На передержке

— Шульц, мы торопимся! Мама и Эльке прекрасно разберутся сами. А торжественный вечер начнётся по расписанию. Не хочу пропустить застольную речь нашего главврача, в ней он назовёт несколько самых ярких фамилий года, — Дитер рычал на запонку, пока Краузе не вмешался. — Мам, ты всё поняла? Кормить и гулять не надо. Всё сделано. Извини, что убегаем. Ты не предупредила о визите. — Однажды это должно было случиться, — трагично произнесла фрау Марта, — теперь мать должна заранее согласовывать встречу с сыном. Все мужчины одинаковы, когда влюблены, милочка! — женщина погладила собачку на своих коленях. Эльке тявкнула. — Спасибо, ма-а-ам-ам! — два бородача поцеловали Марту в щеки с двух сторон и помчали из комнаты, толкаясь в дверях, как школьники. Фрау Краузе осмотрелась. Ох уж эти новомоды с их совмещёнными пространствами — сразу и не поймёшь, в какой части дома находишься. На кухне у Дитера было просторно, уютно по-своему и чисто, но… — Я привержена мысли, что в любом, даже очень тесном, мужском союзе должен быть хоть один женский взгляд. И ты вправе давать своим здоровякам маленькие поблажки, Эльке. Но курить на кухне — это дурной тон. Сначала сигареты на кухне, а потом грязные носки по всему дому… — О-о-о… за этим она внимательно следит! — из коридора высунулся Дит, он вколотил ноги в узкие туфли и сейчас возвращал себе нормальный цвет лица, раскачиваясь с пятки на носок и пытаясь выдохнуть-таки. — Если я их разбрасываю, Эльке тут же тырит один из пары и прячет. Это больше похоже на охоту, чем на призыв к порядку. Мистика, но я не могу найти тайник этой зануды. Полагаю, если дом рухнет, тогда только обнаружится этот схрон с нестиранными окаменелостями. И, фрау Марта: дурной тон — это наводить свои порядки в чужом доме. На своей кухне я волен делать, что хочу! Шульце утащил дуэлянта к выходу. Оседлав любимого коня, Дитер уже забыл, что торопился. Эльке посмотрела на Марту красивыми влажными глазами и положила лапку на запястье новой подруги. — Верю, что ты пыталась, дорогая, но у меня есть веский аргумент: раньше ты жил один, Дитер! А сейчас с тобой тут Шульц! Не бережëшь своё здоровье — береги моего сына! А уж маленькой собачке после больницы вдыхать никотин и вовсе противопоказано! — Шах и мат… Шульц, твоя собака и мама разрабатывают план против нас! — раздался вопль Дитера перед финальным щелчком двери. — Итак, — фрау Марта прищурилась, Эльке перестала моргать, — я поняла, какой силы влияние ты имеешь на моего сына, и спешу уверить, что лучше быть моим другом, чем врагом. Если поняла, гавкни один раз! — Р-р-ртяф! — Впредь один «р-ртяф» означает, «да», а я почти сбрендила, потому что разговариваю с собакой! Да? — собачка облизнулась. — Спасибо, за поддержку, дорогая! — фрау Краузе погладила мопсю по голове. Эльке уже почти стала забывать, что на свете есть и маленькие женские руки. — Когда твоя матушка молчи-ик-ит, она такая милая. Тс-с-с-мотри не разбуди! — Дитер был яростно нетрезв. — И Принцес-с-су тоже! Пусть они обе похрапывают в унисон, прикрою, пожалуй, пледом. Нечес-с-с-с-но, что мой романтический настрой накрылся медным тазом. Я так рассчитывал на твоё подпитие и благосклонность к сексу… — Дитер! — Шульц крепко поцеловал друга. — Не при маме! Мы же не погоним её из дома на такси? — Конечно, не погоните, я в состоянии пойти сама. — Фрау Марта приоткрыла глаз и осторожно переложила собачку с колен в объятия мягкого пледа. Здоровяки вцепились друг в друга и застыли монолитом, посвящённым большой и чистой любви. — Кстати, последнюю твою фразу, Дитер Гюнтер, я не расслышала. Надеюсь, ты получил титул Психолог года, иначе я не понимаю, по какому поводу нужно было так напиваться. Фрау Марта подхватила сумочку и прошла в коридор, обходя разбросанную по полу обувь. — Не мужчины, а многоножки. — Фрау Краузе, туфли нас доконали. Мы переобулись! — прорычал Дитер. Шульц уже набрасывал маме на плечи накидку. Она держалась изо всех сил. Воспитывать взрослого сына при друге было последним делом, но шепнуть ему на ухо она могла себе позволить: — Мамин Дом — это твой Дом. Прежде всего — твой, как и моё сердце. Приходи в любую минуту, и не забудь Эльке. Воспитанная девочка, которую, чувствую, вы скоро испортите, молодые люди! Дитер сунул в рот край галстука. — Правильное решение, герр Гюнтер. Сейчас шутки неуместны, — Дитер отвесил поклон в пол. — Я вызову тебе такси, мам! — поспешно сказал Шульц. — Кстати, почему ты не уехала, как собиралась? — Это не контроль, господин Краузе, что бы вы там себе не напридумывали! Это мамино новое — одиночество выходного дня. Сразу так и не сообразить, чем себя занять. А тут мы прекрасно пообщались с милой собачкой, но день пролетел и… я задремала. Дитер протолкнул глубже и, подавившись галстуком, закашлял. Шульц забродил взглядом от друга к маме и назад. — Такси, Шульц. Господин Гюнтер неудачно закусил своё новое звание! Дитер обнимал так, словно всякий раз испытывал на крепость. Да, так могло показаться, но теперь Шульц знал точно: так он делал импульсивно, бесконтрольно и радостно. Словно Дитер не верил, что эта гора мышц не схлопнется в его руках как мыльный пузырь. В постели он тоже притирался всем телом. Шульц в кровати любил разбросать руки и ноги, и поэтому было не совсем удобно, когда на тебя почти наползало второе сильное горячее тело. А Дитер был очень горяч, дважды Шульц его будил и велел померить температуру. — Зато ты со мной никогда не замерзнешь, Герда! — ржал Гюнтер. Шульц спал в футболке и шортах и быстро остывал, а зараза Дитер лип к нему всю ночь в одних тонких трусах, не прикрывающих ничего. Краузе слегка освобождался от медвежьего захвата, засовывая Диту в лапы подушку, и потом ещё полчаса улыбался, отбывая в сон. Сегодня не было исключением. Шульц взял было подушку, но мужик на второй половине кровати открыл глаза. — Прости, если я постоянно влезаю в твоё пространство. Я ждал девять лет, тут у любого сорвёт крышу! Слыхал про романтику китов? Они огромны и поэтому трудно представить их нежно парящими в небе Мирового океана. Киты могут быть настойчивы и агрессивны в ухаживании, это иногда похоже на соревнование лобовых атак, а не на любовную игру. — Ты это где-то видел? Или тебе так кажется? — Краузе лёг напротив лицом к лицу. Вид сонного, но сосредоточенного любовника был бесподобен. А ещё реаниматолог очень любил свои психологические сеансы. — И видел, и читал, кажется, Шульц! Но при этом они никогда друг другу не вредят. Мир для них более тесный, чем для нас. Крик китов в толще воды разносится на тысячи километров. А на что способны мы, когда ныряем поглубже? Выпустить парад пузырей и захлебнуться, вот и вся любовь! — Значит, твои любовные атаки — это китовая романтика, Дит? — теперь Шульц притянул несносного бородача к себе. — А среди китов есть однополые отношения? — Это бы очень вдохновило! — Дитер, недолго раздумывая, сунул руку в шорты Краузе. — Уже вдохновляет… Вдохновение прямо на глазах… то есть в руках растёт. Кстати, дельфины этим грешат… — он вжался лбом в плечо Шульца, обхватил одной левой ладонью оба их ствола, и венки на лбу вздулись от напряжения. После нескольких движений Краузе уже судорожно нашаривал под подушкой тубу со смазкой, чтобы сделать движения более чувственными. Надрачивал Дит виртуозно, словно настраивал обоих, как музыкальные инструменты. Звучать в унисон в этой постели, как влюблённые киты. В небольшом пространстве комнаты, хранившей все тайны Дитера Гюнтера и ставшей глубоким океаном для двоих. — Дельфины грешат… — жарко выдохнул Краузе, — и мы грешим? Так непривычно сейчас, что ты левша… — Кому какое дело? Для меня быть с тобой — это рай. А грешить в раю… и левой, и правой… согласовано свыше… Шульц… мать же ж… Шульце!.. — голос Дитера всегда солировал в оргазме. Марта поправила локон у виска и позвонила в дверь небольшого двухэтажного дома. Такие дома, подальше от шумного центра, выбирали люди консервативных взглядов, те, кто любит уют и тишину. Фрау Краузе, будучи горожанкой до мозга костей, такое уединение не понимала. Она любила, чтобы жизнь вокруг кипела и бурлила, каждый день был наполнен интересными событиями и людьми. Марта достаточно насиделась в цепях ограничений. Её радовало, что сын и его поколение не ощутили на себе горечь разделённой пополам страны. Но сейчас всё это тихое и правильное укололо фрау Краузе лицемерным шипом. По лестнице послышались шаги. Двухэтажный особняк делили несколько владельцев, и открывать шли из той квартиры, куда позвонила Марта. Её внимательно рассмотрели в дверной глазок и осторожно открыли. — Здравствуйте, меня не интересует ни косметика, ни религиозные разговоры… — начала было аккуратная женщина с очень светлым лицом и глазами, с тёмными редкими веснушками на носу. — А вот я не могу без туши для ресниц и немного помады, фрау Гюнтер, но я по совершенно иному поводу, хотя не без Божьей помощи. Думаю, матери всегда поймут друг друга. Не пригласите меня в дом? Или я предложу вам прогулку по парку? Я фрау Краузе! — Марта решительно протянула руку. — Мой муж не особо любит незнакомых гостей, — женщина вдруг спрятала руку за спину и начала закрывать дверь. — Он рассердится… Это Дитер?! Дитер что-то натворил… — Вашего мужа нет дома, фрау Гюнтер, — строго прервала тихую истерику собеседницы Марта. — Если вы его так боитесь, то это ненормально. Службы социальной защиты вам помогут. — Что за бред! Я не боюсь мужа! — женщина взяла себя в руки. — Кто вы такая и зачем следите за нашей семьёй? — Я представилась и дальше планировала очень миролюбивый и доверительный диалог. Хотите обсуждать в дверях, чтобы добрые соседи прогрели уши — извольте, но поговорить нам придётся. — Нет, пожалуйста, пройдёмте в дом! — фрау Гюнтер поспешила вверх по лестнице на второй этаж. В дверном проёме, замерев, сидел красивый золотистый пёс. — Дитер, это гостья. Пропусти и ложись на место. — Услышав голос хозяйки, ретривер насторожился. Пёс посторонился, а фрау Гюнтер быстро закрыла двери. Отдавать приказы собакам так нервно было крайне рискованно. — Вы назвали собаку именем сына?! — голос Марты зазвенел от негодования. — Так иногда поступают убитые горем родители, потерявшие ребёнка, но ваш сын жив! — Фрау… Краузе, послушайте меня: не стоит высказывать своё мнение о том, чего совершенно не понимаете, — фрау Гюнтер подняла блёклые глаза. — Мой сын не появляется здесь уже очень давно. Мы прекратили с ним всякое общение. Марта выдержала небольшую паузу и поняла, что её немного трясло от проясняющейся ситуации. — Дитер не появляется у родителей, потому что сам принял это решение или… простите за дикое предположение, вы прекратили общение с сыном? — Дикое предположение? Почему оно дикое? — фрау Гюнтер обняла себя за плечи. — Наш сын выбрал неправильный путь, позорящий семью и… — Ваш сын самостоятельный и успешный человек, имеющий работу, и квартиру, и много друзей! — отчеканила Марта. — Один из них мой сын. Он рядом с Дитером уже девять лет, на моих глазах, и они очень по-другому стали смотреть, милочка. — Ваш сын и Дит… Мы не несём ответственность за образ жизни Дитера. Мне жаль, что и ваш сын пошёл по пути греха. Глаза фрау Краузе сверкнули. — Уж не думаете ли вы, фрау Гюнтер, что ориентация сына заставила бы меня от него отвернуться?! Мать Дита невольно прижалась спиной к стене. Фрау Краузе была немного старше и явно жёстче собеседницы, кроме того, была затронута святая тема детей, а здесь позиция Марты была непоколебимой. — Дети — это наше зеркало. И наше будущее, фрау Гюнтер. То, ради чего мы живём. Если вы решили, что, разочаровавшись в сыне, вы можете его вернуть обратно в магазин, на полку, то это непростительная глупость! Семья — это дом, понимание и любовь. Вы лишили своего сына возможности прийти за помощью и советом к самым дорогим людям. К его родителям. Дикость! Я надеялась, что это моя гипертрофированная подозрительность и всё не так ужасно, но… Меня трясёт от негодования, фрау Гюнтер! Это ваш сын! И ваше зеркало! Даже если вы сидели рядом с Христом на Тайной Вечере — Дитер ваша ответственность перед вами же! Фрау Гюнтер беспомощно смаргивала. Так словесно и хлёстко её не пороли со времён приходской школы. — Вы не имеете права… — зашептала она, растирая правую щеку, словно ей зарядили сильную пощёчину. Марта смотрела безжалостно и сердито. — Конечно, не имею. О милосердии, доброте и родительском долге вам должна была говорить не я! Дитер при живых родителях остался совсем один. Не калека, не наркоман, не безработный, не преступник. Да, он увивается за штанами, а не за юбками! — фрау Краузе сложила руки на груди. — И мне много чего не нравится, но у меня достаточно сил принять ситуацию и понять выбор своего ребёнка. Фрау Гюнтер замерла. — Ваш муж явно довлел над вами, и его слово было решающим. Можете ничего не говорить, я часто работала с такими семьями. Готова биться об заклад, что он велел вам сидеть дома и быть образцовой матерью и домохозяйкой. Фрау Гюнтер дёрнула головой, но Марту было не остановить. — Я скажу сейчас очень жестокую вещь, милочка, но вы не мать! Вы выносили Дитера и возможно родили в муках, но это не делает вас его матерью. Я овдовела рано. Да, я не была покладистой женой, но мы с мужем никогда не ругались и не расходились во мнении. Особенно в том, что касалось воспитания сына. Любому отцу невыносимо и горько признать тот факт, что сын не такой, как ему виделось. Любой матери хочется понянчить внуков. Но потерять сына — это невыносимее позора, который вы повесили себе на шею и носите девять лет. — Ошибаетесь, мы сняли с себя клеймо. — Марту не удивило жёсткое преображение безвольного лица — гиен в овечьих шкурах она тоже видела не раз. — Я шла к вам поделиться мыслями и обсудить решение наших детей. Теперь вижу, что это делать не с кем. Чуда не случится: отчаяние и страх перед суждением людей вашего круга, узнай они правду о Дитере, — единственное, что вас волнует. Можете забыть о моём визите и не расстраивать супруга. Искупайте вашего пса, приготовьте ему татарский бифштекс и обнимите. Даст Бог, он проживёт ещё несколько лет, заглушая вашу тоску и заполняя лаем вашу пустоту. Надеюсь, ваш Дитер достаточно послушный, чтобы не оказаться в приюте для собак. — Уходите! — хозяйка дома указала на дверь дрожащей рукой. — Да, пора. Мне противно стоять в чистенькой прихожей этой правильно благополучной квартиры. Вы не потеряли ничего, кроме сердца, а вот у меня, начиная с сегодняшнего дня, появился второй прекрасный сын. Лучший психолог года! — Марта вздёрнула подбородок. — Вспомнила! — А? — Шульц… — гримаса на лице фрау Гюнтер должно быть была усмешкой. — Помню его визит. Шульц Краузе — вылитая вы. — Шульц похож на отца, но вы не представляете, какой комплимент сделали мне как матери. Фрау Марта чеканила шаг к автобусной остановке и чувствовала себя лет на десять моложе. Какие там подтяжки кожи и крема, ничто так не бодрит, как хорошая взбучка глупой кукушке. Если бы с детьми всё было просто, Господь раздавал бы их на развес и выдавал на сдачу. Держи-ка, Ингрид, истинного арийца с глазами, полными синевы, и ничего, что ты два года трахаешься с темнокожим студентом из Синегала, три раза прочти «Отче наш» и загар спадёт! Фрау Марта резко затормозила, едва не пролетев остановку. Она подумала слово «трахаешься»?! Это ж как разозлилась, а гнев — плохой спутник для мудрой женщины. А вам, Альберт, нужны дочь-юрист и сын с гуманитарным складом ума — получите и распишитесь. Не забудьте, что в пубертат у подростков неслабо рвёт крышу, поэтому сто раз «Отче наш», и период противоречий пройдёт мимо. — Меня хватит на обоих сыновей! Всегда мечтала о двойне. Но Ты не предупреждаешь, когда решишь осчастливить? — Марта посмотрела долгим взглядом в небеса. — Не спасай Гюнтеров, просто дай им долгожданный покой! Уж поверь, я и мои мальчики их дом более не потревожим! С неба капнуло: одной слезой, потом второй… — Не будь настолько сентиментальным! И кстати, зная это, я всегда кладу в сумочку зонт. Вот! — Женщина гордо раскрыла над головой второе небо с облаками и несколькими летящими зонтиками. Ветер вырвет зонт из рук. Беда вышибает почву из-под ног. Болезнь и усталость отбирают силы. Фрау Марта была решительна, здорова и в полной степени счастлива. Шульц открыл окно и высунул голову лицом вверх. Летний дождь сыпал ласково, гладил, точно нежные руки, проводил по векам, по скулам, касался губ — очищал, благословлял. Мужчина обтёр лицо большой ладонью, смахнул влагу, провёл по влажным волосам. Дитер лежал на пузе в постели и играл мышцами крепкой задницы. — Всё в порядке, Шульц? — Это мне полагается спросить, я же был сверху, — почти виновато пробормотал Краузе и сел рядом. Влажная прохладная ладонь провела по широченной взмыленной спине, собирая подсыхающий пот. Дит выдохнул и ткнулся лицом в согнутые руки. — Ты кончил, когда я вставил, — сказал Шульц. — Ну прости, что я так тебя люблю и реагирую. — Дурной… разве за это просят прощения?! — Шульц начал целовать Дита, множа ласки по спине и плечам, по которым тоже были рассыпаны тёмные веснушки. Больше, чем любовь, может только любовь. И когда осознание тебя накрывает, то хочется стать дождём и плакать бесконтрольно и искренне. — Шульц, не умирай! — Дит повернул лицо к любовнику. — Ты хорош и нежен, успокойся. Мне другого не надо. — Я хочу отрастить волосы. — Тебе пойдёт. Я помню тебя с шевелюрой. Любого люблю… — Дитер прикрыл глаза. — Ты целуй, а я посплю. Задница гудит. — Ох, прости… — Я такой счастливый… — Китовая романтика? Дит? Спишь… На журнальном столе лежал пакет документов на Эльке. Она теперь номинально Гюнтер-Краузе, без помпезных графских «фон», зато счастливая. Шульц аккуратно вынул родословную, прочёл и заулыбался, гладя любопытную мопсю по голове. — Мама совершенно точно должна это видеть. Принцесс Элина Аверс Лолита Ильзе фон Грëнингштерн. Мамина статистика не подвела!