Смородина со вкусом лжи

      Знаете, в жизни каждого взрослого человека на полпути к светлому будущему рано или поздно возникает невыносимо сложный и слишком уж переломный — перелом третьей степени — момент. И в зависимости от выбора, момент может стать как решающим фактором позитивного исхода, так и наоборот — обернуться самым большим в мире западлом.       У Арсения этих переломных моментов в жизни было уже несколько, чего только одни побег из дома, блокировка контактов родителей, согласие заселиться в крыло альф под собственную ответственность стоят.       Арсений откровенно подустал с этими всеми выборами и перепутьями. Хочется простого человеческого счастья: расслабиться и получать удовольствие.       Расслабленно получать удовольствие именно сегодня хочется в десять раз сильнее, чем обычно. Об этом и речь. В этом и кроется глубочайшая проблема положения Арсения и тайна того самого очередного «переломного момента».       Арсений уже успел поистерить в душе, успел поплакать и поплакаться, даже успел лупануть ладонью кафельную стену и чуть было не поскользнуться резиновым тапочком на мыле. Всё это ему мастерски легко удалось.       Не удалось принять очередную таблетку подавителя. Потому что нечего принимать. Учёные ещё не придумали невидимые лекарства. В судорожное своё и смазанное пробуждение, — первое, когда организм проснулся в преддверии недопустимого — Арсений приговорил последнюю «счастливую» таблетку из своих куркулевских запасов.       Нужно было сходить в аптеку ещё раньше, на днях. Но нет же, Арсений, у тебя были дела поважнее: абсолютно всё, кроме действительно важного.       А что теперь?       Вот что?       «Без паники, сейчас что-то придумается», — гудит в голове почему-то голосом Серёжи. Но так или иначе, а помогает.       Помогает.       Поэтому Арсений почти не паникует, уже битый десяток минут протаптывая промышленный ковёр коридора напротив ничем не примечательной комнаты под номером сто двенадцать. В принципе, действительно ничем, за исключением того, что ему срочно нужно что-то выдумать такое, чтобы парни не покрутили у виска, кидая, что, мол, чувак, да завтра купишь, не парься, или, ещё хуже — увязались за ним.       Всего этого нужно как-то избежать.       Но сколько Арсений не пыжится и не пытается напрячь извилины, в голове стоит белый шум. За стенкой, кстати, тоже стоит что-то наподобие белого шума. И Арсений недоумённо толкает дверь в комнату раньше, чем успевает это вообще себе объяснить и, в целом, обдумать, твёрдо решает только, что соврёт что-то про спиртовые салфетки и желание медитативно попротирать свои уходовые принадлежности. Мало ли!       Чем скучнее сказать, тем меньшая вероятность, что кто-то заинтересуется!       — А вот и я! — весёлый и звонкий голос сменяется праведным недоумением. Арсений ресницами хлопает часто-часто, не понимая, почему в помещении такой полумрак и где, собственно ребята. — А… Эд и Серёжа? — уточняя простовато и даже забывая на миг, с каким порывом целенаправленно ворвался в собственную комнату.       Время то ещё есть, но лучше бы в аптеку так-то поторопиться.       — Ммм? — тянет Антон, который встречает его сидя в этом мраке на своей кровати. — А, парни планы поменяли. Эд поехал на встречу с какой-то омегой, а Серёжа… не помню. Тоже чем-то занят. Так что мы вдвоём сегодня.       Арсению бы впору радоваться такому стечению обстоятельств, — это ведь не первый раз, когда они проводят время вместе, исключительно вдвоём, без посторонних и своих — но в этот раз всё неумолимо напряжённее, ощущается не так, как обычно. Арсению впервые за всё время общения с Антоном, — Боже, да они буквально в одной комнате живут — становится как-то тревожно оставаться с ним тет-а-тет. И эта внутренняя чуйка вполне может являться просто проснувшимся омежьим инстинктом, да ещё и под веянием подступающей течки.       Всё верно.       Арсений просто себя накрутил как всегда. Это ведь Антон. Да, альфа, да, под два метра ростом и с косой саженью в плечах, да, он определённо не просто альфа, а внушительный такой и даже с виду крепкий, но всё ещё Антон. Его друг, товарищ, сосед. А у него уже мозги набекрень.       Нужны подавители.       — Ой, так отлично! — Арсений выдыхает более чем расслабленно, правда губы нервно облизывает, задумываясь, когда ему слинять в аптеку. — Жаль, конечно, что у ребят не получается, но мы и сами прекрасно время проведём, правда ведь?       Сейчас или потом? Чтобы не так подозрительно было? Подождать пару минут? Несколько?       Главное не суетиться.       — Да, конечно, — Антон улыбается, кивая, но с места не двигается — не шевелится, кажется, даже. — Мы с тобой время очень хорошо сегодня проведём, — усмехается тихо, голову на бок склоняя.       Арсению — хочешь, не хочешь — приходится пройти вглубь комнаты, и он спокойно, с лёгким шелестом ткани о ткань, опускает свою сумку рядом с кроватью, не сдерживая вопросительной и немного глуповатой улыбки — та лицо непонимающее озаряет трогательно, выделяя извечные ямочки на бледных щеках.       — Антош, всё хорошо? Ты, — замявшись с подбором слов, но всё-таки выдыхая как есть, плечами своими пожимая хрупкими, — даже свет в комнате не включил. Внезапное обострение вампиризма?       Шутка обстановке не помогает совершенно.       — Да знаешь, — Антон руками разводит, наконец, подавая хоть какие-то признаки жизни помимо голоса, — как-то не до света было. Я из магазина недавно пришёл. Там, — кивает куда-то в пространство, — на столе то, что ты просил. Я поговорить с тобой хотел. Уделишь мне немного времени?       Арсений косится на покупки, — действительно, все запрашиваемое: и кексы, и персики — затем медленно переводит взгляд обратно на Антона. И вроде как в тусклом, едва разгоняющем сумрак, свете из окна зрачки должны быть расширенными, да вот только плевал его организм на естественные реакции и рефлексы — у Арсения зрачки сужены.       Он волнуется.       Сам не понимает из-за чего.       Боится понимать.       — Конечно, Антош, что-то случилось?       — Ничего из ряда вон, — Антон усмехается, встаёт с кровати и смотрит так пристально, будто в душу заглянуть хочет. — Просто хотел поговорить о вранье и вреде сокрытия правды от своих друзей. Как тебе такая тема? Близка?       — Я не совсем понимаю, к чему такие вопросы, если честно, Антон. Конечно не близка.       Арсений врёт и не краснеет, ему от самого себя невыносимо тошно, противно так, что и дальше прямой оливковый взгляд выдерживать нет никаких сил и возможности. То ли дело купленные ему вкусности — их рассматривание даже успокаивает — и Арсений отворачивается к столу, подходит к нему нарочито расслабленно, пытаясь в потёмках вычитать состав кексов: Мука пшеничная хлебопекарная первого сорта, сахар, начинка-ароматизатор «Лимон», вода питьевая, масла растительные…       — А что случилось? — не выдерживая повисшей в воздухе недосказанности. — Эд всё это время втайне от тебя ходил не на свидания, а на бальные танцы?       — Знаешь, а мне кажется, что тебе эта тема очень даже знакома, — Арсений Антона не видит, потому что стоит спиной к нему, но шаги приближающиеся — точно хищник крадётся к добыче — слышит отчётливо. А ещё чувствует каждой клеточкой тела, как Антон оказывается совсем рядом, носом утыкаясь ему в загривок, запах тянет полной грудью, хрипло так, опасно.       И у Арсения внизу живота так тянет сладко, дрожь по всему телу разнося волнительную, что с губ невольно срывается тихий и слишком откровенный стон. Он в жизни никогда подобных звуков не издавал. Сам от себя дуреет и пугается.       А ещё дуреет от Антона, каменея от чёткого и набатом в висках стучащего понимания: он не успевает ни в аптеку, ни придумать себе оправдание. Арсений просто в ловушке, в которую сам же систематически себя толкал-толкал и дотолкался.       — Кто же так к людям со спины подкрадывается, Антон? — смешок сиплый совсем, совершенно Арсения подводящий.       Что вообще, чёрт возьми, происходит с его телом от одного близкого присутствия Антона? От того, что тот рядом настолько. Тогда, когда у Арсения все меры предосторожности канули в тартарары, когда истончились все защитные барьеры и иссякли последние крупицы подавителя в крови.       Тяжело.       Невыносимо.       Он чокер защитный уже столько времени не носил, — узнай отец, сразу бы окрестил омегой древнейшей профессии — что загривок без соприкосновений с эластичной, но всё же грубой тканью, ещё чувствительнее стал. Кожа нежная, бархатистая, Арсений касания эти чужого острого носа и характерный жар дыхания чувствует так, будто у него нервы все в момент оголились.              Обострились до предела.       — Ты меня напугал, знаешь? — в попытке перевести тему, сместить фокус внимания, всё что угодно сделать, лишь бы отсрочить неизбежное.       Антон ведь не захочет с ним знаться после этого разговора, верно? Разберётся сейчас во всём, докопается до правды и выставит Арсения за дверь со всеми его многочисленными манатками и грузом разбитых надежд на совместное будущее хотя бы в качестве хороших друзей.       — Да что ты? Напугал? — Антон шёпотом хриплым говорит, руки на стол складывая по обе стороны от него, отрезая пути к отступлению, носом ведёт от загривка до уха и выдыхает: — Хочешь расскажу историю про одного парня, который заврался совсем?       Арсений не хочет.       Ему страшно до замирающего сердца и сладко до сводящих в слабой дрожи бёдер. У него губы, отчего-то тоже дрогнувшие, приоткрываются в желании вымолвить робкое, но искренне просящее «нет», только вот на вымученном выдохе срывается противоположное:       — Да… — у Антона руки такие сильные, под кожей гуляют и перекатываются напряженные совершенно мышцы. И Арсений даже сейчас, не видя практически ничего в этой полутьме, может на память пальцами прочертить рисунки венок на тонкой коже его запястий.       Мог.       Сейчас Арсений не может ничего, — разве что воздух цедить шумно и чувствовать, как душно ему становится в одежде.       — Да забавная история, представляешь? — Антон шепчет всё так же приглушённо, губы собственные языком облизывая. — Ты ведь Машу из деканата помнишь, ммм? Так вот, мы с ней в хороших отношениях и так вышло, что мне один омега на курсе понравился очень, и я попросил её достать мне его личное дело. Посмотреть, кто он и что из себя представляет, — дыхание всё ещё жаром по коже отдаёт, и Арсений подрагивает внутренне — может и внешне тоже? Он уже сам не понимает. — Зовут, значит, Попов Арсений Сергеевич. День рождения двадцатого марта, по знаку рыба, по призванию — конченный уёбок. Поступил к нам с опозданием, мест в общаге для омег не хватило и он обманным путём попал в общагу для альф. Знаешь такого?       Последний миллиметр между их телами.       Арсений бёдрами больно в край стола вжимается, но это никак не помогает в чувства прийти, наоборот, распаляет предательски. И Арсений себя последними словами корит мысленно, потому что он не должен предвкушение странное чувствовать, не должен надеяться на что-то, слыша и ощущая, как Антон его всеми фибрами души своей отчитывает и осуждает. Оттягивает момент решающего «пошёл вон».       Потому что Арсений действительно «конченный уёбок». Потому что миллион поводов ему подворачивалось для того, чтобы признаться. А он боялся. И сейчас боится до шумного сглатывания слюны и выдоха жалкого в своей писклявости, — голос совершенно не слушается:       — Не обманным… мне в бухгалтерии института помогли. Антош…       — Надо же, — Антон отходит так же резко, как и подошёл, в пару шагов на расстоянии оказывается, позволяя выдохнуть, — ты умеешь не врать? Ничего себе. У меня только один вопрос: хоть слово правды было за всё это время?       — Антон…       — Хоть капля искренности в тебе была?       Арсений мечется из состояния в состояние. Его по-прежнему трясёт, но теперь всему виной не сводящий с ума запах и жар крепкого тела за спиной, а охватывающее суть бессилие, подступающая истерика, предвещающая крах не просто отношениям: крах миру.       Арсений уже не представляет свою жизнь без Антона. Но сказать ему просто нечего, — ничего из его объяснений не сможет оправдать молчание в полной мере. Тяжело совладать со спазмирующим горлом.       — Я всегда говорил тебе правду! И был искренен! Во всём, что не касалось… того, что я омега. Я просто… — разводя руками в бессилии, разворачиваясь к Антону всем корпусом, не в силах больше просто гипнотизировать продукты. — Не было подходящего момента, понимаешь? Я вообще не знал, как мне… мне было страшно! Ты же не считаешься с омегами, ты мне сам сказал, что с ними невозможно даже дружить! — лепеча в защитном обвинении.       — Не было подходящего момента? — Антон рычит тихо. — Ты серьёзно меня сейчас в своей лжи обвиняешь? Как насчёт того момента, когда я тебя поцеловал? Или того, когда я в баре за тебя подрался и спросил про ваш разговор с клиентом? Или тысячи других моментов, когда мы были наедине? А как насчёт сегодня, а? Ты мог сказать сегодня, — голос срывается. Он глаза прикрывает, будто даже смотреть на Арсения мерзко. — Ты… какой же ты козёл, Арсений. Ты позволил мне думать, что я дефектный какой-то, вместо того, чтобы быть честным со мной. Потому что я, блять, всегда был честным. Ты…       — Антон! — встревая в речь ненамеренно, Арсений делает шаг вперёд, необдуманный, порывистый, просто не зная, что предпринять, что сделать, чтобы хоть как-то ситуацию разрядить, поговорить по-человечески.       Какая тут человечность уже быть может, когда один рычит, как зверь дикий, а второй скулит почти в раздрае эмоций?       — Ты же мне сам сказал! Ты сам мне сказал, что тот поцелуй был ошибкой! Ну зачем ты сейчас так? Ну оказался я альф… Боже, нет, я уже в словах путаюсь! Омегой я оказался, а не альфой, ну и что с того? Вот этого я и боялся! Поэтому говорить и не хотел! Разве ты не понимаешь? Антон! — голос повышая в отчаянной безнадёге.       — Не подходи ко мне! — Антон руки вперёд выставляет, а сам назад отступает — шарахается, как от прокажённого. — Не подходи, иначе я за себя не отвечаю. Нет, я не понимаю. Не понимаю, потому что я… — у него руки в кулаки сжимаются и кадык заметно дёргается. — Потому что я не давал тебе повода не доверять мне. Я не обижал тебя, не делал больно и никогда, сука, не врал тебе. Про поцелуй решил вспомнить? Про то, что я его ошибкой назвал? Лучше вспомни о том, что ты мне ничего так и не ответил. Даже не подумал сказать о том, что он значил для тебя. Я не экстрасенс и читать мысли ещё не научился. Но я думал, что заслужил твоего доверия… — головой качает, усмехаясь невесело. — Видимо, ошибся. Поэтому нет. Не надейся, что я понимаю тебя.       Арсений губы так сильно поджимает, пытаясь сдержать позорный всхлип, что лицо пронзает боль от сводящих челюстей — настолько велика нагрузка. Но всё же к полу ногами прирастает в то же мгновение, как Антон голос свой срывающийся подаёт. Прирастает и смотрит широко распахнутыми глазами, шокированными такими, — Арсений не хочет принимать эту ситуацию. Нет. Не может всё так разрушиться. Из-за одного несчастного кирпичика.       Правда у фундамента.       — Я доверял тебе, — стараясь все чувства в тон свой подрагивающий уместить, с нажимом так, выделяя каждую произнесённую букву, — и сейчас доверяю, Антон. Вопрос был не в доверии. Не в доверии он был, ну почему ты меня не слышишь? — это выше его сил. Арсений мечется в своих мыслях дико и угорело — не может никак к решению прийти. Не может слов подобрать верных. — Я… мне страшно было, Антон, я боялся разрушить то, что между нами было! Я хотел быть тебе другом! Быть близким человеком! Но я вижу… чем дольше я с тобой, тем больше вижу твоё отношение к омегам! Ты же… они для тебя просто… — голову опуская повержено. — Они мясо для тебя, Антон! «Гора еды»! А я не хотел становиться для тебя чем-то подобным. Я хотел… — и затихая на полуслове. — Да Господи, ты даже блокнот этот купил достижений. Как для тебя может быть нормальным считать омег трофеями? Я не хотел быть твоим трофеем, Антон.       — Что ты несёшь вообще? Я по твоему кто? Животное? — Антон смотрит так, что до мурашек пробивает. — Я никогда не считал омег «мясом» и «трофеями». Я ведь… Боже мой, какой же ты дурак всё-таки. Ты просто… — замолкает на время. — Очнись, я уже просил тебя. Ты не в своём хрустальном замке. Мир не так устроен. Я не дикарь, который просто ебёт всё, что под руку попадёт. И я уж точно не трахал никого против их воли. Всё было по взаимному согласию, и я никогда не думал, что те омеги — расходный материал. Да кем вообще надо быть, чтобы думать так? Да я тебе по приколу про блокнот сказал, чтобы повыделываться. А потом и два имени туда записал, потому что ты поверил в этот бред, а мне забавно так было. У тебя лицо такое было. Да, про дружбу я правду сказал, никогда с омегами не дружил, потому что до пизды боюсь привязанностей. Но откуда тебе знать, да? Ты ведь не спрашивал никогда. Зачем, если можно самому выводы сделать? Зато теперь ясно, как я в твоих глазах выгляжу. Забавно даже, знаешь. Хотел другом моим быть, а сам всё это время считал, что я варвар какой-то и извращенец. Что от меня, деревенщины, ещё ждать, да?       — Нет, — Арсений всхлипывает всё-таки, невольно зажмуривает защипавшие глаза, головой качая, как болванчик игрушечный.       Нет у него больше слов и доводов, он просто испортил всё своей тревожностью и абсолютной неприспособленностью к социуму. Он не углублялся в слова Антона, всему подчистую верил, не усомнился ни в блокноте, ни в именах тех на страницах, ни в других историях Антона.       — Я просто… ты постоянно за омегами ухлёстывал же! Постоянно… — слёзы злые смаргивая и отходя подальше от Антона, к столу, чтобы опору хоть какую-то иметь в этом на частички распадающемся пространстве. — Какой толк мне вообще признаваться был, что я тоже омега? Что влюблён в тебя? Я бы всё усложнил только! Всё бы испортил!       Стул нащупывается рукой только благодаря удаче. Арсения ноги не держат. Хочется посидеть. Не успел он ни в какую аптеку. Плохо ему. И морально, и физически. Плакать хочется полноценно, взахлёб, рыдая так, чтобы весь Питер слышал. А ещё на пол упасть и кричать мартовской кошкой, постанывая, потираясь разгоряченным телом о дощатый пол и молясь, чтобы в задницу не впилась никакая заноза.       Ощущения ужасные.       — Думал, что ты никогда правду не узнаешь. А в итоге всё действительно испорчено… не прошло и полгода, — улыбаясь совершенно натянуто, практически невидимый в тьме, окутавшей комнату. — Знай я, что всё рано или поздно к этому придёт, не ломал бы твои планы со всеми теми омегами. Вообще бы с тобой общаться перестал, знаешь? А так, надеялся не пойми на что. Я такой конченный, Господи… — зарываясь пальцами в волосы с тихим и горьким смешком, переходя на едва различимый шёпот.       — Арсений, — Антон рядом оказывается в пару шагов, на корточки перед ним садится, но не дотрагивается, просто дышит где-то совсем рядом, — не говори так. Ты не конченный и ты ничего не испортил. Я… я ведь думал, что совсем крышей поехал. Правда хотел к врачу сходить, потому что казалось, что я накручиваю себя, — тянется руками всё-таки, на колени Арсения их укладывая. — Посмотри на меня, слышишь? Я ведь злюсь не из-за того, что ты омегой оказался. Как на это вообще злиться можно? А потому, что… Господи, я когда представил, что с тобой могли в корпусе для альф сделать… что я сам мог случайно сделать… — выдыхает рвано. — Я бы себе этого никогда не простил.       Арсений всё ещё головой своей чудной качать продолжает как заведённый. Тяжело ему ситуацию принять, тяжело глаза открыть и увидеть на лице Антона то, что видеть боится: жалость в первую очередь, глухую решимость перечеркнуть всё из-за лжи его продолжительной. Ему всё равно даже, что он в сумраке этом и не увидит-то ничего совершенно, разве что отблеск таких родных и чужих одновременно глаз, если повезёт и мимо окон общежития проедет какая-нибудь машина.       — Ну что ты такое говоришь? — руки свои ледяные поверх чужих, тёплых, укладывая. Как Арсений ни старается, а не может их своими от тьмы этой вокруг закрыть — меньше его ладони. И либо он совсем с ума сошёл на почве испуга, либо сантименты бесконтрольно к горлу комом подкатили, но он шмыгает носом от этой несправедливости. Хочется ему эти руки в своих спрятать, а не получается. — Я же на подавителях сижу… сильных. Очень, — щёку влажную о собственное плечо воробушком вытирая. — Сидел вернее. Закончились сегодня днём…       — Не плачь, пожалуйста, — Антон улыбается мягко, в ладони его лицо берёт, капли с щёк подушечками пальцев больших собирая. — Господи, Арсений, херня твои подавители, потому что ты пахнешь… просто пиздец. Я ведь с первого дня с ума схожу от твоего запаха. Ну какой же… какой ты дурак. И козёл. И врушка. Как тебя терпеть вообще, а? Как вообще в твою голову могло прийти провернуть такое?       Арсений голову обессиленно в руки нежные и бережные роняет, дышит сопяще, стараясь мысли свои бессвязные хоть во что-то более менее разборчивое скомпоновать. Течка в права свои законные вступает, мстит организму за длительное игнорирование своей природы. Но Арсению не тревожно совсем. Только не тогда, когда Антон рядом. Несмотря на то, что между ними ещё столько невыясненного и едва не перетёкшего в скандал.       — Мне очень нужно было место в этом институте, ты же знаешь, — шепча доверительно и глаза прикрывая в блаженстве, слишком приятно на щеках, пылающих сейчас от накатывающего желания, ладони эти ощущать, и неважно совсем, что влажные, это Арсения всегда только умиляться заставляло. — Я был готов на всё, чтобы меня взяли. Думал, без проблем всё будет… но ты — деревенщина — объявился и жизни без тебя теперь нет, Господи. Знаешь вообще… почему я тебя так в нашу первую встречу назвал?       Где-то на улице начинает шуметь дождь, а Арсений улыбается робко, поцелуй на большом пальце Антона оставляя, едва-едва, стесняясь своего порыва.       — Потому что от меня коровами пахнет? — Антон смеётся тихо, пальцем поцелованным по его нижней губе проводя, будто закрепляя, добро давая. — Подожди секунду, — с места встаёт, к выключателю отходя и свет тусклый включает, освещая комнату. — Хочу видеть, какой ты красивый, — а после назад возвращается, руку Арсению протягивает, сам его за запястья перехватывает, помогая встать, и в объятия утягивает в крепкие такие, что воздуха становится мало.       Мало и много одновременно. Арсений им захлёбывается, с тихим и сорванным стоном, запретным таким и непозволительно откровенным. Нельзя так от человека дуреть, просто в объятиях его оказываясь, с сорванными масками и с подходящим к концу театральным представлением, — теперь только правда и искренность. Без всяких «но» и «не до конца».       — Совсем что ли? — хихикая куда-то в яремную ямку, спрятав всю свою красоту смущённо; локтем пинаясь едва-едва, так, для проформы, чтобы кое-кто чушь о себе всякую не нёс. — Дурак. Ну какие коровы? Я там только один раз был… в настоящей деревне. Ты асфальтом мокрым пахнешь, как будто только дождь прошёл, Антош. И сеном свежескошенным. Таким, знаешь, слегка побитым влагой… и оно такое душистое от этого — ничего вокруг кроме него внимание не цепляет. Как будто действительно идёшь по этой злополучной сельской дороге. И не хочется в город возвращаться. Никогда… — губы облизывая, ощущая всё ещё прикосновение подушечки того самого крамольного пальца. — А сейчас от тебя ещё и озоном веет. Как будто вот-вот и грянет гром…       — А ты смородиной пахнешь, сладкой такой, будто с сахаром растолкли. Мне так бабушка в детстве делала, — шепчет Антон, носом в сгиб плеча и шеи его зарываясь, воздух втягивая полной грудью, ощутимо так, до мурашек по спине. — А сейчас будто… ликёром ещё или чем-то вроде того, терпким таким. Потрясающе, — поцелуй лёгкий на шее оставляет, отстраняясь, в глаза смотрит и тянется вперёд, в сантиметре от его губ застывая. — Можно тебя поцеловать?       «Знаете, в жизни каждого взрослого человека на полпути к светлому будущему рано или поздно возникает невыносимо сложный и слишком уж переломный момент…».       Арсению на этот раз нужно всего мгновение, чтобы сделать свой выбор. Впервые в жизни. Потому что этот переломный момент совершенно ласковый и тёплый как солнечные лучи весной, — деликатные и чарующие. И хочется ляпнуть что-то совершенно пафосное. По типу «нужно» или даже «не спрашивай — делай», — но Арсений краснеет совершенно неконтролируемо и на губы Антона смотрит невольно полным желания и восхищения взглядом. А потом и мямлит совершенно не сексуально наверняка, но просто так получается.       — Насчёт моего ответа… о том, что произошло после кинотеатра. Это был мой первый поцелуй. Я… отдал его тебе добровольно, — фыркая от нелепости признания и сам на носочках вверх подрываясь взволнованно, чтобы прекратить побыстрее это мгновение неловкости. Чмокаясь по-птичьи, губы свои тонкие бантиком вытянув.       — Я догадывался, что он был у тебя первым, — Антон губы его ловит, руку одну на затылок перекладывает, пальцами в волосы отросшие зарываясь, а второй за талию ближе притягивает, прижимая крепче. Целует нежно, губу нижнюю слегка оттягивает и языком в рот пробирается. Но не давит совершенно, будто возможность к отступлению за Арсением оставляя. — Иди сюда, — улыбается, отстраняясь, подхватывает Арсения под бёдра и до стола доносит, усаживая на край, а сам между ног его встаёт, снова губы своими накрывая.       Арсений задыхается буквально. От резко ушедшего из-под ног пола, от рук этих крепких, — те обращаются с ним как с пушинкой, и у Арсения от этого каждый раз голова кругом и томительный жар внизу живота, — от того, как язык Антона во рту у него орудует и хозяйничает, широкий такой, длинный, мокрый просто бесконечно, Арсений слюну эту на губах и подбородке своём чувствует, но не противно от этого ни на грамм, напротив, тело дрожь колотить начинает сильнее, а в сознании ни единой мысли не остаётся, — пусто.       Арсений только в этом мгновении плавать может, только им наслаждаться, дёргаться каждый раз чувствительно и податливо, когда Антон плашмя и с нажимом нёбо его, неожиданно чувствительное, языком цепляет, стонать сквозь мокрые звуки поцелуев и на столе твердом ёрзать, ощущая с новой вспышкой смущения, лицо раскаляющего до невозможности, как между ягодицами начинает стремительно мокнуть в желании и нетерпении.       — Антон, — выдыхая томно сквозь касания губ, — я хочу… чтобы ты у меня во всём первым был, слышишь? И последним. Я тебя никуда от себя не отпущу. Я… буду тебя штурмом брать, ясно? — ноги ватные за спиной у Антона скрещивая. — Помнишь… Ульяну? Которая одна из… мммм… отличниц потока? Она спрашивала у меня про тебя. Настойчивой такой была, я сразу понял… что у неё на тебя, возможно, огромные планы.       Арсений даже ради этой речи в плечи широкие ладонями своими упирается в слабом сопротивлении, чтобы договорить, чтобы Антон не смел его хитро очередным поцелуем затыкать до абсолютного отказа мышления.       — Она спросила у меня, как у твоего соседа, что тебя привлекает в омегах. Я сказал, что не знаю… ведь ты дрочишь только на порно с котами. Маленькими такими и мяукающими… — губу закусывая в тихом смехе. — Она поэтому от тебя потом и шарахалась вместе со своими подружками, а не потому что у них кружок альфоненавистниц, как я тебе изначально сказал… но мне не стыдно абсолютно за это! Вот честно.       — Ты ужасен, — Антон смеётся тихо, кончиками пальцев по его щеке проводя, невесомо, нежно, и в глаза смотрит пристально так. — А я то думал, чего они… — головой качает. — То есть ты, надеялся, что я никогда не узнаю правду, и мы останемся друзьями, но при этом делал всё, чтобы от меня другие омеги шарахались? Ты же в курсе, что план — дерьмо? — снова смешок с губ срывается. — Арсюш, не нужно тебе меня штурмом брать. Я и так с тобой быть хочу, и я хотел этого, даже когда альфой тебя считал, чудик.       Антон ближе ещё подходит, вплотную буквально, потираясь пахом о пах Арсения. Носом в шею снова зарывается, дышит шумно, поцелуи мелкие оставляя, пуская по коже новую волну мурашек, заставляя вздрагивать легко на каждом прикосновении.       — Как же ты пахнешь, — повторяет в очередной раз наверняка чувствуя, как у Арсения сердце из груди выпрыгивает. — Аррррс, — рычит тихо ещё один мокрый поцелуй оставляя, языком от шеи до уха проходясь. — Ты в курсе, что из-за твоего запаха и… — ещё один вдох глубокий. — Течки начавшейся, у меня гон начался раньше времени. Я ещё думал, почему так… Господи, я ведь в истинных никогда не верил особо, даже подумать не мог, что встречу тебя в этом Богом забытом месте…       — Антош… — Арсений шелестит бездумно, с ума сходит от каждого слова, рычащей вибрацией отдающего в льнущее как можно ближе тело.       Он действительно это чувствует. Запах Антона густым таким стал, неподатливым совершенно; обволакивающий будто вопросительно в повседневной жизни, мягко ложащийся привкусом приятной дождливой мороси на язык, сейчас он окутывает собой всё пространство, не упрашивает, не дразнится лёгкой щекоткой, а только доводит до бездумных и томных вздохов своей концентрированностью, будто душит в своей властности и требовательности.       И Арсений поддаётся, покусывая губы от совершенно смущающего положения, распаляясь только сильнее, утопая в этом мгновении. На месте ёрзая своей беспокойной и мокрой задницей в желании ощутить больше, не смотря на робость.       — Я люблю тебя, — посерьёзнев на миг, несмотря на плачевно промокшие джинсы и уже испачканный в смазке стол, несмотря на вылетающее сердце и шумное дыхание, несмотря ни на что. Потому что важно это произнести именно сейчас, когда мозг ещё работает, с переменным успехом, но работает.       Арсений смотрит в эти жадные глаза напротив, трётся о член Антона с тихим мычанием собственным, и понимает: если они начнут — уже не остановятся. Поэтому важно всё проговорить здесь и сейчас. Хватит уже откладывать.       А Антон молчит пару мгновений, кажущиеся вечностью. Молчит, губы свои облизывает и смотрит, смотрит, смотрит, будто разглядеть в Арсении что-то ещё сейчас может. Тот ведь перед ним и так как открытая книга.       — Я тоже тебя люблю, — выдыхает, наконец, лбом в его лоб упираясь. — Очень сильно люблю, слышишь? Никогда не думал, что вообще на такое способен, пока ты на мою голову не свалился.       У Арсения глаза округляются совершенно прелестно, он завораживающий такой с этим своим калейдоскопом эмоций на лице, — что ни секунда, то новый мимический подтон, — и будто не дышит в моменте. Признание ответное осознать пытается, в счастье своё поверить, что Антон правда его любит, не просто интерес испытывает, что уходить никуда от Арсения не собирается несмотря на то, что только каких-то несколько минут назад уже казалось, что наступил конец света.       А теперь, вон, и лампочка в комнате Антоном зажжённая, и он рядом, родной такой, невероятно вкусно пахнущий, и у Арсения глаза слезиться начинают. От мысли мятежной, среди других, счастливых, затесавшейся. Очень ему хочется быть только здесь и сейчас, не думать ни о чём, забыться.       Но это неправильно.       Нечестно по отношению к Антону.       Они уже преодолели ту черту, за которой у Арсения было «личное», теперь скрывать подобное нет ни оправдания, ни смысла. Антон ему больше недомолвки и ложь не простит. Арсений себе тоже.       — Антош, есть ещё кое-что, о чём мне следует тебе сказать… — смаргивая горячую слезинку. — Я помолвлен.       Антон замирает неподвижно, и время замирает вместе с ним. Арсений только и может, что смотреть и ждать хоть какой-то реакции, дрожа внутренне — да и внешне, кажется, тоже. А на лице чужом ни одной эмоции, только глаза темнее становятся.       — Что? — переспрашивает Антон, одними губами шевеля, сглатывает заметно и руки от Арсения убирает, будто запрет на прикосновения прозвучал.       И Арсению в миг холоднее становится, будто он без прикосновений Антона замёрзнет в этой, напитанной дождливостью ночи, комнате. За окном озаряет мир вспышкой молния, слышится рёв грома, пасмурный бунт непогоды отражается в грязно-зелёных глазах, — это уже не нежная олива, а тёмные и опасные дебри тропиков, — и Арсению становится не по себе. Забываются все слова, что он так старательно подбирал в уме.       — Антон, он… я… я его не выбирал, Антош! Мой отец…       — Стой, стой, стой, — Антон головой мотает, отходя назад, только холод после себя оставляя. — А тебе не кажется, что о таком изначально сказать нужно было, а? Ты… Господи, ты помолвлен! О чём ты думал вообще? Зачем тогда это всё?       — Я не люблю его, Антон! Я его даже…       — Замолчи, — Антон рычит, грубо в этот раз, предупреждающе, — замолчи, Арсений. Я не хочу больше твоего вранья слышать. Ни слова больше. Ни одному из них не поверю больше. Я… — он к двери пятится, дыша тяжело. — Не хочу ничего слышать, — и хлопок двери оглушительный, заставляющий вздрогнуть от неожиданности и опустошения — всё, что от него остаётся.       Даже запах Антона, в насмешку над Арсением, подхватывается влажным ветром из-за приоткрытого окна, сквозняком развеивая плотность и оставляя за собой только сожаление и боль.       Много боли.       Арсений не выдерживает переполняющих его эмоций, ноги в коленях сгибает, обнимает их подрагивающими руками и ревёт. Пачкает слезами и так уже испорченные течкой джинсы, размазывает по ним слизь с подтекающего носа, воет приглушённо от яркого чувства потери. Плачет настолько сильно и безутешно, будто утратил не просто что-то ценное — половину души или сердца.              Арсений в своих ощущениях прав.