Романтика?

Восьмой раз за ночь фрау Лора Цицер проснулась уже утром и несказанно обрадовалось, что удалось хоть сколько-то да поспать. Романтика жизни. Дирк ушёл на жёлтый диван в прихожей, ещё когда на часах было двенадцать. Не выдержал. Колыбельный же нарушитель спокойствия, этот чудесный террорист Дормунд, теперь тихонечко посапывал в своей белоснежной лодочке под покровом Святой Первой Императрицы Марии. Встречаться с изображением взглядом было традицией ещё когда родилась Роза. Лора чувствовала какое-то духовное родство с этим образом — дева в белом одеянии, в правой руке младенец Карл, в левой- Янешев меч, над головой императорский венец спускаемый с небес ангелами. «А я ведь тоже мать империи…» — эта пошлость так нравилась фрау Цицер, что она успокаивалась именно ей и только ей и ничем более все двадцать с лишним лет семейной жизни. Стоит ли говорить что Дирк совершенно не был похож на Божественного Янеша? Он был простым толстым неуклюжим чиновником, но полюбила Лора его не за возможность сотворить свою маленькую империю внутри уже существующей. Нет. Просто после проводов в свет пятерых дочерей так радостно было осознавать что вот он — твой мальчик, ещё беззащитный, ещё беспомощный. Но только твой. И он не уйдёт на диван и не уедет на первой же электричке на целую ночь под предлогом — мне надо проведать мать. «Выспаться тебе надо!» — мягко улыбнулась Лора и, спохватившись, глядя на часы стала быстро одеваться и заплетать уже привычный для матери семейства тугой пучок. За дверью уже во всё бодрствовала государственная квартирка на четыре комнаты. И хотя не было намёка на завтра и завтрак, а дочери уже что-то делили, или не поделили. Лору собственно в первую очередь интересовало другое. — Доброе утро… — сухо проронил Дирк, брившийся босиком на коврике в прихожей. Истинный аскет — в одной руке кружка с мылом, в другой бритва. Вид он имел недовольный, но смиренный, это значило что туалетная комната уже безнадёжно занята, а значит умываться следует идти куда угодно — хоть на балкон. Цицер бросила короткий взгляд через светлую кухню и с удовлетворением, будто это от неё как-то зависело, отметила что город уже тоже проснулся и на башенных часах времени столько же сколько и на домашних напольных — тоже в форме башни. Зелёные крыши за стеклом напоминали лужайку с цветами балконов и слуховых окон. Весеннее солнце оккупировало столовую сантиметр за сантиметром. На плите уже что булькало и дребезжало. — А Ирис опять красится! А Ирис опять красится! — увидев мать, тут же наябедничала четырёхлетняя Иола и бросилась обнимать колени. Похожая на одуванчик кудрявая головка радовалась новому дню, плохо скрывая среди прядей перья из подушки. Фрау Цицер приветствовала ещё совсем недавно совсем младшую в семействе поцелуем в светлый лоб и обратилась к стоявшей у плиты, уже собранной к школе Хамилле: — Родная, ты уже забрала молоко? — Да, вот греется! — отчеканила ответственная девочка десяти лет с чудесными косичками, кивнув на бутылочку уже во всю прыгавшую в кастрюльке с кипятком. Как же ей шла чёрная форма с белым фартуком! — Что будет когда у него начнут резаться остальные зубы… — неуместно пошутил Дирк, однако всё-таки приблизившись к супруге и забрав у неё Иолу. Невербальные переговоры прошли за секунду. «Предатель!» — бросила фрау Цицер устало. «Зато я экстрадировал злостную доносительницу!» — виновато улыбнулся герр Цицер. При детях они никогда не ругались. Никогда. Тем более за завтраком. — Как же хорошо Розе в Райхсвере, там подъём в одно время… — стонала Лилия, уставшая барабанить по двери в уборную своими кулачками и заявившаяся на кухню чтобы напомнить как тяжела судьба у уже почти девушки, почти четырнадцати лет в жестокой верлинской империи, где всё не просто так и даже овцы в мундирах. Ей очень шла серо-голубая форма кадетского класса и, если бы не извечный плач, она была бы достойной младшей сестрой уже покинувшей родительское гнездо фрей лейтенант Розы Цицер. Той форма тоже невероятно шла. Напоминанием об этом служила фотография в серванте, где старшая дочь верхом на лошади целилась то ли в смотрящего на изображение, то ли за спину этому человеку — в невидимого врага. Каждое утро фрау Цицер с удовлетворением отмечала, что вообще всем её детям всё идёт и они растут просто замечательными! — Папа, а почему ты не в Райхсвере? — тут же подхватила извечную тему глупенькая ещё ничего не понимавшая Иола. Героически забравший её Дирк, смутившись, уже спешил вернуть её обратно Лоре, но та непреклонно и жесточайше направила все свои усилия чтобы перед днём тишины в этой квартире все покинули её сытыми. Днём Дормунд почти не плакал и только тянул маленькие ручки к солнечному свету. — Как жаль что нет специальных казарм для четырёхлетних мятежниц! — ворчал Дирк, одеваясь пока горит спичка. Вообще это было крайне неправильно — давать Иоле спички, но она как ни странно считала что это их единственное стоящее предназначение: измерение за сколько отец может собраться на работу. Для другого она их и не брала — не было интереса. Керосинка или газовая горелка это скучно и шумно, а вот папа… Лора критически прошлась взглядом по мундиру городского советника и отчиталась сама себе что вопреки всему ещё любит этого беглеца с бесцветными глазами, жёсткими волосами и холодными твёрдыми ушами. — Как жаль что нет замков для принцесс размалёванных… — уже было начала ковыряться в яичнице Лилия, но тут же опомнившись, вытянулась по струнке рядом со своим стулом. Хамилла тактично присоединилась к ней когда все тарелки были расставлены по своим местам. «Осталось расставить, то есть построить семью…» — Вот мама не красится, а она красится… — бурчала Иола, самолично опуская затушенную спичку в мусорное ведро. Наблюдая за этим умилённые родителя пару раз болезненно быстро пересеклись взглядами. Чтобы разбить неловкость герр Цицер включил радио. — Десять тысяч …ый день мира и благоденствия! — отчитался всем знакомый в империи бодрый голос, чем окончательно спас положение и настроение. Человек в генеральском мундире из столичной радио-рубки уже давно стал одним из членов семьи, этаким дядюшкой рассказывающим новости и небылицы в одном монологе. Лора уже и не помнила как они справлялись с утром без радио… — Мы такие цифры ещё не проходили… — улыбнулась Хамилла. — А мы проходили, почти двадцать восемь лет без войны, — хмыкнула Лилия и тут же завела свою шарманку: — А вот Роза сейчас в Райхсвере, а была бы война, она бы героиней стала как Святая Луиза… — Никакой войны за этим столом! — отрезал Дирк, перемигнувшись с Лорой, и не успел заиграть гимн империи как на кухню впорхнуло живое свидетельство того что фрау Цицер, когда-то была красива, свежа и молода, кудрява и остроглаза. Ирис глядела прямо перед собой с достоинством как минимум баронессы, двигалась с грацией и невинностью кошки, опрокинувшей цветочную клумбу семейного комфорта, а как она пахла! Щёки неестественно румянились, глаза слегка подведены тушью. Ну просто с ума сойти! Лицо герра Цицера нехорошо посерело, будто бы и не брился, но он с достоинством приступил к молитве. Лора вдруг представила себе что одна, вернее наедине, но тут же забыла — Иола всё ещё не знала наизусть концовку. Когда Дирк, закончив, начертал Янешев крест над столом и все сели завтракать, ровно в том момент когда стало окончательно очевидно, что он всё ещё глава семьи, с его губ сорвалось: — Ирис, душа моя, в таком виде ты никуда не пойдёшь! Лора, только принявшая новый день и понадеявшаяся на то что Иола не просто притворяется что клюёт носом, поняла что мирное утро кончилось. Наступил обычный боевой день. И пока радио вещало о хороших новостях, их маленькая столовая наполнялась плохими обыденностями. — Почему? Я же просто слегка использовала румяна! — возмутилась самая старшая и красивая из присутствующих дочерей. «И самая умная…» — понадеялась фрау Цицер… — Штукатурка… — цыкнула Лилия, прокалывая желток на острове яичницы. Ирис не обратила на это внимание, сосредоточив весь напор на фигуре отца, который невозмутимо пил чёрный кофе сдобренный коньяком и как будто не собирался даже обсуждать её гигиенические предпочтения. С стены увешанной семейными портретами и фотографиями с осуждением глядели несколько поколений предков, которым как и Лоре давно надоели эти сцены, но, увы, семейный драматический театр работал по своему расписанию, а выкинуть билет было нельзя… — Какой ты пример подаёшь сёстрам? — наконец поинтересовался Дирк, поняв что новая оккупация уборной для исправления внешнего вида не планируется как и временных захват раковины на кухне. Когда Ирис последний раз исполняла его слова беспрекословно? Судя по длине гладких волос и их распущенности — давненько. Стриженная Лилия всегда смотрела на это с особым значением. — Плохой! — быстро ответила за сестру сидевшая на коленях у Лоры Иола. Фрау Цицер доселе успешно притворявшаяся что очень занята её обучению пользоваться ножом и вилкой одновременно, была вынуждена вступить в перепалку: — Дирк, но это же всего лишь румяна! — А ей всего лишь шестнадцать! — рыкнул герр Цицер, но беззлобно и даже интеллигентно, так рычат львы на постаментах в библиотеках. После каждого бегства на диван утром было не понять — он так дурачится или серьёзен в своих моральных изысканиях в воспитании дочерей? «Хотя в моё время с таким лицом меня бы дальше кухни бы и не пустили…» — призвала себя к дисциплине фрау Цицер, но тут же пришёл голос совести: — «Но сейчас то другое время!» Ирис, заметив эту нерешительность в её глазах, пошла в атаку: — Уже шестнадцать! Вот закончу гимназию и… — Перестанешь занимать туалет? — без ехидства с огромной надеждой и рвением, с просьбой, с мольбой вскочила Лилия, словно сегодня был какой-то праздник и её попросили сказать тост. Тут же и села, потому что вслед за всеобщим смехом пришёл новый виток боя. — И что? Замуж? Так вот для кого красишься?! Папа в Райхсвер не хочу, а хочу я к алтарю?! — рифмованно и простодушно на народный мотив напел Дирк и, взяв в свои гладкие чиновничьи ладони руку Лоры, поцеловал её и продолжил: — Когда мы с твоей мамой познакомились, она была белой как лебедь и не следа этой южной косметики! — Лебедь! Лебедь! — тут же разразилась радостным восклицанием Иола, которая наблюдая за сражением умудрилась расколоть тарелку с яичницей пополам с помощью тупого ножа, и ещё вылила вишнёвый сок на белую скатерть. Пятно расползлось словно по колотой ране. Лора привычно вздохнула, но рук не отняла, ни у мужа, ни у четырёхлетней дочери. Лилия и Хамилла, доев, тоже взялись за руки. При этом первая, явно подражая отцу, накрыла ручку второй в шалаше из ладоней и корчила рожи, которые не явно не подобают ученице кадетского класса. Если бы Лора сейчас через небольшой стол за ухо, оно бы точно было такое же холодное и твёрдое как у супруга. — Да замуж! Лучше замуж чем жить в таком средневековье… — воскликнула Ирис и, зная что никто за ней не будет гнаться и останавливать, покинула столовую, при этом с грохотом задвинув стул под стол. Лилия показательно закатила глаза. Через мгновение из прихожей послышалась тихая ругань и непокорная дочь вернулась за ключами от входной двери. В это время за столом уже успел завязаться диалог: — А чем ей средневековье не нравится? Там замки были и рыцари… — тихонько спрашивала Хамилла у второй старшей сестры. Лилия авторитетно отвечала: — Не знаю! Романтика… В сравнении с южными республиками, вонючим Руаном, у нас ещё всё хорошо, там вообще женщин из дома не выпускают, бьют и плакать не дают! Вот где средневековье… «Какая у меня умная политически грамотная дочь!» подумала Лора, стараясь сдерживать нервный смех, попутно вытирая Иолу и мешая ей доесть яичницу вместе с обломками тарелки. Дирк спрятался за газетой, будто там могло быть что-то интереснее семьи. Радио оптимистично заявило: — Его Августейшее Величество Каспер Эспер встретился с главами южного альянса консулом Руана Антри Бопре и президентом Мальдии Хуаном Карлосом… …речь пошла о правах женщин в их государствах и улучшения положения оных для продолжения плодотворных отношений с Эделтихаусрайхом в целом и Верлиной в частности… — Что я говорила! — победоносно заявила Лилия. Однако, поднявшись, она приглашающе отодвинула стул для Ирис, явно забирая эту роль у отца, но тот не был против. Смущённая Ирис вновь села за стол и, молитвенно сложив руки, уже совершенно другим голосом попросила: — Ну па-а-апа! Ну ма-а-ама! Сегодня очень важный для меня день! Можно?.. Только сегодня! Честно-честно! — С серёжками было тоже самое, — за загазетного супруга ответила Лора и тут же подставила руку. Герр Дирк Цицер лишился занавеса из новостей и вновь, взяв руку супруги и, поцеловав её, словно без этого действия нельзя было продолжать общение, заметил: — Мы сказали своё родительское слово. По Янешевым заповедям дальнейшее решение за фрейлейн Ирис! — А можно мне тогда тоже бабушкины серёжки? — вкрадчиво поинтересовалась Иола, прижавшись затылком к груди Лоры и, закатив глаза на мамин подбородок. Та вдруг ощутила противоречивую тягу подняться и метнуться в соседнюю комнату к колыбели, но сдержала себя, тем более было ради чего — вскочившая Ирис подбежала к родительскому креслу и бросилась на шею отцу. — Папочка, папочка, ты самый лучший папочка! — скороговоркой пропела она и, повторив тоже самое с матерью, поспешила реабилитироваться в их глазах. Посуда исчезла со стола не успели дочитать благодарственную молитву. Тарелки с зелёными узорами были вымыты молниеностно. Оделись тоже за какие-то минуты, Ирис с покорностью подала отцу шинель, тот галантно помог её одеть форменное пальто с эмблемой гимназии — цветущий ирис. Лора любовалась ими. Он-то, конечно уже не молодой и поджарый офицер артиллерии, но вот дочь — ну просто её точная копия тех лет, когда петлицы ещё что-то значили для них с Дирком… А значит чувства сохранились. Всё сохранилось. Иола к счастью сама уложилась спать — вместе с Дормундом не спала пол ночи как-никак, топотала по коридорам и пряталась за бочковидной стиральной машинкой. В прихожей разыгрывался классический трогательный спектакль — продолжение той войны и замирения. Застегнув кадетскую шинель на все пуговицы, подражая отцу, Лилия тоже помогла Хамилле одеться и теперь стояла у часов словно оловянный солдатик на часах. Ирис страстно целовала дверь глазами от глазка до коврика и только Дирк был невозмутимо бодр, как будто и не сворачивался он калачиком на вот этом вот кожаном неудобном диванчике полчаса назад. Обычно на все утренние комедии и драмы у Цицеров уходило ровно столько. — Постараюсь вернуться пораньше и приглядеть за Дормундом, — опередил всех дочерей герр Цицер настолько безвинным тоном, что фрау Лора не могла не разулыбаться ещё шире. «Прощён! Амнистирован!» Поцелуй в щёку был лучшей наградой. В замке заскрипел ключ, дочери тоже по очереди подошли под материнское благословение. Прощались как-то дурашливо торопливо, не успела она закончить шестиконечный крест ладонью как только открывшаяся дверь съела всю её семью лестничной площадкой и захлопнула свою пасть. На лестнице послышалась весёлая перепалка. Лилия дразнила Ирис, или наоборот. Хамилла молчала, герр Цицер приветствовал консьержа. Романтика жизни. Всё было так правильно. Лора зашла в спальню неторопливо, чтобы не спугнуть сон, напавший на младшую дочь — та прикорнула на стульчике стоявшем рядом с колыбелью, будто охраняя покой брата. Все странные противоречивые эмоции от такого привычно-непривычного утра смяло нахлынувшее счастье. Лора на цыпочках подкралась к лодочке под покровом защиты Первой Императрицы и, заглянув внутрь с радостью опустилась рядом с дочерью. Дормунд лежал в колыбели и улыбался новому дню… — А что такое романтика? — Хамилла слегка покраснела, обхватив локоть левой руки старшей сестры всем своим тщедушным холодным естеством. Прохладный ветер не мог разлучить их, но она подстраховывалась от страха; а если выражаться просто — она привычно висела на Лилие. Улицы родного города всегда радовали её возможностью поговорить без того чтобы тебя кто-то перебил, ведь кто будет влезать в разговор школьницы и кадета, спешивших на учёбу? Это противозаконно! «Все кто мешает детям Янеша учиться — анафема, изгнание, казнь, забвение!» — говаривала Лилия чем заслужила полное обожание от младшей сестры. Сейчас же она как старшая выдержала паузу и пожалуй тоже покраснела. Тёмная аллея могла бы это сокрыть, если бы не солнечные лучи и щучий цвет шинели и вишнёвый — галунов на воротнике. — Романтика? Ну это такое высокое чувство вроде любви, но только шире и глубже что ли… — наконец пробурчала она невнятно и, тут же вытянувшись, салютовала проходившему мимо патрулю, спешившему от Могилы Неизвестному Солдату на смену караула у часовни. — Как кастрюля что ли? — не поняла Хамилла, но тут внезапно остро ощутила во взгляде сестры всё что требовалось ей знать на данный момент. — Вырастешь — поймёшь. — припечатала Лилия и застыла перед чёрным обелиском посреди позеленевшей лужайки, на которой белыми буквами были выгравированы многочисленные имена. «Райх, Оскар, Манрик, Аннет, Надя, Татьяна, Икар, Красс, Альбус» — сухими потрескавшимися губами шевелила старшая сестра, до странности нещадно сжимая своё левое запястье жестокими пальцами правой. Почему она стыдилась своих слёз? Неужели это и есть романтика? Памятник Неизвестному Солдату был чуть поодаль обелиска, прямой, с непокрытой головой он как будто тоже стеснялся заплакать по останкам тех кого не сумели опознать. Руки его тоже почему-то были сложены вместе и кто знает? Может он так же душил запястье, чтобы одной болью перекрыть другую? Чёрный камень появился среди чёрных аллей совсем недавно, когда было получено благословение на вскрытие братской могилы. Именно тогда Хамилла Цицер узнала где похоронена их бабушка. И вот теперь каждый раз идя в школу с сестрой они делали крюк лишь бы застать момент смены караулов когда у памятника не остаётся почти никого и можно просто громко помолчать в мёртвой тишине густых аллей сирени, среди которых так легко потеряться и спрятаться от всего жестокого мира. Мира щучьих шинелей и красных галунов с шпалами означающими курсы, чёрных платьев и белых фартуков с такой же системой только из узелков на предплечье. «А ведь Лилия как и Роза станет офицером!» — вдруг в очередной раз по новому остро осознала Хамилла и невероятно разозлилась на сестру. «Какая уж тут война! Вот и вся романтика!» Но злиться долго не получилось. Запястье сестры посинело от зажима, но вот она опускает злую руку и тут же возносит её к козырьку кепи. Новый почётный караул как будто только ради них проделывает все те красивые военные вещи что называются — почестями погибшим. Глаза у Лилии сухие, как и губы, и всё остальное, она совсем сухая, как вчерашний хлеб, который Иола забыла на краю стиральной машины. Только во рту у старшей сестры наверное очень мокро и горько, потому что она, сжимая зубы, утягивает Хамиллу из-под покрова аллей обратно в шумный утренний жёлтый город, где школа и никаких глупых вопросов.