Для тебя это просьба, но для остальных — приказ. Благодарю и нежно обнимаю, твоя Мать, Каролина Эреб.» «Они верят, верят, что Мать, что Богиня спасёт всех, но какая тогда я Богиня, раз этого не делаю? Собственную дочь... — Каролина скривила обкусанные губы от негодования и скорби. — Недоглядела.» Её любимице было так плохо, а Посланнице Темноты было воистину невыносимо знать об этом — представлять в голове не отторгаемые картинки мучений близкого человека невероятное самоистязание. Широкие крепкие плечи не выдерживали груза боли этих наносимых ножевых через Элизу. «Меня, меня, бейте меня!» — она хотела закричать, но не могла. Руки сами судорожно потянулись к тайному месту хранения оружия — привязанный к голени клинок, прикрытый тканью чёрных брюк. «Сколько угодно!..» Занесла лезвие острием прямо в плечо, уверенно прицелилась. Всё выдержит. — Всё выдержу... — едко процедила она сквозь зубы. И ударила себя ножом. Тяжело вздымалась и отпускалась грудь, сердце словно прорывалось сквозь окровавленную блузку. Шумно дыша, женщина по-настоящему зло взирала на свое отражение в запотевшее от пара зеркале: растрепавшиеся передние светлые пряди болтались перед горящими гневом глазами, нахмуренные брови, едва заметные синяки стали выделяться на лице, явственно потемнели. Всё это олицетворяло безумие. Небесно-голубой взгляд чётко нацеленной убийцы, готовой разрушать, крушить, уничтожать. Потому что Госпожа Эреб не просто Мать — она любящая.