Романтика?

Он был рыжим, бесстыжим и веснушчатым. Казалось больше и не требуется чтобы сводить с ума, но у него так же были жёлтые словно змеиные глаза и неотразимая улыбка. Бедный, но честный мелкопоместный дворянин, выбившийся в люди. Да так он и выглядел — Финред Гекельсон! Как же не терпелось увидеть его… — Чисто сработали, издалека видно капитанскую дочку! — ухмыльнулась связная старшеклассница, поправляя синюю ленточку на портфеле. Ирис, сделав лицо просвещённой, слегка излишне фамильярно толкнула обратившуюся плечом. Та, оценив смелость, огрела её портфелем в знак уважения. Смех как ответ на пароль. У них было всего пол часа обеденного перерыва — надо было спешить. — Каспер Эспер — автократ, развивает — самиздат! — мурчала под нос молодая билиотекарша, сидя на скамейке в сквере. Ей было от силы лет двадцать пять, на ней были просто чудесные серые брюки с вершенскими узлами на бёдрах, так что она могла себе позволить закинуть ногу на ногу. Вид имела лихой и бойкий. Собравшееся общество влюбляла в себя одной лишь пачкой книг, выглядывающей из-под мундира. — Ну что же, мои гурии-валькирии, налетай-забирай-обсуждай-не-осуждай! — пропела она, когда все созванные — с полтора десятка, прорвавшихся сквозь заслоны, собрались. Её коробка для завтраков тут же стала заполнятся подношениями, рядом стоявшая кружка — деньгами. Сюрреалистичная картинка. Как такое могли допустить преподаватели? Даже у мудрой совы нет глаз на затылке. — Есть новые «Страдания Финреда»? — протолкнувшись одной из первых, жадно спросила Ирис. За спиной тут же последовали ахи удивления и досады. За такой дефицит было не жалко обреза кружев для фартука, но… Но библиотекарша не носила фартук. Она вообще — короткостриженная и улыбчивая вряд ли имела слабость к кружевам… хотя… — Есть! — ответила она, выуживая бог весть откуда толстую тетрадь в кожаном самодельном переплёте, с таким любимым именем главного героя, выведенным золотыми чернилми. «Как на моём сердце!» — Сколько стоит? — решила не задерживать очередь своим любованием и игранием Ирис. Ответ её вполне устроил: — Для тебя дорого, новенькая! — осклабилась библиотекарша. Был бы у неё кадык её легко можно было спутать с наглым пошлым похотливым солдафоном, который кажется ещё чуть-чуть — и поцелует белоснежный манжет формы гимназии. Интересно — косметика и румяна, как пароль для своих, тоже придумала она? О библиотекарше ходили самые противоречивые слухи… — За дорогую вещь не жалко! — чувствуя как за спиной тает от восхищения и восторга Яна, отчеканила Ирис и аккуратно извлекла зелёную купюру с двухзначным номиналом. Лица у всех вытянулись. Зажатые в кулачках жёлтые бумажки однозначного значения смотрелись жалко. — Капитанская… — выдохнула одна старшеклассница, буквально пытаясь укусить свой локоть. — Если потом будут разбирательство о украденной у чиновника зарплаты, то я глухо-немая и плохо вижу; сунули в руку бумажку, обманули бедняжку! — попыталась пошутить библиотекарша, но Ирис всё равно отобрала у неё вожделенную книгу и тут же с достоинством направилась к скамейкам обсуждений. Глаза её поволокло. Яна быстро расплатившаяся за какую-то глупую брошюрку с стихами якобы воинов-добровольцев с Евы, последовала за ней с таким же взглядом. — Ты ведь дашь мне почитать? — Конечно, но потом. — позволила повздыхать подруге, Ирис и тут же вклинилась в кружок, чья заводила имела рыжий шнурок в волосах. Совсем как у девушки Финреда! — Вот это романтика! Вот это любовь! — вещала она и волосы ещё словно наэлектризованные поднимались вслед за руками. Слушательницы поглощали обед и слушали этот классический монолог впечатлённой девицы. — Граф Эдмунд похитил девушку Финреда и силой овладел ей, а она представляете себе — его полюбила! Сперва повесится хотела на полотенцах, а потом полюбила! — Ах! — Ох! — Вот это да… — И когда приехал Финред она не захотела с ним ехать, потому что граф уже обещал ей свободу, если она родит ему сына! — подхватила Ирис, не обращая внимания на снисходительную реакцию более опытных романтийщиц. «Клуб у вас хороший, но я всё равно лучше!» — красовалась она, демонстрируя всё больше знаний о цикле про страдающего рыжего юношу изгнанника, которому всё нипочём и море по колено… — А потом граф помутнился рассудком и заколол её булавкой, съел её сердце, мясо пустил на котлеты, а из костей сделал клетку для канарейки… И Финред убил его, расчленил и в корзине отправил к барону Офрусу, который покрывал графа Эдмунда, чья дочь баронесса кстати — тоже влюбилась в Финреда и выпила яд, когда он похитил клетку с канарейкой! — Вот это любовь! — только и шептались гимназистки и никто уже не смотрел в сторону библиотекарши, чьи запасы растаяли, а времени оставалось немного, так что все спешили вставить слово. — Мне так жалко Финреда! — плакала Яна. — Это ещё что! Потом в следующей книге он такое сделает… — начала было заводила, но тут заметила тяжёлый взгляд Ирис и осеклась. «Не надо раскрывать все карты! Она же не читала!» — уколом локтя намекнула Цицер и тут же выхватила невидимый руль их романтичной лодочки. — А я считаю что граф Эдмунд не так уж и плох! Он же делал всё это из-за несчастной любви! — Да! Его в детстве била мать, отец, и даже собака кусала каждый раз когда он ночью выходил поиграть на скрипке в сад! — вторила Яна, тоже поклонница, в прямом смысле — сердцееда графа. Где-то за их спинами поднялась и потянулась библиотекарша. Раскрытые объятья тут же заняла какая-то младшеклассница. Обладательницы серых брюк и коротких волос совала ей в карман фартука деньги и что-то горячо шептала на ухо. Раскрытый жаркий рот как будто смеялся и поглощал дух этого весеннего сборища. — То что он съел её сердце так романтично… — Да уж! Но вы подумайте — мать ненавидела его и вырастила как зверя; разве виноват он что вырос таким? Помните сцену у фонтана когда он рассказывает девушке Финреда о своей юности? Ну он же не виноват что его так воспитали — брать всё силой и прочее. Он сделал ей больно, но потом то он её успокоил и пригрел, а как потом он страдал и раскаивался… — горячилась Ирис. Вот теперь на неё смотрели как на родную и можно сказать старинную обитательницу скверовых стен клуба романтики. — Вообще я думаю они сошлись бы с Финредом… — вдруг обмолвилась заводила и тут же приставила палец к губам и вытащила исписанную и изрисованную тетрадь. Внутренности заставили Ирис трепетать. Таких изображений она не видела нигде, но почему-то очень подробно представляла и даже видела несколько литературных исполнений подобного. — Да! Ведь они любили одну девушку! — продолжила плакать Яна, которая как дочь врача психиатра видела и не такие весёлые картинки. — Да какую там девушку — Финред рыжий, а Эдмунд черноволосый! Медь и уголь. Каково? — ведьмой вскинулась та самая связная старшеклассница, глаза её поволокло уже знакомым самой Ирис туманом. Щёки разрумянились, дыхание словно потяжелело, в груди разыгрались ремонтные работы так что стук на всё тело. Кровь кипела от фантазий. А подруги только подогревали их: — А по знаку задиака они скорпион и овен, это отличное сочетание для сложных отношений! Представьте как Финдер утешает Эдмунда… — Бред! — взвилась Яна: — Это Эдмунд будет утешать Финреда, так как узнал настоящий вкус любви, а сам Гекельсон — нет, он же девственник! — Вообще-то нет… — было проронила заводила, но углядев очередной убийственный взгляд Ирис свернула тему в трубочку. — Да… А как думаете если бы к ним присоединился барон Орфус? Кому бы он больше понравился? — Конечно Финреду! Они же знакомы с детства и даже купались вместе на конях! — выпалила Ирис, пьянея от сладострастного кутежа, поднявшегося над их тихой книжной трапезой. Посмотрел бы кто со стороны — вот сидят гимназистки — обедают, а на самом деле… — Но они же братья… — вдруг возразила Яна и вот тут тяжёлым взглядом наградили уже её. Большинство конечно читали все книги про рыжего красавца, но не со всеми теориями о ней были согласны. — То что их родители были хорошо знакомы и Финред может быть бастардом и единокровным братом Орфусу ничего не значит! А если честно — так даже лучше! Запретный плод… — заводила не успела договорить, как вдруг прозвенел первый предупредительны звонок колокола, призывающий вернуться в здание к урокам. Ирис с трудом поднялась с скамейки, словно её кто-то оглушил или опоил запретным вином из древних лесов. Перед глазами всё плыло, были эти картинки и строки стихов которые граф Эдмунд посветил девушке Финреда после того как съел её сердце. «Я вас любил, любовию тяжёлою и опоился зельем страсти до краёв!» — Вот это настоящая романтика! Хотя если они братья — это конечно не хорошо! Семья это важно… — обронила Яна, когда они вновь заходили в красное румяное здание гимназии. — Да что ты знаешь про семьи? — рассмеялась Ирис, вспомнив утренний театральный скандал. Чтобы сказал отец если бы обнаружил её маленькую библиотеку в честь рыжего Финреда Гекельсона? За запретную литературу могли не только оштрафовать и вот в этом юная гимназистка чувствовала особый азарт — «Вот я в стенах этой средневековой тюрьмы с гадкой дежурной и отвратительными занятиями, но ни одна душа кроме избранных не знает о моей тайне! Вот это и есть настоящая романтика!» — ликующе думала она, считая ступеньки по старой системе. «Финред Эдмунда — любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит… леший, почему все лестницы в гимназии с чётным количеством ступенек? Или это тоже романтика этой средневековой тюрьмы?» Дормунд спал в колыбели, Иола, во сне ворочаясь исследовала родительское широкое ложе, за окном было чудное весеннее солнце а в прихожей висело дорогое пальто и кепи с дворянской кокардой. Георг был чудесным мальчуганом которому в виду здоровья к сожалению ничего толкового не светило. Но он спешил учиться с таким рвением будто он деревенский мальчонка допущенный до столичного университета, пришедший с хлебным обозом, а не сын маститого аристократа, практически принца, практически короля. К его приходу после обеда в квартире уже не было и следа беспорядка. В столовой лежала новая скатерть, а семейные портреты протирались влажным полотенцем. Фрау Цицер одевала строгое платье и вспоминала те времена когда ещё могла преподавать не из дома. Хотя были ли они такими уж хорошими? Преподавательский мундир штука узкая, в нём задыхаешься. — Лора, — о как она долго стремилась к тому чтобы они с ним были на ты! — простите, я не совсем понял этот параллельный перевод… — смущаясь своей неуспеваемости в латыни заметил Георг и тут же указал своим бледным тонким пальцем на нужное место. Лора спешила объяснять, наклоняясь вперёд, слегка потеснив ученика влево. Тот абсолютно потешно краснел, потом бледнел, но продолжал с вопросом смотреть прямо на неё своими очень большими и чувственными глазами. Он умел слушать. Это стало такой редкостью за последние лет десять среди людей, что она была готова рассказывать ему часами про особенности грамматики и фонетики древнего языка. А он слушал. Белые тетради — белая кожа, синие чернила — синие глаза, золотое фирменное перо — золотые гладкие зализанные волосы. Их почему-то всегда хотелось разворошить, или того хуже — зарыться в них носом, но фрау Цицер сдерживалась, сама не знала как. Сколько же силы и старания было в этом слабом тонком мальчике. Казалось порыв ветра и он переломится пополам, по дорогому пиджаку разойдётся кровавое пятно, а он побледнеет ещё больше и завалится на бок, глаза погаснут, тонкие губы посинеют, последние слова стекут по воротнику, но нет. Вот он сидит буквально в локте от неё, живой и вполне здоровый. Да дыхание астматика даёт о себе знать, но кто сказал что это может как-то помешать любоваться такой мужественной тяжёлой юностью? — Перерыв! — после полутора часа усердного перевода целой главы книги Янеша объявила Лора и поспешила на кухню за чаем. В глазах у Георга было привычное — «Почему бы вам не завести слуг?» Она привычно отвечала загадочной улыбкой. «А может мне нравится всё делать самой, мой принц?» Нет. Секрет. Хотя никакой не секрет на самом деле, но что поделать? Разве может юный аристократ понять уже не молодую чиновничью чету и их семейство ни на йоту не приблизившуюся к голубой крови? Если бы она показала их маленькую бухгалтерскую книжечку, мальчик бы потерял рассудок. Может и хорошо что ему не святила карьера военного? Ведь сколько же стоило прокормить столько народу, одеть, обуть, собрать, воспитать и направить, главное — обеспечить. «Может и правильно я здесь, а не там?» — каждый раз проходя мимо шкафа в коридоре, на чьём дне покоился преподавательский мундир, спрашивала себя Лора и каждый раз грустно улыбалась. По коридору прошлёпала Иола и с серьёзным сонным выражением затворила дверь уборной. Лора поставила перед Георгом поднос — он как обычно пил голый чай без сахара и лимона. «Аскет…» — смеялась она про себя и они чтобы отвлечься начинали болтать о чём угодно только не о уроках, от которых уже если честно гудела голова. Привычка думать на нескольких языках никуда не делась с тех лет, но как же от неё хотелось отвыкнуть! Дирк давно смирился и даже перестал напевать рунитские романсы… — Знаете, а я ведь всё-таки решился… — вдруг признался Георг и, печально улыбнувшись, отставил блюдечко с пустой чашкой. Лора сочувствующе прошлась пальцем по его запястью. Но юноша не дрогнул, лишь только беззаботно болезненно рассмеялся и боязливо просыпал конкретику: — Фрейлейн Виктория фон Вайсманте лишь посмеялась моим романтическим изысканиям на вечере в честь её семнадцатилетия… Лора раздражённо поняла что чувствует как Дормунд проснулся и, не обнаружив рядом Иолу, забеспокоился, вот он протягивает свои крошечные руки вверх и… Но надо было сперва утешить этого бесценного её мальчика. Фон беломантийных много, а он — фон Штауфен: такой один! Да и что такого в глупом смехе? Смеётся тот кто смеётся последним! — Смех продлевает жизнь, пусть доживёт до седых волос — семидесяти одного года и всю оставшуюся жизнь будет сожалеть о своём поступке, Георгис! — с нотками эллинской премудрости, просто кивнула Лора и, накрыв его кисть, глядя в его чудесные изумлённые глаза, прошептала: — Что они понимают в романтике? Эти юные избалованные фрейлейн? Они выглядят как идеал, но не действуют. В свои семнадцать ничего не умеют кроме смеха. Идеал — живая материя, слышишь — живая, как сердце! — Смешное в забвенье, серьёзное в будущее. У тебя всё получится! — совсем уж мягко добавила она и слегка надавив, сжав его кисть, всё-таки поднялась и орлицей бросилась в сторону спальни, оставив ученика наедине со своими мыслями. — Ну-ну Дормунд! Ты только подумай какой он храбрый, как твой отец! А ведь мы говорили об этом всего неделю назад. — шептала Лора, убаюкивая обрадованного её появлением сына, а она всё продолжала восхищённо: — И он всё сам! Как Дирк! Никакой помощи и только вперёд! Спросить совета? Пожалуйста! Помощи? Простите не надо! И вот как всё обернулось… глупый, глупый Георгис фон Штауфен. Сколько раз вы ещё споткнётесь прежде чем понять что такое любовь? Романтика — блажь, просто облако. Любовь — живая и никогда не умрёт… — Никогда! — громко повторила Иола и тут же залезла под одеяло так что торчать наружу остались только пяточки. — Сколько раз я говорила тебе надевать тапочки на носки? — строго спросила Лора и тут же рассмеялась. Сын опять тихо спал. Дочь тоже. Как хорошо быть беззаботным ребёнком, когда любишь просто постфактум без разбирательств и вопросов. Георг собирался в прихожей, серьёзный и как будто бы покоробленный, но всё ещё такой же сильный. За ним ещё не приехали, но он давно взял в привычку выходить пораньше чтобы успеть прогуляться в парке у дома, в котором обитали Цицеры. Таким задумчивым и при этом понятным она давно его не видела. Был в его уходе всегда какой-то полу крик и боль. Сейчас же — спокойствие и решимость. — Уже уходишь? — она не была обязана этого спрашивать, этикет в искренних отношениях как пятое колесо у телеги. Правда молчалива и сколько же в нём теперь было этой правды! — Да. Лора, я внезапно понял! Всё понял… или не всё — его решимость частично сплыла, но он тут же вновь собрался с уверенностью и, застегнув пальто на все пуговицы, закончил: — Текст нужно переводить сперва по смыслу, а только потом по лексике. С человеком так же. Я был не прав… — Что ж… — до дурости счастливая выдохнула Лора и нерешительно прикоснулась к его плечу. Он посмотрел на неё полным благодарности преданным взглядом. Словно застывший портрет из прошлого! Хотелось назвать его другим именем, но не получалось. Судьба упрямая вещь и каждый раз всё возвращается на круги своя. «Как я рада что не бросила преподавать! Репетиторство конечно не учительство, но…» — она зажмурилась от удовольствия. Георг фон Штауфен чётко даже как-то по-военному откланялся и тоже был сожран беспощадной входной дверью. По лестнице послышались его тихие шаги полные решимости и непримиримости. Ему было всего лишь восемнадцать лет!