Пой, птичка, пой

      В дымке утреннего тумана расплывался маленький деревянный причал. Рассветные лучи скользили по влажным доскам и холодному металлу лодок. Трава рядом, покрытая росой, сверкала огнем.       К причалу они шли впятером. Темные костюмы, федоры, жилетки и клетчатые галстуки. Черные тени оставались позади и оседали на глине. Ткань брюк шуршала. Тяжелая пыль липла к черным ботинкам, перемешивалась с гуталином и оставляла бордовые разводы на вытянутых носах.       Прохладный ветер пробирался под пиджак, но рубашка все равно вымокла насквозь. Сердце трепетало, сжималось, и пыталось вырваться из груди. Испарина, проступившая на лбу, медленно стекала по лицу.       Застали врасплох.       На затылке даже сквозь шляпу чувствовалось сиплое дыхание. Чувствовался и взгляд, скользящий по спине. Тяжелые солдатские ботинки то и дело норовили наступить на пятки. Поступь рыжего здоровяка сотрясала землю.       Выцепили прямо у выхода из «МакГаван’с», приставили револьверы к вискам и закинули на заднее сиденье авто, точно мешки с дерьмом.       Помимо рыжего верзилы сзади шли еще двое. Низкорослый взлохмаченный янки и высокий ублюдок с офицерской выправкой. Второго обязан был знать каждый беспризорник, обитающий на улицах нижнего Ист-Сайда. Как любил говорить Фредди: «незнание не освобождает от ответственности». Любая попытка вытащить из кармана этого ублюдка бумажник грозила стать последней. И ладно если просто руки лишишься; на Таймс-сквер рассказывали о мальчишке, которого за подобное скормили свиньям.       За рулем сидел янки, рядом с ним ублюдок, а сзади верзила. Рыжий держал их на мушке всю дорогу. Фредди пытался разрулить, но натыкался на молчание, словно слепой котенок на тряпье в поисках матери.       Фредди шел рядом. Выглядел спокойным, как гадюка на солнце. Выдавали его только крепко стиснутые кулаки и плотно сжатые губы, проглядывающие через лохматую рыжую бороду. Заткнуть его — та еще задачка, но эти головорезы однозначно с ней справились. Он шел вальяжно, вприсядку, размашисто расставляя ноги. Широко махал плечами, точно пытался вырвать частичку свободы.       — Я закурю? — сипло спросил он чужим, незнакомым голосом. — По старой дружбе.       — Валяй, раз по старой дружбе, — ответили сзади глубоким басом.       Они остановились. Фредди принялся хлопать себя по карманам, в поисках пачки и спичек. Быстрого косого взгляда темно-зеленых глаз оказалось достаточно, чтобы понять, зачем он устроил это. Второй пленник встрепенулся. Сердце пропустило пару ударов.       К черту!       Он резко развернулся на пятках, оттолкнул верзилу и побежал назад, сквозь поле, поросшее густой травой. Она сопротивлялась, сдерживала его, разрезала ладони, но он мчался, не замечая боли. Кровь отбойным молотком стучала в висках, легкие болезненно сжимались, из губ вырывалось хриплое дыхание. Нужно было бежать. Бежать быстрее коня, быстрее авто, быстрее пули. Они не отпустят их живыми. Спастись хоть одному, тому, что молодой, тому, у кого вся жизнь впереди. Он не знал, началась ли погоня, преследует ли его рыжий. Трава скользила под ногами, обвивала лодыжки и сопротивлялась. Бежать. Бежать и не оглядываться.       Громыхающий хлопок разорвал утреннюю тишину. Воздух содрогнулся. Следом, без промедления, еще один.       Острая нестерпимая боль пронзила тело. Пленник закричал. Земля ушла из-под ног. Ясное рассветное небо, переливающееся розовым и золотым, смешалось с травой в одну неразборчивую кляксу и поплыло перед глазами. Еще секунда, и тьма накрыла его плотным одеялом.       — Э, ублюдина! — грубая рука выдернула его из темноты. — Подъем, скотина малолетняя!       Из закрытых глаз брызнули слезы. Волосы на затылке натянуло с такой силой, что, казалось, еще немного, и с него снимут скальп. Треск вырванных волосков затмевал угасающий гул сверчков. Пленника приподняли. Он попытался распахнуть глаза, но яркий свет заставил его зажмуриться. Причал, река, небо, трава и дорога растеклись перед ним мазутным разноцветным пятном. Жгучая боль ниже пояса пульсировала и разрывала плоть. Пусть и прострелена была всего одна нога, не слушались обе. Они казались одновременно мягкими, как вата, и чужими, как деревянные протезы.       Пленник попытался сделать шаг и вырваться, но тело вновь пронзила огненная молния. Сознание начало ускользать, и только жгучая острая боль не позволила ему отключиться. Хриплый крик разрезал воздух.       Больно. Больно. Чертовски больно. Фредди. Больно.       — Да обоссысь еще тут, ублюдина, — громом раздалось сверху.       Рыжий волочил его по земле. И секунды не давал на передышку. Каждая кочка отдавалась в голове непроглядной темнотой и ярко-синими точками. Мир ускользал, возвращался, становился мутным и тошнотворным, а затем опять ускользал. Ярд, который он успел пробежать, стал бесконечностью, сотворенной в аду. Сквозь белую пелену перед глазами замаячили доски причала. Верзила ослабил хватку и грубым движением бросил пленника на середину. Он упал на бок. Агония захлестнула все тело. Даже прохлада шероховатой древесины не глушила пламя, раздирающее плоть изнутри. Пленник зашелся крупной дрожью. Даже руку не смог поднять, чтобы протереть залитые слезами глаза.       — Не… — голос тоже дрожал. — По-по… Пожалуйста… Не-не убивайте… ме-ме-ня.       За что? Где облажался Фредди?       Все мысли вылетели из головы. Живот разорвался. Резкий удар ботинком пришелся под дых. Слезы градом покатились из глаз, но крик так и не вырвался из сухих потрескавшихся губ. Густая липкая темнота заполнила мир вокруг.       Издалека доносился монотонный стук. Тук. Тук-тук. Тук. С каждым ударом он приближался, пока не затопил весь воздух вокруг и не проник в мозг. Тук. Тук-тук. Тук. Четкий однообразный ритм. Раздражающий. Напоминающий.       — Фредди? Я не хочу, хватит. Хватит!       Голова гудела и трещала по швам. В ушах звенело. Глаза открылись с трудом. Кожу на щеках стянуло. Солнечный свет резанул и ослепил на пару мгновений. Впереди маячило хаотично дергающееся размытое пятно. Постепенно оно обрело форму мужчины. Он стоял спиной к пленнику. Короткая стрижка, блеск бриолина. Шляпа валялась на досках рядом. Его рука хаотично разрезала воздух, а потом падала и скрывалась за широкой спиной. Глухие звуки удара смешивались с чавкающим хлюпаньем. В воздух взлетали мелкие брызги, сияющие под светом солнца.       Это был не Фредди. Это был не сон.       — О, малой! С добрым утром, — сверху хрипло расхохотались.       Небрежный толчок по ногам стер остатки небытия. Очередная волна боли прокатилась по телу. Пленник перестал дышать в полную силу. Каждое движение отдавалось нестерпимыми резью и жжением. Брюки потяжелели и плотно облепили ногу. Во рту засел металлический привкус.       Мужчина, стоявший спиной, обернулся. Его грубое лицо покрывала россыпь кровавых веснушек. Одни капли были толстыми и скатывались по щекам вниз, застревая в щетине, другие так и оставались крошечными точками. Сигарета, которую он держал зубами, тоже была запятнана. Казалось, что даже белки его глаз залило бордовым цветом. Это был тот самый ублюдок, Золотой Лев, покрытый с ног до головы свежей, не спекшейся кровью. Зверь, пришедший из самой преисподней.       Пленник сглотнул. Дурное предчувствие грозилось в очередной раз отобрать сознание. Он проскользнул взглядом по запачканной одежде Льва и остановился, едва увидев окровавленное месиво. Дыхание застыло в груди. Живот скрутило в тугой узел. Едкий привкус кислоты смешался с металлом и заполнил рот. Первый позыв пленник сдержал, но со вторым вывалил все на деревянные доски.       Фредди сидел на заднице, привязанный к бочке. Его череп был вмят. Один глаз свисал из ободранной красной глазницы на тонкой нити, второй отсутствовал. Место, где должны находиться нос и рот, стало изувеченным месивом, напоминающим вишневый джем, размазанный по корке пирога. Из мяса торчала слипшаяся борода, замызганная кровью. На пробитом бесчисленное количество раз затылке блестел кривой пучок рыжих волос, окрашенный в красный.       Слюни вместе с желчью стекали с губ на щеку и собирались в смердящую лужу под головой. Сил совсем не осталось. Даже отодвинуться на пару дюймов не вышло. Жаркое июньское утро настигло причал, усиливая вонь рвоты. Каждый вдох давался с трудом.       Губы Льва искривились в оскале. Он направился к пленнику. Влажные доски уныло скрипели под его тяжестью. Лев остановился в паре шагов, явно не желая наступать в рвоту. Приподняв брюки, он присел на корточки и небрежным движением бросил в лужу окровавленный кастет.       Над причалом повисла тишина. Пленник презрительно смотрел в лицо своего карателя. Кровь его названного брата уже потемнела. От Фредди не осталось ничего. Скоро и от пленника останется примерно столько же. Заляпанный пиджак да ботинки.       Сука! Ублюдок!       — Знаешь, так-то Фредди был неплохим мужиком, — с едва заметным акцентом сказал Лев. — Мы в свое время работали вместе.       Он тремя пальцами схватил сигарету и затушил ее о рвоту. Скомканный бычок оставил в ней же.       — В наших кругах есть одно маленькое правило. Незыблемое, в общем-то. Думаю, ты должен его знать. Фредди наверняка говорил тебе о нем.       Мысли в голове метались, точно выкуренные огнем из гнезда осы. Пленник знал правило, но отвечать не собирался. Все равно подохнет на этом причале, так какой смысл потакать этим ублюдкам. Но очередной размашистый удар по ногам, прилетевший из-за спины, сразу развязал ему язык.       — Не переходи дорогу Джону Брауну, — прохрипел он.       — Во-о-от! — Лев растянул губы в широкой улыбке. — Знаешь же. Я бы, может, даже назвал тебя умным малым, но такие не бегают по прямой в открытом поле, — хмыкнул он, поднимаясь. — Теперь и это будешь знать. Считай за бесплатный урок. Стреляй я, а не Генри, ты бы уже тут не блевал. Попал бы тебе в легкое, и поминай как звали.       Лев отвернулся и отошел к краю причала. Присев на колени, он несколько раз окатил лицо речной водой. Пленник прикусил губу. Зудящая боль захватила все тело, вонь впивалась в нос, пот тек ручьями. Жужжащий гул отвлек его от головореза. Стая мух слетелась над головой Фреда. Некоторые уже уселись на разбитое месиво и постепенно пробирались вглубь. Одна, особо настойчивая, залетела в глазницу и билась там о стенки. Пленник содрогнулся от очередного рвотного позыва. Ему хотелось подняться, отогнать всех мух, укрыть голову брата пиджаком и забрать его домой, но он не мог даже перевернуться на спину. Тошнотворная беспомощность сковала его.       Все такой же бесполезный, как и семь лет назад. Фредди вложил в него так много сил, забрал с холодных улиц, дал кров, а он не может просто перевернуться на спину. Фредди любил его, а он лежит на гниющих досках причала в богом забытом месте и не может перевернуться на спину. Фредди научил его жить по законам нижнего Ист-сайда, а он…       — Так вот, — проскрежетал Лев. — Фредди был неплохим мужиком. Он знал законы и соблюдал их. Но. Есть такая штука, как коллективная ответственность. Понимаешь? Если ты являешься членом «Белой Руки», то отвечаешь за их проступки так же, как за свои. Запомни это. Как и то, что я скажу тебе дальше.       — Да завались ты уже, треплешь языком хуже шлюхи в борделе, — процедил сквозь зубы пленник.       Решил, раз живым отсюда не уйдет, нечего слушать россказни этого ублюдка. Хуже уже не будет. Он ошибся.       — Смотри-ка, а щенок-то ощетинился, — сзади раздалось ржание, похожее на лошадиное.       Лев в два шага оказался возле пленника и, не снижая скорости, со всего маху заехал ему по лицу. Перед глазами пронеслась вспышка. Губы разбились о ботинок с громким хлопком. Его перекинуло на спину. Кажется, челюсть хрустнула. Яростная пульсация сосредоточилась в одном месте. Во рту собралась слюна. Пленник, сквозь раздирающую боль, склонил голову набок и отхаркнул кровь. В луже бордовой слюны белел кусок сломанного зуба.       Воняющая гуталином подошва ботинка прижалась к лицу. Надавив ногой, Лев подвинул голову пленника. Их глаза встретились. Головорез смыл со своего лица кровь, но в его взгляде все еще мелькал алый отблеск. Больное чудовище.       — Если еще хоть одна вшивая крыса донесет мне о том, что вы крутитесь на моей территории, заходите в мои пабы, трахаете женщин в моих борделях, и, не дай бог, убиваете моих людей, я сожгу вас дотла. От мала до велика, всех, до единого, — подошва впечаталась в щеку. — И если мне самому придется передавать это послание, поверь, в живых не останется никого.       — Д-да… пошел ты, — прохрипел пленник и тут же получил еще один удар в лицо.       Острой пронзительной боли не осталось. Она размеренными волнами заполняла каждую клеточку тела. Лев выпрямился и пропал из поля зрения. Теперь в глазах осталось только бледное небо, которое затягивали мелкие рваные облака.       С неделю назад Уолш приказал разгромить один из борделей этого ублюдка. Фредди даже не ходил на ту вылазку. По обыкновению, пропивал все жалованье в «МакГаван’с». Он был невиновен. А те три шлюхи, судя по россказням, сами свое заслужили: вырывались, как дикие кошки, да разбитыми бутылками размахивали. После распоротого плеча с ними перестали церемониться. Выходит, этот ублюдок прикончил Фредди из-за трех гребаных шлюх. Ровно три шлюхи и ни цента больше. Цена жизни Фреда.       Раздалась тяжелая поступь. Над пленником склонился верзила. Морщинистое лицо, густая, но короткая борода, кривая сигара, торчащая из губ. Пепел осыпался на лицо. Пленник поморщился. Здоровяк перевернул его на грудь одним ловким движением. Из сухих губ вырвался хриплый стон. Руки сзади стянуло веревкой. Через секунду мир проскользнул перед глазами, небо поменялось местами с причалом и рекой. Нога заныла пуще прежнего. Пленник встал во весь рост на сгибающихся коленях и готов был рухнуть обратно, но верзила, державший его за плечи и запястья, лишь усилил хватку.       — Давай, щенок, ковыляй-ка в лодку.       Попытка сделать первый шаг с треском провалилась. Ноги тут же подогнулись, и пленник чуть не упал. Верзила весело хрюкнул и потащил его в лодку. Путь в четыре шага показался вечностью. Наконец спасительная лодка оказалась под ногами, и рыжий бросил его на заднюю доску. Тело отозвалось монотонной болью. Пленник бросил последний взгляд на своего брата. Голова Фредди была опущена. Ни единого кусочка лица не проглядывалось сквозь толщу жужжащих зеленых мух.       — Как звать-то тебя? — спросил рыжий, усевшись напротив пленника.       Пленник хотел бы вместо ответа плюнуть верзиле в лицо. Но пока он в лодке, следовало играть по правилам этих ублюдков. Пока.       — Артур.       Покопавшись в глубине судна, здоровяк издал нечленораздельный радостный звук и поднял бутылку с коричневым пойлом. Он сделал несколько жадных глотков и, поморщившись, выдохнул. Запах спирта пронзил воздух.       — Веселое утречко выдалось, а, Артур? — заржал он. — На, глотни. А то чет сильно бледный. Если до высадки не доживешь, босс с меня шкуру спустит.

***

      — Смит, подожди. Этот засранец мне ботинок кровью заляпал.       Босс остановился посреди дороги, нервным движением вытащил из кармана пиджака платок и начал тереть ботинок. Платок потемнел, покрылся пылью и грязью, но темно-бурую кляксу Джон так и не оттер. Выдохнув, он выпрямился и, аккуратно свернув платок, двинулся дальше.       Солнце пекло. Роса давно испарилась. Пыль клубилась под ногами. Запах рвоты, испражнений и металла следовал за ними по пятам.       — Как думаешь, он до Бауэри-то доберется? — спросил Эндрю. — От кровопотери не подохнет?       В целом-то, на мальчишку было плевать, но если акт устрашения не сработает, то новой уличной войны не миновать. И ладно, если просто с трущобными Микки, так макаронники и жиды тоже могут захотеть оттяпать кусок пирога.       — Не должен. Генри его подлатает, если понадобится. Не пытался бы сбежать — домой отправился бы на своих двоих. Нужен он был, патроны на него еще тратить.       — Глупый, молодой… Сам себе могилу выроет, — Эндрю шмыгнул носом. — А Фреда жаль, конечно. Неплохой мужик был.       На миг босс замер и устремил на него ледяной взгляд. Колючая волна пробежала по позвоночнику Эндрю. Джон нырнул под пиджак, достал сигареты, прикурил и двинулся дальше.       — В церковь зайдем.       — Кстати, почему ты сказал, что стрелял Генри?       — Теряю хватку. Хотел отстрелить ему яйца, а попал в бедро. Надо почаще бывать на улицах.       — И без тебя неплохо справляемся.       — Так-то оно так, — сквозь сомкнутые зубы сказал босс. — Но не попасть в цель с одного ярда…       — Что было, то было. Не все тебе с винтовкой рассекать.       Он не ответил. Эндрю протер лицо руками. Знойная боль поднималась вместе с солнцем. Разбитое лицо Фреда стояло перед глазами. Можно было ограничиться одним выстрелом, но Джон никогда не останавливался. Теперь у Генри работы на целый день. Сопляка в город отгрузи, на причал вернись, труп разделай, в бочки утрамбуй. Да еще и устрой все так, чтобы в ближайшее время бочки нигде не всплыли. В такие моменты Эндрю радовался своей бумажной работе. Все лучше счетами воротить, нежели голову от шеи отделять.       «Форд» стоял под палящим солнцем на пересечении двух грунтовок. Босс сел за руль, а Эндрю обогнул автомобиль и приземлился на пассажирское. Он откинулся на спинку. Боль пожирала голову изнутри. Следовало отвлечься хоть на что-нибудь.       — Сегодня ж пятница? Получается, вечером в «О’Грин»?       Джон кивнул и завел мотор. Эндрю рассмеялся.       — Почему именно она? Неужели сам Золотой Лев влюбился в трущобную печивку, словно шестнадцатилетний мальчишка?       Автомобиль тронулся. Босс вывернул руль и выехал на одну из грунтовок. Металл под ногами скрежетал на каждой кочке и выемке. На лице Джона застыло безразличие.       — Не-а, — ответил он.       Явный намек на закрытие темы, но в этот раз Эндрю не собирался так просто отступать.       — Тогда нахрена ты выкупил этот дрянной бар?       Эндрю заметил, как Джон крепче сжал руль.       — Потому что могу.       — Брехня собачья! — он хлопнул рукой по двери. — Ты выбросил деньги на ветер из-за какой-то трущобной девки!       — Могу себе позволить, — Джон оскалился в ухмылке. — Жизнь несправедлива, смирись.       — Да иди ты к черту! Шлюх и у Бетти хватает, на любой вкус. На кой черт тебе это все нужно?       — Ее голос мне кое-кого напоминает. Это все, что тебе нужно знать.       — У богатых свои причуды?       Босс не ответил. Эндрю покачал головой. Он всеми силами прогонял свою обиду, но она грызла его изнутри. Захлестывала вместе с мигренью, которая в последний месяц тенью следовала за ним. Если бы пение какой-то шлюхи изгоняло боль, он, пожалуй, выкинул бы ей под ноги все свое состояние. Пусть это и были гроши, зато какой ценой заработанные.       Слова Джона звучали издевкой. Да, он сбегал в отпускные на самые разные шоу, вроде как обожал оперу, иногда заглядывал на бурлеск, но когда все закончилось, то перестал в пустую тратить свое время. Смит тогда думал, что это было способом отвлечься и заглушить дыхание смерти, окутавшее их на передовой. Ошибся. Эту любовь, как оказалось, Джон протащил через года.       За окном зеленые поля сменялись лесами. Гудзон остался далеко позади, в ржавом тумане. Рев мотора отдавался в голове грохотом. Глаза Эндрю слипались.       — И знаешь, Смит, — донеслось откуда-то издалека сквозь толщу беспокойного сна. — Ее голос стоит больше, чем весь этот город.