Смородина со вкусом лжи

      Принято считать, что скупой платит дважды, в то время как люди обеспеченные — некие сливки общества, которых так любят засирать люди на кухне под конец рабочего дня, обсуждая очередной взлёт цен на рынке или падение зарплат на бирже труда, а обычно это происходит практически синхронно, — катаются в этой жизни как сыр в масле. Дорогие такие, самые-самые, типа Пуле или золотого Стильтона. На самом же деле толика правды в этом есть, никто не спорит, но цена подобного положения — увы — высока и считается отнюдь не в бумажках.       Арсению, ради этой самой сыро-масляной жизни нужно было заплатить мечтой и принципами, попрощаться с индивидуальностью и своими лютейшими амбициями. С самого детства его жизнь, как омеги — а по-отцовским понятиям просто: «Завершения рода Поповых и убийцы фамилии», — была распланирована заранее на десятки и сотни пунктов. Садик, школа, экзамены, кружки, секции, круг общения, помолвка и даже место в университете, чтобы получить условный диплом, коим он никогда не воспользуется. Ведь после корочки, по отцовскому плану, следовал брак, замужье, что в понимании светского общества означает буквально быть за мужем и никак наоборот.       Хороший омега должен быть украшением для своего альфы. Должен сопровождать его на важные встречи. Должен поддерживать каждое его слово улыбкой обожания. Не должен перечить. Должен слушаться, должен выносить и родить достойное потомство — в идеале, конечно же, хотя бы одного наследника. А то вот мама Арсения опростоволосилась. Двое детей в семье и оба омеги — кошмар и позор всему роду. Мама уже не сказать, что довольно молодая, но Арсений не сомневается: отец будет пытаться заделать третьего. С надеждой, что тот будет альфой.       Мерзко.       Мир крутится вокруг этих самых альф и никак иначе. Как же это, чёрт возьми, мерзко! Ты рождаешься без права выбора, полом и гендером тебя награждает природа. И всё равно общество отчего-то судит, что у альф больше привилегий из-за активных сперматозоидов в яйцах.       Но сейчас не об этом.       На юрфак Арсений не хотел никогда. Позволить себя окольцевать некому Руслану Белому — другу отца, которого он даже в глаза не видел, но знал, что тот достойная партия, по мнению всё того же отца — тем более. Слава Богу, что интернет знает всё. Поэтому Арсений прекрасно изучил и его лицо, и то, что он на десять лет старше. Не говоря уже о том, что брак с Арсением должен стать для него третьим.       Да пошло всё это далеко и надолго!       Разговор с мамой, спокойный и аргументированный, очень даже подбодрил Арсения. Та была не слишком довольна его решением, но всё же покладисто пожала плечами, мол, это твоя жизнь, сыночек, если хочется быть артистом — иди, только сначала отцу расскажи и убедись, что уверен в своей мечте. Мама вообще всегда его поддерживала, хотя зачастую и прогибалась под влиянием отца.       Разговор же с отцом стал величайшим в мире провалом для Арсения. В последний раз он так сел в лужу в пять лет. Буквально. Взял и сел в лужу жопой на детской площадке. Ощущения были те же: неприятно, унизительно и хочется, чтобы всё закончилось и прошло как можно быстрее. Отец заявил, что сын-омега не будет ни клоуном, ни шлюхой. Иных в шоу-бизнесе, по его мнению, просто не существует.       «Да кто такую омегу вообще под венец возьмёт? Ты хочешь, чтобы нас, семью Поповых, все считали посмешищем, потому что младший сын будет на сцене своей жопой трясти? Там, в этих твоих телевизорах, Арсений, всё через постель и наркотики! Я тебе не позволю! Тебе всего лишь нужно закончить юридический и жить себе припеваючи с Русланом Викторовичем, бестолочь! У тебя такой прекрасный жизненный сценарий! Хочешь играть? Ну вот и играй его с гордостью и честью! И слышать больше ничего не хочу! И матери своей передай, чтобы не шушукалась с тобой больше по этому поводу! За моей спиной понапридумывали откровенный бред, паразиты! Хотя что от вас, омег, ещё ожидать? Боже… Таня! Иди сюда! Арсений, свободен!»       Арсений свободен.       Всё правильно.       Арсений свободен, а поэтому в преддверии поступления, в очередной раз поссорившись с отцом до пены у рта, собрал чемоданы под зычное: «Да я отрекусь от тебя, сукин сын!» и покинул отчий дом со всеми своими многочисленными пожитками, которые только смог запихнуть в пять чемоданов. И не прогадал. Рыдающая мать по телефону отрапортовала, что все остальные вещи Арсения отец сгоряча приказал отправить в приют.       В какой?       «В первый нуждающийся сбагрите, и духу его в моём доме больше не будет».       Так что жизнь заиграла новыми красками. А вместе с ней пришли и новые проблемы. Конечно же платиновая карточка отказалась работать по причине «заблокирована» уже спустя двадцать минут — время обработки заявки банком, — а Арсений, на кое-как накопленные сбережения, отправился в город Санкт-Петербург, где и находится факультет искусств Балтийского института экологии, политики и права, в который ему удалось пройти по баллам. И если существуют рейтинги лучших в России учебных заведений с уклоном в театральщину и сценическое искусство, то этот, пожалуй, тянет на троечку. С конца. Не самый плохой, но и не самый требовательный. И прошёл в него Арсений только благодаря тому, что его результаты экзаменов там котировались из-за не совсем узкой направленности. В остальных же требовали русскую литературу, историю и другую дребедень — Арсений же сдавал математику, иностранные языки и обществознание, что практически совершенно для такой направленности не подходило. Спасибо хоть иностранному за то, что вытянул.       Ну хоть здесь!       Надо же с чего-то начинать!       Так бы Арсений целый год потерял, не поступив. И вообще, учиться можно где угодно. Главное желание, стремление, упорство и…       Места в общежитии.       В корпусе для омег не оказалось ни одного. Арсений видел эту смиренную улыбку, затаившуюся в уголках губ куратора. Он думал, что Арсений даст заднюю. Он в этом не сомневался, так как поступивший на бюджет студент, который требует комнату от ВУЗа, вряд ли рассчитывает снимать жилплощадь самостоятельно. И куратор отпустил смешливо-задумчивое: «Правда, осталось ещё одно место в корпусе для альф, но…» Такого быстрого и твёрдого: «Я согласен!» он услышать явно не ожидал, да и вряд ли услышит ещё когда-нибудь. Даже в ЗАГСе.       Арсений уверен.       Арсений старался.       Как и постарался в ближайшее время после тщательно подготовиться к метаморфозам своей жизни. Подавители, заумные книги по психологии внутри телефона и, конечно же, альфа-отдушки — Арсений всегда думал, мол, неужели есть настолько закомплексованные альфы, которые специально усиливают и добавляют брутальности своему запаху?       Теперь Арсений им благодарен.       А дальше формальности. Куча документов о снятии ответственности с ВУЗа в случае плохого исхода этой авантюры, номера родных, как раз на случай тех самых «плохих исходов», подписи-подписи-подписи Арсения, соглашения, заверения, письменная просьба, печати-печати-печати, — студенческий будет готов в течение месяца, — официальное распоряжение о зачислении и номер комнаты сто двенадцать. А ещё бедный завхоз, помогающий Арсению с его пятью чемоданами.       Да здравствует новая жизнь!       Дверь в комнату сто двенадцать не заперта, и Арсений, поблагодарив несчастного старика, распахивает её настежь, начиная по одному затаскивать многочисленные пожитки в узкий и совершенно неэстетичный коридор. Отвратительно, конечно. Тут весь этаж размером с теннисный корт его отца — Арсений в этом уверен. А в принципе, и что? Прошлое осталось в прошлом. Он отлично сойдёт тут за своего. Ровного пацана-альфу. В конце концов, спасибо генетике за нетипичный рост. А так, альфы бывают абсолютно разными. Он хочет быть актёром в будущем?       Вот и первая роль.       — А стучаться тебя не учили? — возмущается высокий светловолосый парень. Он стоит практически голый, только бёдра обмотаны махровым полотенцем, и по груди, с мокрых волос, стекают мелкие капельки воды, поблёскивая в приглушённом свете комнаты.       — А нормально здороваться тебя не учили? — дублируя его тон и подражая гонору, Арсений кидает вопрос раздражённо, как собаке обглоданную кость. — У приличных людей принято здороваться, в курсе?       Он грубит не столько из-за неожиданно «радушного» приветствия, сколько от того, что откровенно устал и вымотался из-за этой горы вещей. Если бы не помощь завхоза, он бы просто не дожил до этого четвёртого этажа. Да у них даже лифта тут нет, это возмутительно! Как в многоэтажном жилом здании общественного использования может не быть лифта?       Когда Арсений поинтересовался этим у Семёна Мироновича, завхоза, тот на него так глаза в удивлении выпучил, что не захотелось дальше возникать от слова «совсем». Арсений даже дышать старался более ровно и менее шумно, чтобы возмущённый его претензией мужик не передумал ему помогать, причитая повсеместно, что: «Совсем нынче альфы хиленькими стали, ты, вон, рослый вроде, а силёнок маловато!»       Да и не суть уже сейчас.       Дурацкие чемоданы.       И сосед его по комнате дурацкий.       Эксгибиционист, что ли?       — Это ты к моему прибытию так вырядился? — хмыкает тихо, пока два чемодана грузно ложатся возле незанятой кровати. Арсений не выдерживает, кривится, рассматривая общий интерьер и живописные красные носки на батарее — кто-то, похоже, Марс прокачивает.       Арсений, конечно, уже большой мальчик, но всё-таки видеть голого альфу, учитывая то, насколько у него строгий отец, ему ещё не доводилось, оттого и чувствует себя странно. Старается откровенно не пялиться, и первые несколько мгновений оказываются провальными.       Вместе с осознанием, что он в принципе теперь будет видеть альф постоянно — чаще, чем омег, и к этому нужно привыкнуть, — приходит ещё большая неловкость. А с другой стороны, какого вообще хера? Он что, голого мужика стесняться будет? Да он и сам мужик! Просто анатомией немного отличается.       Пустяки!       Голубые глаза высокомерно фокусируются на зелёных. Ну, ничего себе. Арсению даже приходится вскинуть голову вверх, чтобы смотреть чётко и прямо. Рослый, значит. Раздетый, растрёпанный после душа, голый альфа. С ним в одной комнате. Потрясающе. Как же бесит! Но Арсений ведь сам на это подписался.       Туше.       — Ну что ты, не нужно было так раздеваться, — фыркает, подтаскивая остальные чемоданы уже не так элегантно, это, скорее, последний рывок нервной системы Арсения. Поэтому он показательно сгружает один из них на другой и наконец-то потягивается, разминая позвонки под брендовым дорогим худи.       Вздыхает расслабленно и, не подумав, оттягивает ворот водолазки, запуская под ткань немного свежего воздуха. Но он же принял подавители и духами сбрызнулся, значит, всё хорошо, верно? В истинных Арсений никогда не верил особо, и даже если они существуют, какова вообще вероятность, что он нарвётся на своего в этом богом забытом общежитии Питера? Наверное, одна к миллиону.       Смешно.       — Так ты у нас из приличных, что ли, принцесса? — его новый сосед усмехается, подходя на пару шагов ближе, почти вплотную, кажется, абсолютно не стесняясь своей наготы — если полотенце убрать, то Арсений сможет рассмотреть… вообще всё. — Ну, давай, будем знакомиться. Антон Шастун. Для друзей просто «Шаст», для выпендрёжников, — окидывает Арсения внимательным взглядом, нависая над ним с высоты своего роста, и руку протягивает, — Антон Андреевич. И нет, не обольщайся, не для тебя я разделся, — фыркает, ожидая ответа на рукопожатие. — Я всегда так с душа выхожу, привыкай. А ещё я разбрасываю носки и вообще жуткая свинья. Может, попросишь другого соседа и переедешь, м-м?       Арсению стоит просто титанических усилий устоять на месте. Неподвижно. Статично. Не попятиться назад, поднимая фигуральный хвост в акте полной капитуляции и поражения. Инстинкты ещё голову вжать в плечи советуют. Советовали бы, не пахни этот его новый сосед так, что вместо желания сжаться появляется какое-то совершенно не рациональное: склонить голову пониже, оголяя шею и демонстрируя девственно нетронутый ничьими клыками — даже банальными покусываниями или оцарапываниями — загривок.       Арсению непривычно разгуливать без специального чокера, а в простонародье банального «ошейника». Но альфы их не носят, оттого и приходится изгаляться для собственного же комфорта, надевая водолазки и худи с высоким воротом. Мало ли. Может, он просто мёрзнет сильно.       И вообще, просто выдержать чужое давление и не рвануть в противоположный угол комнаты — только половина дела. Они оба альфы. И надо делить территорию. В пособии говорилось, что представители мужской доминантной группы на первом знакомстве демонстрируют свою силу рукопожатием. Арсений, конечно, не из робкого десятка, но помолиться всем Богам за сохранность своих пальцев успевает, щуря глаза и впиваясь в протянутую ладонь ответным цепким хватом — ледяным и слишком теряющимся в чужом, большом и широком.       От «принцессы» горят кончики ушей и гуляют желваки под плотно сжатыми челюстями. Арсений злится, забавно дрогнув крыльями носа.       — Арсений Попов, — стараясь не скашивать взгляд на голое тело и не танцевать растерянно по чужому — красивому, чёрт возьми — лицу. Чётко глаза в глаза. Глаза в глаза.       Ты справишься, Арсений.       — Вижу, что ты свинья, — игнорируя чужие подколы и зубы свои скаля, стараясь сделать это как можно более весомо и устрашающе. — Сочувствую твоей будущей омеге, — рукой небрежно встряхивая, пытаясь выпутаться из «радушного рукопожатия». — Отпусти, — принюхиваясь ещё раз показательно и уже не скрываясь, — деревня.       Чёрт возьми, да какая деревня?       Пахнет одурительно…       Как же бесит!       Антон Шастун бесит.       — Ты говори, да не заговаривайся, — Антон руку его только сильнее сжимает, ощутимо так, уверенно, и на себя его тянет, рыча сердито. — У тебя зубы, что ли, лишние? — глаза щурит и клыки предупреждающе оголяет. А после всё же отпускает, хлопает по плечу и отходит на пару шагов назад.       Возвращается к своей кровати, вообще, падла такая, не стесняясь, полотенце с себя скидывает, подхватывает трусы и быстро ныряет в них ногами. Затем и штаны с футболкой натягивает, демонстративно глядя при этом на Арсения.       — Три верхние полки в шкафу свободны, занимай, — говорит уже спокойно, рукой в сторону небольшого шкафа взмахивая. — Мне и одной хватит. Я не такая принцесса, вещей у меня мало. Там на столе чайник есть, можешь пользоваться. Я его по скидке вчера купил на какой-то барахолке.       Арсений себя абсолютно беспомощным чувствует. От рычания этого, клыков оголённых — от всего этого голова кругом идёт. И он старается куда угодно смотреть: на вздыбившийся от влаги потолок — бороздами покрывшийся и желтоватый от воды ржавой из труб, сто лет сантехниками не проверяемых, — тусклую люстру со странными — свисающими с мутных стёклышек цилиндра — занавесками паутины. А он ведь даже и не знал, что беспорядок комнаты можно доводить до подобного состояния.       Куда угодно он смотрит, но только не на придурка этого голого. Козла, членом качающего. Арсению не интересно совершенно. Вот ни капли. До предательски горящих скул. Ну и пусть. Пусть думает, что он мнительный альфа. Такие тоже бывают, Арсений уверен! Может, у него, в высшем обществе, не принято светить своими причиндалами!       Варвар!       Арсений себя кончем последним после подобного разговора чувствует. Рука пульсирует от болезненных ощущений, суть настоящая внутри скулит от воспоминаний о напоре. И он отворачивается к чемоданам, брякая недовольное: «Я не принцесса». Чтобы добавить после слишком робко, не так уверенно и брутально, как бы хотелось, с толикой неприкрытой благодарности и смущения:       — Спасибо…       Конфликтовать как-то уже не хочется. Всё же последние предложения этот самый Антон сказал достаточно нейтрально.       Арсений худи бесячее стягивает, оставаясь в той самой водолазке, принимаясь чемоданы открывать многочисленные, с ужасом думая, как он это всё сможет тут устроить. Даже с тремя несчастными полками. У него дома было три шкафа. Чайник ещё этот на барахолке купленный. Аж нос кнопочный морщится. Им же уже кто-то пользовался.       Но всё равно спасибо, конечно же…       Из очередного дорожного пенала Арсений со сложным лицом достает плойку.       Ну, а что, альфы же тоже волосы укладывают, да?       — Тебе помочь? — спрашивает Антон явно без особого желания.       Ему будто наблюдать за мучениями Арсения больно. Конечно, стоит, пытается свой багаж безразмерный на три несчастные полки запихнуть и сопит ещё что-то себе под нос. Антон наверняка думает, что он буржуй какой-то, что привык в золоте плавать и фуагра на завтрак вприкуску с лобстерами жрать.       — У меня есть опыт в компактном укладывании вещей, — продолжает говорить тихо. — Мы в Воронеже одно время жили примерно в такой же квартирке вчетвером.       У Арсения на лице шок. Кристально чистый и незапятнанный насмешкой или наигранностью. Такой же чистый, как его небесного цвета глаза. Яркие такие, лучи солнца из окна к себе будто притягивающие, чтобы ещё светлее становиться и ещё лучше выделять удивление на вытянувшемся лице.       Арсений вообще комичный такой. Будто ребёнок, неожиданно узнавший от родителей, что пробки на дорогах — это не высыпанные на асфальт пластиковые бутылочные крышечки и корковые втулки из-под вина. Почему Арсений в детстве так думал? А Бог его знает. Хлопает своими длинными и пушистыми ресницами. Будто взлететь пытается. Смешок отпускает скорее вопросительный, чем уверенный.       Это же шутка?       Антон пошутил?       Арсений вообще не представляет, как в этой комнате не то что двум людям жить — да как вообще можно тут жить, Арсений тоже не представляет, просто выбора иного нет, — а вчетвером.       — Ну, если тебе несложно, — кивает согласно. — Только спортивную сумку не трогай, пусть на кровати лежит, — и, помявшись, уточняет: — А… Вы были там проездом? — предполагает аккуратно, даже деликатно, учитывая их друг с другом приветствие. И фен в руках крутит задумчиво, пытаясь это себе хотя бы представить. Ну, мало ли, может, заехали в какой-то недорогой отель, чтобы чисто пару ночей провести и дальше поехать. Тогда, с горем пополам, Арсений себе это объяснить может.       Антон с кровати лениво поднимается, отбрасывая телефон куда-то в другой угол.       — Понял, спортивную сумку не трогаю, — кивает, подхватывая один из чемоданов, и тащит его ближе к шкафу, у которого суетится Арсений. — Что? — переспрашивает запоздало. — Каким проездом? — брови светлые вскидывает вверх так, что они где-то за кудрявой чёлкой скрываются. — Нет. Мы жили в студии, когда решили от предков съехать. Я, Эд, Димка и Макар, — перечисляет зачем-то, будто эти имена Арсению о чём-то говорят.       Первая стопка вещей из чемодана отправляется на верхнюю полку. Антон только сопит недовольно себе под нос: «Блять, ну кто тебя учил вещи так складывать?» и складывает более компактно, чтобы точно влезло всё.       Постепенно всё пространство на двух полках забивается до отказа, и на третьей остаётся совсем немного места.       — Ладно, тут даже я тебе не помогу, — усмехается Антон, смотрит на бесконечный ворох вещей, а после лезет к своей полке, выгребая из неё собственные шмотки и скидывая на свою кровать — там у него от силы две пары джинсов, три футболки и пара толстовок. — Похуй, они и в тумбочку поместятся, — машет рукой на полку у кровати, — а тебя мы точно в три полки не засунем. Так ты у нас из высшего общества, да, принцесса? — спрашивает вообще без расшаркиваний.       — Я не принцесса, — буркающе поправлять Антона с высшей степенью возмущения во взгляде становится уже какой-то традицией. Укореняется с каждой Антоновой насмешкой над его статусом.       Сказать по правде, Арсению даже нравится — мало кому не понравится, когда возвышающийся над тобой парень с кудрявыми волосами и безумно запоминающимися глазами своим красивым баритоном произносит это самое «принцесса».       О чём Арсений вообще думает?       Совсем с ума сошёл?       — И с чего ты решил вообще, что я из высшего общества? — глаза сощуривает в подозрении, пытаясь переварить одновременно и услышанное про студию. Эта тема Арсения не отпускает. Хочется душно допытаться. Поэтому, нагибаясь и пытаясь впихнуть на нижнюю полку оставшееся, Арсений кидает невпопад через плечо: — И долго вы в таких неблагоприятных условиях жили? — ведя свои светские речи в общаге богом забытого института.       А у самого сердце из груди выпрыгивает предательски из-за того, что ради его вещей этот сосед полку свою освободил. Просто так. Хоть и рычал мгновение назад. Странный такой.       — Спасибо ещё раз, — повторяет украдкой.       — Ещё какая принцесса, — усмехается Антон, подавая Арсению очередную стопку вещей, складывая их в более удобные и компактные кучки перед этим. — Да у тебя на лице всё написано, вот, с чего решил. И вообще, в каких это таких «неблагоприятных условиях»? — фыркает, глаза закатывая. — Знаешь, не все люди родились с золотой ложкой в жопе, и для них эти условия — норма жизни, ясно? — кидает чуть грубовато. — Пойду покурю, — ставит в известность, — а то негоже мне, простому смертному, твои вещи грязными лапами трогать. Вдруг заразишься ещё чем-то от деревенщины. Да? — и разворачивается к своей кровати, чтобы толстовку первую попавшуюся на себя натянуть.

* * *

      Сказать, что Антон зол — ничего не сказать. Он не просто зол, он раздосадован, обижен и раздражён. Да он, чёрт возьми, в гневе! Потому что он только начал лелеять сладкие мысли о том, что будет обитать в комнате общежития в гордом одиночестве — чем не холостятская берлога? — как его огорошили новостями о нежданном соседе, которого закинули к нему, кажется, по воле какого-то злого рока — иначе и не сказать просто, потому что списки на распределение давно утверждены, новеньких не предвиделось. А он ведь только вчера утром издевался над Эдом, мол, лошара, вот и живи непонятно с кем, а я буду кайфовать.       Кайфанул, получается.       И самое обидное тут даже не то, что к нему кого-то подселили, а во-первых то, что, когда они с Эдом просили о заселении в одну комнату, им отказали, а как какой-то хер с горы: «Вот тебе, пожалуйста, красную дорожку к комнате сто двенадцать постелим. Сильвупле». Во-вторых, а как же теперь снимать себе симпатичных бухих омег на студенческих тусовках и таскать их в комнату для удовлетворения общих потребностей? Да, у Антона план был: как минимум перетрахать всех одиноких девчонок, как максимум — и парней тоже. И где ему теперь свои планы в жизнь приводить, если под боком будет чёртов сосед? В-третьих, досадно, что сосед этот оказался тем ещё придурком.       Впрочем, для Антона Шастуна придурки все, кроме тех, кто смеётся над его идиотскими шутками, делится сигаретами и соглашается на любой кипиш — все, кроме Эда в общем. С ним-то они знакомы ещё со времён школы, столько всего вместе прошли, — огонь, воду и медные трубы, как говорится, — даже поступили, вон, вместе, из Воронежа в Питер вместе переехали и денег на переезд тоже вместе заработали.       Это тебе не мамы, папы и кредиты.       Сами пахали на свою мечту.       Не сказать, правда, что это прямо-таки мечта Антона. Он в театральное пошёл только потому, что повёлся на уговоры лучшего друга, и в принципе плевать было, куда идти, главное, чтобы не менеджером каким, который потом всю оставшуюся жизнь будет сидеть в офисе, тратить своё время, работая на дядю и думая, какого хрена судьба такая сука — кому-то всё, а тебе ипотека и нелюбимая работа?       Если у кого-то сложилось ошибочное мнение о том, что в их мире альфам всё, а омегам — только остатки доедать, то фигня это всё из-под коня и бред полный. Потому что «всё» имеют только те альфы, которые родились с золотой ложкой в жопе — или как там Эд говорит? — а остальные довольствуются тем, что есть. И сосед Антону, похоже, попался именно с этой самой ложкой в заднице. Что он вообще забыл в театральном? У таких как он ведь вся жизнь по пунктам расписана. За них с самого рождения всё решают: где учиться, как жить, кого трахать и на ком жениться.       Антон всю свою жизнь считал, что эта традиция, выдавать замуж почти насильно, ужасна, что она изжила себя давно. Они ведь не в каменном веке, в конце-то концов. Но это он так думает, потому что и в «истинных» с их предназначением никогда не верил особо. Мама говорила: «Ты поймёшь всё сам, как только встретишь её или его». А Антон в ответ только глаза закатывал, потому что вертел он это всё на одном месте — на том самом, которым собирался омег одиноких развлекать. Не нужен ему никакой истинный, если из-за этого придётся трахать всю оставшуюся жизнь только одного человека. Он, между прочим, птица гордая и вольная, хрен вы его заставите под общественные нормы плясать.       Ещё чего.       Но сейчас это всё волнует его меньше всего, потому что Антон в такой прострации по коридору общежития идёт, что даже не замечает, как с ним другие студенты здороваются — с некоторыми из них он уже познакомиться успел. И все они, сука, не такие придурки, как этот долбанный Арсений. Это ж надо! Козёл малосольный! Нашлась краля. Пусть спасибо скажет, что Антон ему зубной состав не сдвинул — руки кошмар как чесались. И пахнет от него просто ужасно, духами этими невыносимыми, которые нос дерут. А ещё будто смородиной в сахаре, она таким лёгким шлейфом через это амбре пробивается, незаметным почти, неуловимым, но Антон готов поклясться, что чувствовал её, пока они разговаривали.       До комнаты Эда он на автомате доходит, стучит в неё настойчиво и злиться начинает ещё сильнее, когда не открывают с первого раза.       Они там уснули, что ли?       — Сука, Выграновский, — орёт почти на весь коридор. — Открывай давай! Сдох там, что ли? — и снова стучит в двери.       Вообще-то, к моменту прихода сюда гнев слегка поутих, и он понять не может, чего вообще так взъелся. Может, из-за гона грядущего? Его в такие моменты лучше вообще не трогать. Он либо ебать всё, что движется, готов, либо на стену лезть от злости. Впрочем, ему, как говорит Эд: «Что ебать подтаскивать, что ёбанных оттаскивать — один хуй злой как пёс».       Дверь открывается так лениво и нехотя, как будто Эда в коридоре соседка его поджидает из Воронежа — старая кошёлка с котами своими вонючими, — где он жил раньше в полусгнившей сталинке, а он не хочет опять выслушивать, как музыку громко ночью слушал или что, мол, из-за него из общей вытяжки куревом воняет.       Эд, кажется, даже не парится вообще, с хуем стоящим на Антона с осуждением смотря, — и головой, и головкой качая — пока в отдалении, где-то среди подушек, продолжает проигрываться видео с очередной текущей омежкой, жадной до ласк парочки горячих португальцев. Стоны, хлюпанье, шлепки, вскрики…       Антон — скотина такая, сам бы себе вмазал, — обломал лучшему другу отличную дрочку.       — Сука, Шастун, ну ты пиздец ни в склад, ни в лад, поцелуй кобылу в зад, — Эд привычно тянет хриплым басом, кривясь от прохладного воздуха. — Чё стряслось?       — О Господи, братан, — Антон морщится, оглядывая друга с ног до головы, без приглашения в комнату проходит и, хватая с полки штаны, пихает их в чужие руки. — Оденься, блять, — ворчит недовольно.       Вообще-то Антону плевать. Он член Эда видел едва ли не чаще, чем свой собственный — они слишком долго жили в одной тесной квартире и оба не слишком обременены комплексами и стеснением — в отличие от тех же Димы с Илюхой, которые вечно им нотации читали про личные границы. Но этот ёбик открыл двери в коридор, мало ли, какая ханжа его увидит, потом жалобу ещё напишет. Тем более не хватало ещё, чтобы комендант или завхоз спалили, что они тут членами своими трясут.       — Мой новый сосед — конченный долбаёб. Мы поругались в первые же десять минут. Он меня деревенщиной назвал, ты прикинь! — тараторит нервно. — Я из-за него сиги свои на тумбочке забыл, так что дай мне покурить, пока я не убил кого-то. И будь другом, выслушай мою тираду о том, как я ненавижу эту жизнь, — он кидает взгляд на кровать, где на включенном ноуте всё ещё работает порнуха. — Блять, и выруби это, Бога ради, пока я не начал прям здесь свой кулак ебать. Меня хуёвит уже пару дней.       — О-о-о, — ох уж эта глубокомысленность в чужом тоне, сразу же прерываемая широким и совершенно неприкрытым зевком во все двадцать семь зубов — зубы мудрости удалили, один дальний жевательный выбили в драке. Эд вообще по жизни не слишком красноречив, да и простой как трусы ситцевые, потому ожидать от него чего-то более лаконичного и ёмкого вообще не стоит.       Штаны натягиваются нехотя с безбашенно весёлым: «О, ебать, это не мои».       — Чувак, ну ты ахуел, честно, падай давай, где хочешь, — ржёт зычно и громко в ответ на всю эту тираду о кулаке, ноут захлопывая без расшаркивания. А потом и пачку самокруток из-под подушки достаёт и в Антона швыряет. Только сегодня, похоже, состряпал. — На, расслабься.       Антон еле успевает поймать пачку, потому что реакция решает покинуть его окончательно, помахав на прощание ручкой. Он без особых раздумий вытаскивает одну, закуривает, затягивается горьким дымом, и только после выдыхает расслабленно, вместе с накопленной за пару дней усталостью. Табак и немного шишек — то, что доктор прописал.       Эд прав, нужно просто расслабиться и не накручивать себя.       Может, всё не так уж плохо?       Ага, сам-то в это веришь, Антон?       А Эд смотрит уже более пытливо и заинтересованно:       — Сосед, значит… — на глазах расцветая. — Это карма, чувак. Чё ты ему в сосало не пропишешь, штоб меньше шепелявилось? Хочешь, я пропишу?       Можно вывезти Эда из деревни, но деревню из Эда уже не убрать.       — Да как я ему в сосало пропишу? — руками разводит. — Я же не дикарь какой-то, в самом деле. Да и тем более знаю я таких, как этот Арсений. Он же сразу жаловаться на меня побежит, — ещё одна затяжка щекочет ноздри, и Антон чихает тихо — терпкая дрянь, однако.       Не хочет Антон Арсения этого бить. И так всё время одни проблемы из-за того, что в руках себя держать не умеет, не хочется их в новую жизнь нести. Да и не любит он драться — только если вынуждают. Он, между прочим, не виноват, что некоторые люди сами на пиздюли нарываются, потому что без них, как без пряников.       — Ну почему у всех соседи как соседи, а у меня принцесса с комплексом Бога и завышенным чувством собственной важности? — вздыхает обречённо. — А у меня ведь на эту комнату такие планы грандиозные были. Как мне теперь течных омежек туда таскать? Этот придурок же весь кайф обломает! Прям как я тебе сейчас, только меня это постоянно ждать будет! Эд, ну какого хера? Где я так нагрешил? Я, конечно, не святоша, но такое чувство, что я в прошлой жизни младенцев убивал — не меньше. Иначе я не ебу, за что мне это всё, — причитает без остановки.       Эд гогочет шальной кобылой, на кровать рядом плюхается, откуда-то из воздуха начатый энергос с водкой из банки в себя опрокидывая. И назад спиной откидывается, чуть содержимое банки на колени Антона не проливая. Но гравитация к ним сегодня благосклонна, так что на штаны Антону отправляется только несколько мелких брызг.       А Антон расслабляется так хорошо, что даже сил нет на Эда за его криворукость злиться. Ну, подумаешь, штаны заляпал. Бывало и хуже. Антону сейчас, кажется, всё по боку. Даже если прямо в эту секунду в комнату ворвётся его новый сосед с очередной порцией оскорблений, он даже с кровати не встанет, чтобы его припугнуть — ну, может, банку у Эда заберёт, чтобы в черепушку трёхочковый направить. И то не факт. Откуда ему сейчас меткости вообще набраться?       — Вот так-то оно и так, что не ебёшь… — играя бровями насмешливо и задумчиво утыкаясь поплывшим зрением в потолок. Всё же табак с марихуаной — вещь. — Бля, брат, — пинаясь локтем в бок беспардонно, — вот жизнь говно, а? Ты ж тащишься по омегам-принцессам, но если у принцессы уже узел, то всё, писька кукожится, а? — неся что-то крайне возвышенное и слегка пропитанное кайфом с самым весёлым на этом свете тоном. — А вообще, чувак, если серьёзно… — морща лоб в усилии поймать мысль за хвост. — Давай припугнём его как-то аккуратно, раз уж он сахарный? Помнишь, как мы бабе одной мышь дохлую в рюкзак подкинули, шоб не выёбывалась, а? Ви-и-изг стоял… — ногой потряхивая в задумчивой гиперактивности.       — Походу и не буду никого ебать, с таким-то соседом. Если только вне комнаты. И то, мало у кого из омег кинк на публичность, — Антон усмехается невесело, забирает у Эда банку с энергетиком и делает пару глотков, морща нос — гадость, конечно, редкостная. — Из Арсения бы, кстати, неплохая омега вышла. Он прям создан для этого… Такой, знаешь, ебабельный, — и фыркает сам на свои же слова. — Пиздец я конченный. Обсуждаю своего соседа по комнате в подобном ключе. Дожили.       А Арсений и правда красивый до безобразия. Бесит. Как же он, сука, бесит. Антон даже рычит тихо на собственные мысли. Какого ещё черта? Какой, в жопу, красивый? Ещё на красоту других альф ему смотреть не хватало.       — Не будем мы его пугать, Эд, — головой встряхивает. — Он и так чуть в штаны не наложил, когда я его к стенке прижал. Ты бы его видел. Я впервые вижу такого пугливого альфу. Он весь, сука, странный какой-то. Мутный, жесть.       — Кстати… А чё ты сделал-то, шо деревенщиной резко оказался? Хуй дрочил без выставленного вперёд мизинца? — Эд гогочет снова, юморист чёртов.       — Не дрочил я при нём! Ну, подумаешь, переоделся всего-то. Что в этом такого? Может, он запах мой имел в виду, м? Ты ведь тоже пиздишь постоянно, что от меня сеном воняет каким-то. Сука, неужели я реально так плохо пахну? — и нюхает себя, но запах отчаянно уловить не может. — Блять…       — Да хер знает, мне коровник напоминает, — вздыхает Эд, крайне романтично. — У меня там впервые омега на клык взяла. Помнишь Машку из седьмого «г»? — старую шарманку заводя в приступе хвастовства своего довольно, не глядя намацывая банку в Антоновых руках и отбирая себе для очередного глотка. — Я к ней за молоком зашёл, а она мне: «Выграновский, у меня течка, снимай штаны». А я бля чё? У меня корона как раз была, нихуя не чувствовал, но там и без запахов за щеку она брала знатно. Шаст, я чуть в навоз не ёбнулся, такая слабость в ногах была, ну чисто ка-а-айф… — а потом, резко глаза распахивая, приподнимается на кровати с тихим свистом озарения, окончательно эту банку несчастную на пол опрокидывая и проливая. — Братан! Да подожди ты крест се на счастливую студенческую житуху ставить. Ты ему, раз ебабельный, если шо, так и скажи, мол, фифа, будешь мне траханье охлаждать — перегну через колено и выебу, а? — брови хмуря от обработки собственной фразы. — Бля, не. Не через колено. А то как вы трахаться то будете? Хуй так не гнётся. Никитос — тот, шо с позывным «Арматура» — сломал агрегат, прикинь? Я так ржал, когда узнал, но ща нормально всё вроде, ебётся себе. А ты нет, — хрюкая от смешков и взглядом Антона обшаривая. — Ты чё, уже докурил? А другу ценному и самому любимому оставить, не? Взятки гладки?       Антон смотрит на истлевший окурок и переводит виноватый взгляд на друга, тут же прекращая ржать над его предложением по поводу Арсения, рассказом про Арматуру и Машку. Что-что, а весёлых деревенских историй у них обоих вагон и маленькая тележка.       — Извини, я задумался, — вздыхает, протягивая ему пачку с самокрутками. — И вообще-то, фу. Ты чё, предлагаешь мне угрожать другому альфе, что я его выебу? Да ты представляешь, что будет, если кто-то об этом узнает? Меня же засмеют! Я по-твоему кто? Альфосексуал? Арсодрочер? — смеётся тихо. — Не, херня это всё. Ещё идеи есть? — и смотрит с надеждой. Будто в голове Эда вообще может родиться хоть одна светлая мысль, тем более после выпивки и травки.       Антон сам задумывается на пару секунд, а в итоге бросает эти тщетные попытки придумать, как приструнить нового соседа. В конце концов, им ведь не детей вместе крестить, верно? Верно. А значит, что? А значит, надо… Потрясающе, он потерял мысль в этой жесть какой логической цепочке.       Эд только морщится насмешливо, будто он реально обидеться может из-за какой-то сигареты, которую сам же Антону и вручил. Новая подкуривается незамедлительно. Щелчок зажигалки, и — вуаля — дымок окутывает потолок. Сизоватый такой, густой, воняющий ссыкливыми котами, как когда-то сказала одна их общая знакомая — заносчивая отличница. Она же потом им двоим на пару яйца теребила на пьяном дискотечном вечере в летнем лагере. Так что не считается — обнулилась, — а значит, похуй.       — Да кто ему поверит, чувак? Он только опозорится. Если ты говоришь, что он на омегу похож, думаешь, в его интересах вообще подчёркивать, что его альфы трахнуть не прочь? В мою сторону скажи кто-то чёт подобное — я б рёбра пидора в фенечку заплёл, ты меня знаешь. А если он ссыкло ебаное, то замнётся по-любэ. Да и ты пацан чёткий, явно альф ебать не будешь. Это ж пиздец полный, — изрекая крайне уверенно и важно. — Бля, кстати, у Никитоса-то хуй теперь вроде влево смотрит, его тёлка новая вечно шутейки разгоняет, что его, козла, налево при живой-то ей тянет. Не могу с них, дебилов, — угарая и давясь очередной затяжкой одновременно, кашляет в веселье и опять падает спиной на матрас, стряхивая пепел куда-то на пол. — А если ещё покумекать… Мож просто первое впечатление говно? Ты помнишь, как я тебя в первый день знакомства пластиковыми граблями уебал? А ты нассал на мою песочную крепость. И ниче. Вон, как родные.       Антон снова ржёт громко, потому что да, помнит. Но им тогда было лет по шесть, это ведь совсем разные вещи. Впрочем, кто он вообще такой, чтобы сейчас о чём-то серьёзном рассуждать? У него в голове вата буквально, и даже как-то стрёмно перед Арсением так появляться — тот и так думает, что он конченная деревенщина, не хватало, чтобы ещё и наркоманом считал. Но в комнату возвращаться всё же нужно. Нельзя ведь вечно у Эда сидеть и дрочку ему обламывать.       — Ладно, я пойду к себе, завалюсь на кровать и буду грустить о тленности жизни под азиатский порно-мультик, — встаёт с кровати, чуть покачиваясь и стараясь не брякнуться назад. — А тебе удачной дрочки, главное, не думай о мёртвых голубях, — и снова хохочет, точно зная, что после этой просьбы Эд точно начнёт о них думать. А после салютует и идёт к выходу раньше, чем успевает услышать, какой же он всё-таки козёл.       Ну да, козёл.       Что его теперь убить за это?       До комнаты Антон доходит достаточно быстро, успевая перед этим спуститься в буфет, чтобы последние копейки потратить на какое-то подобие еды. Две булки с джемом и банку колы же можно считать едой? Это вряд ли. Ну и плевать вообще-то. Зато с голоду не умрёт, а под какую-нибудь порнушку и жизнь лучше станет.       — Привет, — кивает Арсению, который восседает на своей кровати, подходит ближе и на полку «сникерс» кладёт. — Не знаю, какие ты любишь, но у меня только на такой хватило. Считай, что это извинения за случившееся. Предлагаю перемирие и всё такое, — улыбается криво и тут же к собственной кровати идёт, заваливаясь прямо на гору одежды, вытащенной из шкафа — плевать, потом уберёт, сейчас не то состояние. Телефон в руки берёт, вставляет в уши наушники и откидывается на подушку, увлечённо выбирая, что сегодня он будет смотреть.       — Спасибо, — Арсений отвечает совсем растерянно. — Да мне любые батончики нравятся. Кроме нуги, — и добавляет хмыкающе: — Я с тобой и не ссорился, это ты на меня рычать начал и к стене припирать.       — Доброй ночи, Арсений, — Антон бурчит себе под нос, перед тем как запустить видео на телефоне и погрузиться в прекрасный мир порнухи. Главное — не начать дрочить прямо при новеньком, напрочь забыв о его существовании.