Смородина со вкусом лжи

      — Арсений, — Антон подаёт голос с первым звонком будильника, который поставил специально заранее, чтобы они оба успели сходить в душ и привести себя в порядок, — просыпайся, время уже, — трогает лежащего к нему спиной парня за плечо.       Они этой ночью поспали от силы пару часов, потому что Антон не шутил, когда говорил, что спросит с этой наглой жопы — и её владельца — за весь обломанный секс. Да он ведь ему разгульную жизнь испортил. Впрочем, кто такой Антон, чтобы жаловаться? Он бы ещё несколько лет воздержания вынес, только бы чудо это рядом сейчас сопело.       Даже не верится, что Антон готов был уйти просто так, отступить и бросить Арсения, только из-за того, что разозлился на его помолвку. Плевать ему, что там было в прошлой жизни — у них обоих. Теперь они есть друг у друга. И теперь его жизнь, настоящее и будущее — всё это только Арсений. Без него ничего не нужно. Без него уже невыносимо будет.       — Ар-р-рс, — он зовёт снова, когда следует примерно ноль реакции, целует в оголённое плечо, носом по шее проходится, губами следов от собственных меток касаясь. — Арс, родной, мы опоздаем. Просыпайся, пожалуйся, — снова ноль реакции, но Антон замечает как Арсений губы в улыбке тянет.       Не спит, засранец.       Антон фыркает тихо, за плечо его берёт и на спину переворачивает, нависая сверху, улыбается, как дурак последний — самый счастливый дурак на свете, — запах такой родной носом тянет и в кончик носа чмокает.       — Ты спалился, принцесса, — хихикает тихо, руку в волосы тёмные вплетая, перебирая пряди. — Доброе утро.       Арсений милый такой, маленький в руках его, ластится разморено, ото сна ещё до конца не отошедший. Да и, чего греха таить, залюбленный до отказа. Те сладкие выпрашивания покоя и отдыха в памяти Антона заняли самую почётную и приятную ячейку. И там ещё ой как достаточно места для новых и новых свершений.       — Анто-о-ош, а давай мы сегодня никуда не пойдём, — шепчет голосом своим абсолютно севшим щекотно куда-то в подушку, голову вредно набок поворачивая и явно пытаясь ещё хоть пару секунд сна себе урвать, вместо тысячи приветствий и пожеланий, точно желающий положением своим, великомученика великого, бессовестно воспользоваться.       Размечтался.       — Арсюш, ну как это не пойдём? — Антон вздыхает, слезая с него, наконец, и на край кровати садясь. Тянется устало, спиной — расцарапанной безжалостно — хрустит и смотрит любовно так. Он Арсением любуется, всегда ему мало будет. — Ты ведь не прогуливаешь учёбу, сам говорил. Я понимаю, что тебе тяжело, но я сбегаю в аптеку, пока ты моешься, куплю тебе твои подавители. Нам ведь нужно как-то и дальше делать вид, что ты альфа, — наклоняется, чтобы в губы поцеловать. — Я с тобой буду весь день, не волнуйся.       Антон понимает. Он понимает всё, от нежелания Арсения перед однокурсниками появляться, до желания в комнате остаться, как минимум, навсегда. Но просто бросить учёбу нельзя. Хотя ему вообще-то можно — один чёрт из него ученик такой себе, — а вот Арсений мечтой своей горит, и он всё сделать хочет, чтобы у него получилось.       Антон ради него что угодно сделает.       — Спасибо… — шепчет ещё так робко, на локтях приподнимается, из одеяла выпутываясь заторможено, но завораживающе: гибкий такой, а кожа белоснежная, хоть и испещренная метками принадлежности и страсти. Но они Арсения только краше делают. Ему идёт любовь Антона. — А в чём же ты пойдёшь? — выдыхает озадачённо, краснея мочками ушей. — Я всю твою одежду вчера выпачкал, — разводя руками в молчаливой демонстрации масштабов катастрофы.       Действительно, от всей одежды за версту течкой пахнет.       — Я зайду к Эду, возьму у него толстовку, а джинсы чистые, — Антон рукой машет на свои джинсы, отброшенные вчера на пол. Тянется рукой к Арсению, чёлку с его лба убирая. — Не волнуйся, я всё понимаю, ничего страшного, плевать вообще на эти вещи. Отнесу вечером в стирку. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь и… — задумывается на пару секунд. — Сделать тебе кофе?       Антон счастлив так. Впервые в своей жизни он может сказать, что действительно счастлив на все сто, а то и больше, процентов. Он любит безгранично и видит, чувствует, как его любят в ответ. И хорошо так на душе, будто ничего больше в этом мире нет — только чудо это крошечное с глазами невероятными.       И Арсений тянется к нему ещё так, беззащитно, доверчиво, кивая на предложение с кофе, вылезает из одеяла нагой совершенно, чтобы за шею Антона обнять крепко, повиснуть на нём, коленями в матрас упираясь, смущённый до невозможности. Антон хочет этим румянцем бесконечно любоваться. Всю жизнь. И будет.       — Всё ещё… — замявшись, но всё же жалуясь доверчиво на ушко, носом своим кнопочным кудри от него убирая. — Под рёбрами немного болит. Но уже не так сильно, почти не чувствуется.       — Сходи в душ, и намажем ещё раз, хорошо? — Антон обнимает его за талию, тянет на себя, заставляя на колени себе сесть, носом в шею зарывается и дышит-дышит-дышит его запахом. — Только давай сначала кофе попьём, а после я тебя провожу. И напиши мне название подавителей своих, чтобы я ничего не перепутал.       И то, как Арсений угукает на это мягко и покладисто, расслабляясь в объятиях и дыша совершенно размеренно, так ощущается уютно, по-домашнему, как будто и не было никогда иного утра, не существовало. Только со сплетёнными в любви телами и тихими воркующими разговорами. Антон никогда и подумать не мог, что по отношению к кому-то таким мягким быть может.       — Слышишь, Антош… — в висок целуя, и замирая как-то подозрительно напугано, уставившись куда-то Антону за спину. — А ты когда из меня вчера, ну, — голос настолько, чудик, понижает, как будто самой величайшей и развратной тайной делится, — вышел, с кондомом… всё в порядке было? Ты проверял, когда стягивал?       — Я не… — Антон даже теряется от такого вопроса на пару секунд, потому что последнее, чем будет заниматься довольный человек после хорошего секса — это проверять сохранность презервативов. — Я не знаю, родной. А что, я должен был проверять? — он отстраняется, взгляд Арсения ловя.       А Арсений — наоборот, тянется зачем-то следом, ложится на Антона почти, руку за плечо его куда-то тянет и, порыскав несколько мгновений в одеяле, достаёт резинку. Порванную у самого, наполненного спермой, кончика. Пачкая подтекающими каплями, не успевшими вытечь ранее, бёдра обоих. А на лице столько испуга и волнения, что хоть сейчас вскакивай и беги в поисках успокоительного.       — Так. Без паники, — выдыхая сипло, не ясно даже кому это всё проговаривая. Хотя, судя по бледнеющему лицу — самому себе. — Без паники, слышишь? Нужна экстренная контрацепция. Я выпью, и всё хорошо будет!       А Антон зависает в очередной раз, во все глаза на него глядя, а после сыпется со смеха, не сдерживаясь — это просто выше его сил.       — Да я и не паникую, — улыбается широко. — Воспитаем если что, у меня опыт есть с детьми, — и пусть это сейчас звучит как шутка, но опыт действительно есть. Он младшего брата Эда, которого мама от отчима родила, нянчил всю дорогу, так что паника это не про него. Антону вообще не свойственно паниковать, тем более на ровном месте. — Фу, Арсений, да выброси ты это, — вырывает презерватив из его рук, отбрасывая на пол.       — Антон, — провожая взглядом шмякнувшийся на пол ошмёток резинки, — ну вот как ты со своими детьми нерождёнными обращаешься? — брови ещё так комично заламывает, стервец маленький, да вот только вспоминает в чём сыр-бор мгновенно, опять всякую краску лица теряя. — Антон! Мне нужна таблетка! Ну какое воспитаем? Мы сами ещё дети, Антон! Иди в аптеку! — за плечи потряхивая требовательно.       — Господи, Арсений, — он глаза закатывает, будто этот парень — самое главное наказание в его жизни. — Ну какие таблетки? Всё хорошо, не паникуй так, прошу тебя, — смеётся снова тихо, но всё же принимает серьёзный вид. — Хорошо, если тебе так спокойнее будет, куплю я тебе таблетку твою, паникёр мой. Только сначала кофе попьём. Не переживай, родить за это время ты точно не успеешь, — с коленей его своих на кровать пересаживает, с места встаёт и к чайнику идёт, чтобы на кнопку щёлкнуть.       — Антон!       Ну что ж ему, неугомонному, неймётся? Мало его Антон ночью жизни учил, что столько энергии и прыти в теле хрупком и тонком как тростинка? Никакого уважения к утренним кофейным ритуалам. Сидит на кровати взъерошенным воробушком, руки свои безапелляционно на груди скрестил, и смотрит в глаза с такой надеждой и самодурством ходячего тревожника, что тут уж ничего не поделать, только смириться, если любишь.       Антон любит.       — Я тебе прямо сейчас на бумажке напишу, что купить, хорошо? И беги! Пожалуйста. Потом кофе попьём! Антон, я могу забеременеть! Это не игры! Здесь всё серьёзно.       Антон вздыхает, ставит на стол две кружки, которые до этого из шкафа вытащил, головой качает и подходит к Арсению, присаживаясь перед ним на корточки и руки его в свои ловя. В глаза заглядывает, целует костяшки пальцев, поглаживая успокаивающе.       — Родной, послушай. Ты не забеременеешь, успокойся, ради всего святого, — просит спокойно совершенно. — Насколько я знаю, таблетку можно принять в течение пяти суток. Ты успеешь перестраховаться. Мы сейчас выпьем кофе, ты пойдёшь в душ, а я — в аптеку. Всё хорошо будет. Ну ты чего так распереживался, а?       — Трёх, Антон! В течении трёх! Семьдесят два часа! Не больше… — задумывается так умилительно на мгновение, глаза свои кристально чистые к потолку задирая. Подсчитывает и перепроверяет, видать. — Да, трое суток… — выдыхая уже более спокойно от отвлёкшей панику математики, на руки Антона посматривая со всей нежностью и смущением. — Ладно. Но после кофе сразу беги!       — Хорошо, пусть семьдесят два, как скажешь, — Антон к лицу Арсения тянется, чмокает в нос и на ноги поднимается, за собой его утягивая и в объятия заключая. — Пойдём, — отстраняется и к чайнику обратно идёт, кофе по кружкам рассыпая, но тут же взгляд поднимает, обеспокоенно-наигранный такой — актёр ведь, — наблюдая, как его чудо персональное хипсы на себя чистые натягивает. — Стой. А тебе кофе-то можно теперь? Вдруг это ребёнку навредит, — и в хохоте складывается чуть ли не пополам.       Раскрывается между прочим, не ожидает крамольности со стороны противника, — а Арсений, оказывается, ещё та штучка. Щипок за задницу заставляет дёрнуться и подлететь, пока покусившийся на альфье достоинство хмуро поджимает губы, пытаясь сокрыть улыбку, Антон её точно видит, Антона не обмануть. Он Арсения вообще практически насквозь просматривает, как будто рентгеном.       — Ты у меня сейчас досмеёшься! — сопя невероятно прелестно своим надкусанным носом.       — Извини, — Антон отсмеяться не может, потирая задницу ладонью, наливает кипяток по кружкам и протягивает одну Арсению. — Не злись, маленький, сейчас позавтракаем, и я схожу, куда скажешь. Купить тебе ещё что-нибудь вкусного? — делает глоток кофе, стол обходит и Арсения со спины к себе прижимает, грудью вжимаясь в него, носом в шею тычется, пару поцелуев оставляя, и руки на животе складывает. — А ты бы… ты бы хотел однажды… ну… — теряется слегка от серьёзности темы. — Ты бы хотел ребёнка? Моего… от меня то есть?       Антон готов на крови поклясться, ещё немного, и у Арсения повалит пар из ушей. Он весь красный, смешной такой, невероятно волнующий сердце. Жмётся поближе, стараясь кофе не расплескать, но при этом и больше внимания уделить Антону, а не напитку. И в том, как он щекой своей бледной о шею его трётся, как вдыхает запах неприкрыто и с наслаждением, — во всём этом магия такая, что бабочки в животе размножаются.       — Ну что за вопросы такие, Антош? — сердце заставляя замедлиться в своём биении, почти остановиться. — Конечно хотел бы… — жар щёк пытаясь на коже Антона оставить. — Я вообще с тобой хочу быть. Всю жизнь. От кого ж мне ещё детей хотеть? От Эминема? Я люблю тебя, — фыркая ласково. — Просто… Я спешить не хочу, Антош. Нужно на ноги встать, обрести место в этом мире, а уже потом детей планировать. Хорошей им жизни хочу, так или иначе, а это ответственность такая колоссальная… А мы только встречаться начали, — запинаясь на полуслове, а затем шепча с опаской: — Мы же теперь в отношениях, да? Я тебя не отпущу. Никуда.       Антон его ещё крепче прижимает, трётся носом о шею, целует следы, собой же оставленные, и глаза прикрывает. Господи, он так его любит — невыносимо просто. Со всеми тараканами и загонами, со всеми тайнами этими, с характером невозможным иногда. Любит. И жизни не представляет больше без.       — Я и не пытаюсь тебя торопить, родной, — шепчет тихо. — Мне просто интересно и нравится с тобой разговаривать. Я хочу планировать будущее, даже если оно не скоро будет. И я обещаю тебе, что наши дети, когда бы ты их ни захотел, не будут ни в чём нуждаться. Понимаю, что я не самая выгодная партия, но я всё для тебя сделаю. Всё сделаю, для твоего… нашего счастья. И да, конечно, мы в отношениях. Куда я от тебя денусь, принцесса?       — Никуда, говорю же, — и улыбается так открыто, широко, совершенно сыто.       Невероятный просто.       Кофе горячий свой глотками маленькими, но довольными пьёт, а губы от него краснеют, красивые такие, как спелая вишня. И всё это нереальным таким кажется, в довесок к бёдрам его подрагивающим слегка и телу, напрочь запахом Антона напитанному, что Антону жизни, наверное, не хватит, чтобы с счастьем своим свыкнуться и потерять этот внутренний трепет.       — Антон, — выдыхая неожиданно серьёзно, — я от тебя больше никогда ничего утаивать не буду.       — Я верю, — Антон кивает, из объятий его выпуская, за плечи к себе разворачивает и лицо ладонями ловит, не в силах себя удержать от того, чтобы к губам этим алым, сладким и горячим от кофе не прижаться. — Давай забудем о том, что было, м? В прошлом это всё. Неважно совсем. Для меня только ты важен. А ещё важно в аптеку сбегать, чтобы ты не паниковал больше, так что я пошёл к Эду за одеждой чистой, а ты пока… — оглядывается вокруг, кучу своего испачканного белья взглядом цепляя — ладно, после пар точно уберёт и в стирку отнесёт. — Пей кофе, я провожу тебя до душа. Хорошо?       Арсений вместо ответа берёт и губами своими горячими пару чмоков на щеках, колючих от щетины, — Антон знает, вообще зарос за эти пару дней, — оставляет, пальцами ласково от подбородка к скуле пробегая.       — Будешь моим преданным телохранителем? — хихикая благодарно.       Антон кивает совершенно серьёзно:       — Буду, — а после к кровати отходит, джинсы свои с пола поднимает, натягивает на себя и снова на Арсения смотрит: — Слушай, а может… у тебя нет кофты какой-нибудь, которая мне подойдёт? Мы ведь одного роста почти, — смущается почему-то, будто бомж на вокзале милостыню просящий или королеву Англии встретивший. — Не хочу Эда будить, он на первую пару точно не собирается.       А Арсению ещё и смеяться с этого несовестно совершенно, хотя это именно он злостный нарушитель чистоты и порядка в его пожитках.       — Сейчас посмотрю! У меня есть один полосатый свитер, он как раз на меня в плечах великоват, сейчас всё будет… — мыча незамысловатую мелодию себе под нос и шкаф, Антоном между прочим полноценно отданный, распахивая в искреннем энтузиазме. — Смотри какой прикольный, — доставая с полки красно-зелёное нечто. — Сразу говорю, дырки — это дизайнерский ход!       — Спасибо, — Антон улыбается, разглядывая вещь, натягивает на себя и крутится ещё так показательно — он у мамы модель, да. — Ну всё, теперь я такой же модник, как ты, — хихикает, ближе подходя и поцелуй на лбу оставляя. — Собирайся тогда в душ, — просит, отходя к полке, чтобы носки чистые найти. — И список напиши.       — Так, смотри, — Арсений любуется Антоном совершенно беззастенчиво, лыбу свою извечную давит так заразительно, что в ответ не улыбаться невозможно просто, а потом всё же за стол возвращается, плюхаясь задницей своей невозможно привлекательной и нижним бельём, к сожалению, скрытой, на стул, тетрадь левую какую-то с карандашом поближе подтягивая, — пишу тебе название ингибитора, в аптеке он должен быть по-любому… слушаешь меня? Препарат очень хороший, и, для немецкого, достаточно недорогой, в этом и его прелесть. Но тебе по-любому фармацевт захочет что-то подороже продать, я тут уже перед заселением в общагу закупался. Так вот! Вообще не слушай. Бери то, что я пишу, и не волнует! Понятно? — тоном своим занудным, но всё равно прекрасным невероятно, комнату в лекционный зал превращая. — А экстренную контрацепцию любую возьми, я не знаю какую, сам расспроси, ладно? И тест на беременность возьми. Две штучки… или три. Бог любит троицу, да? Тогда лучше три возьми!       — Арс, какой к чёрту тест? — Антон глаза закатывает, но лист со списком у него всё же забирает, пробегаясь глазами по ровным красивым строчкам. Ловит на себе взгляд исподлобья и сдаётся — капитулирует без возражений: — Хорошо, маленький, возьму всё, что ты сказал. Пойдём уже, — в сторону двери кивает.       Арсений из него верёвки вьёт с первых же дней знакомства, так что смысла оспаривать его твёрдый настрой убедиться в собственной безопасности даже смысла нет. Всё равно Антону в этой игре не победить.       А ещё через десять минут они уже к душевым подходят, останавливаясь у дверей. Антон вокруг оглядывается, убеждаясь, что они одни, целует Арсения в губы и тянет строгое, не терпящее возражений:       — Напиши, как закончишь, встречу тебя, — разворачивается, собираясь в магазин пойти, но снова на парня смотрит, не в силах улыбку сдержать. — И ещё… я хочу тебя на свидание позвать, так что подумай пока моешься, куда бы ты хотел пойти.       Ответом ему — очередной, клюющий поцелуй в губы, румяное и счастливое личико и мягко прикрывшаяся за Арсением дверь в душевые. Дай Бог, чтобы с ним всё хорошо было, с их то удачливостью, — но аптека сейчас всё же в приоритете.

***

      — Антон…       Астероиду Апофис учёные пророчат близкое соседство с Землёй в году этак две тысячи двадцать девятом, он пролетит на расстоянии тридцати двух тысяч километров от поверхности планеты, — это даже ближе, чем расположение некоторых искусственных спутников. Когда-то, увлекающегося астрономией, но не вдающегося в подробности Арсения, этот факт пугал, — он тогда, не разобравшись в информации, искренне поверил в скорый конец света, — сейчас Арсений боится не полёта какого-то там метеорита.       Арсения беспокоит прилёт друзей и товарищей. Эд с Сережёй должны быть с минуты на минуту, и вот это новое-старое знакомство так накаляет нервную систему на пару с беременностью, что успокоиться не получается от слова: «Нужно сделать очередной аптечный тест, чтоб наверняка, Антош».       — Анто-о-он…       На коленях у Антона очень удобно. И сидеть, и лежать, — лежать особенно, и Арсений не отказывает себе в этом удовольствии, обнимая его любяще поперёк туловища и утыкаясь гордым носом в складки спортивных штанов. Антон гладит его так невозмутимо, совсем на оклики не реагирует, то ли задумался, то ли специально притворяется глухим, чтобы Арсений успел забыть свою очередную гениальную мысль.       Арсений плавал и знает. И забывает. Но не в этот раз.       — Антон, я боюсь, — бурча с прерыванием на несдержанный блаженный вздох, когда пальцы, длинные эти и невозможные, окольцованные так очаровательно, с нажимом и вниманием по свежей метке на загривке проходятся. — А вдруг они не захотят больше дружить со мной? И вообще общаться? А мне нельзя нервничать! Я в положении!       — Господи, Арсений, успокойся, — Антон смеётся тихо, руку в его волосы вплетая, пряди перебирает и снова о чём-то задумывается. — Во-первых, не говори глупости, ты не в положении. Во-вторых, ребята не перестанут с тобой дружить, только потому что ты омегой оказался. По крайней мере в Выграновском я на все сто уверен. Да и Матвиеныч тебя любит и уважает. Какая ему разница, омега ты или альфа? Ты бы видел, как он волновался за тебя. Не переживай.       Арсений вздыхает что-то неоднозначное, слишком обеспокоенный, чтобы просто основываться на логических доводах и отталкиваться от сухих фактов, но и достаточно доверяющий, чтобы немного успокоиться лишь от одного невозмутимого тона своего альфы, — Арсений бы вообще так вечность лежал, наслаждался бы вниманием и лаской, спал себе совершенно безмятежно в этих больших и тёплых руках, пачкая спортивки Антона слюной. Но сценарий жизнь придумала за него и сверяться с желанием театрала не собирается.       Сказано в одиннадцатом акте, что у них по расписанию разговор с друзьями, значит надо быть хорошим мальчиком и ждать друзей.       На самом деле Арсений по ним даже соскучился, особенно по Серёже и его ореховому запаху, всё же к нему Арсений, как ни крути, ближе, чем к Эду. Просто загоны и волнения решают многое, в том числе и первичный настрой. Но Антон рядом, а значит всё будет хорошо. Кто-кто, а он уж точно никому и никогда не даст Арсения в обиду. За пару недель после разбора полётов и той вечерней «игры в правду», повлёкшей за собой кардинальные изменения в привычных устоях, Арсений в этом неоднократно убедился. За Антоном можно действительно ощущать себя, как за каменной стеной…       И Арсений смотрит иногда, — да постоянно он смотрит, иногда настолько нагло пялится, что сам с себя шалеет, — на Антона безотрывно. Тот с улицы приходит, в чёлке снег блестит, кудрявой такой, влажной немного, — снежинки успели растаять, в общаге хоть и не образцово, но всё же топят, — заросший немного, который раз отращивая небольшую бородку. С щеками своими с мороза румяными, высокий, во весь дверной проём, с плечами своими крепкими и с каждым днём всё более мужающей фигурой, Антон часто напоминает Арсению старославянских богатырей из старых былин. С наступлением отношений люди обычно наоборот успокаиваются, ведь дорвались уже, чего суетиться, — Арсений влюбляется всё сильнее. С каждым днём.       Нет ему спасения.       Ещё и рука эта крупная и внимательная, продолжающая массировать кожу головы и шеи.       — Может мне чайник хоть поставить? — вздрагивая от неожиданного, — ожидаемого, Арсений, ожидаемого, — стука в дверь. Настойчивого такого. Будто кто-то, — точно Эд, — не просто кулаком стучит, а Серёжу в качестве тарана использует. Дорвались.       — Да заходите, епта, — Антон глаза закатывает, продолжая Арсения по волосам невозмутимо гладить, а после улыбаясь, когда тот с места подрывается, садится, вместе с дверью открывающейся. — Спокойно, — говорит настойчиво, — всё хорошо.       — Привет, — Серёжа на пороге застывает, оглядываясь вокруг.       — Привет, — мгновенно дублирует Арсений, нервно и вопросительно растягивая тонкие губы в улыбке, мол, всё ли хорошо.       — Пливэт, — с явной язвительностью и каверканьем выдаёт старый добрый Эд, в привычной манере заталкивая замершего Серёжу в комнату. — Пацаны, — брови вскидывая насмешливо и на Арсения взгляд внимательный кидая, — и дамы, мы алкашку принесли. Будет чем закусывать?       — Мне нельзя! Я беременный!       И тишина.       — Да Господи-боже мой! — Антон взгляд на него такой убийственный кидает, что аж голову в плечи вжать хочется. — Он не беременный. Не слушайте его. Он просто параноик маленький, — и за плечи Арсения на себя тянет, в висок целуя и на ноги поднимаясь. — Да, закуску найду сейчас, — отвечает Эду запоздало.       — Так, я не понял… — Серёжа смотрит на всех собравшихся с прищуром. — А знаете что? Даже понимать не хочу. Ты, — на Арсении взгляд сосредотачивает, — козлина. Ты почему мне не рассказал? Ты хоть представляешь, что я сделать мог, когда в комнату зашёл, а ты тут… Ну дебил, блять.       Арсений сам себя ощущает тем самым мемным чёрным котом, который ещё застыл в немом крике, весь молоком перемазанный со слипшейся шерстью. Он всегда испытывал ментальное единение с этим, явно угодившим в неприятности, нелепым дружком. А сейчас эта схожесть внутри настолько явная, что Арсений невольно улыбается. Мягко так, спокойно, — космос один сплошной в голове у этого Арсения, все близкие люди уже смирились. И не выдерживает всё-таки, с места вскакивает, налетая на друга если не тем чёрным котом, то хотя бы белкой-летягой, ростом своим немаленьким чуть с места не сбивая.       — Я хотел сказать, честно, но… — запинается, не в силах подобрать нормальное оправдания. — Я дебил короче, да. И козёл.       — Ну тихо ты, — Серёжа фыркает, пытаясь отойти, но всё же прижимает его в ответ, хлопая легко рукой по спине. — Нормально всё, Арс, не волнуйся так.       По комнате разносится хриплый смех, Эд слушает это всё явно с большим удовольствием, рядом с Антоном что-то на столе крутит, то ли пачку с орехами, то ли сухарики, и смотрит отчего-то так красноречиво, поочередно на всех собравшихся, будто знает нечто запретное и привилегированное, будто одним взглядом Арсению намекает: «Я знаю, как Антону было плохо из-за тебя, чувак, я конечно верю в ваш успех, но за тобой теперь слежу».       — Бля, щас бы шашлыков, — татуировку свою над бровью морща в мечтательном выражении.       — Надо как-нибудь всем вместе к нам в деревню сгонять, а? — Антон сияет, тарелку с закусками на столе торжественно выставляя. — У нас так кайфово и… давайте выпьем уже.       — Реально, давайте, за… знакомство? — Серёжа руку Арсению на плечо укладывает, к столу его за собой подтягивая.       — Всё нормально? — Антон ближе подходит к ним, улыбается Арсению. — Ты с нами пить будешь, или для ребёнка вредно? — спрашивает тихо, но на смех срываясь.       Арсений пинает его совершенно несдержанно, дуясь возмущено и чувствуя, как жар до ушей пробирает, — тонких хрящиков и мочек.       — Посмотрим, как ты запоёшь, когда тест мне всё подтвердит! Я лучше чувствую и мне виднее! Понятно? — любуясь через вредность свою весельем Антона этим невозможным. И сам невольно лыбу тянет, сдержанную такую, одними краешками губ.       — Ну тогда ваще святое! Пиздюшонка надо обмыть. Буквально, — Эд ржёт уже неприкрыто в голос, пихает в руки Арсения бледные баночку светлого нефильтрованного, а свою вверх торжественно тянет в пародии на тост. — Ну чё? До новых встреч, придурки, трезвым я сегодня с вами уже не увижусь, и слава Аллаху!       — Придурок, — Антон морщится, делает пару глотков пива и снова на Арсения смотрит: — Арс, пожалуйста, успокойся уже со своей беременностью, сил нет. И я совсем не расстроюсь, если это правдой окажется. За хлебом точно не уйду, обещаю, — и хихикает снова. — Расслабься с нами. Всё нормально.       — Шаст прав, Арс. Мы не так часто узнаем, что наш друг пиздел нам и оказался омегой, — Серёжа протягивает ему банку пива. — Выпей с нами. Одна банка твоему ребёнку не повредит, даже если он и есть. Спокойствие. В крайнем случае все вместе воспитаем, — усмехается тихо.       Обречённый стон соединяется в единую симфонию с шипением открывшейся баночки. Арсений хмыкает со снисходительной улыбкой, Антона лбом в плечо бодает, а потом обводит всех взглядом великого знатока и скептика. Удивительный вообще человек, он сам с себя иногда поражается, но избавиться от ощущения, что с его уст уверения в своём положении звучат естественнее и не так глупо, как от этих родных придурков просто не может.       — Размечтались. Моя дочь вырастет воспитанным и интеллигентным человеком, я её к вам на километр не подпущу, — ловя юморной взгляд Антона, — к тебе тоже! — язык самодовольно показывая.       — Ну всё, Шаст, тя отфутболили, — красноречивый ржач, а затем и закашливание Эда глотком пива дополняет картинку как нельзя лучше.       — Ах так? — Антон фыркает, тянется к Арсению и кусает его за и так будто откушенный кончик носа. — Даже не надейся, потому что наш сын будет тем ещё распиздяем, ясно?       — Вы ужасны, — Серёжа глаза закатывает. — Хватит пидораситься при нас, — он отходит от стола, плюхаясь на кровать Арсения. — Может посмотрим что-нибудь?       — Предлагаю ужастик, — кивает Антон, следуя за другом и падая рядом. — Может у Арсения само всё от страха рассосётся, — бубнит под общий ржач.       — Твоя толком не успевшая начаться интимная жизнь тоже… рассосётся, — угроза наигранная совершенно, Арсений хмурится важно и серьёзно, кексы свои любимые со стола подхватывает, и, немного подумав, всё же педантично достаёт себе чашку, абсолютно по-варварски разрушая эту пацанскую эстетику комично розоватым орнаментом и вылитым в неё из банки пивом.       Ну кто так делает?       Очевидно Арсений.       — Абсолютно поддерживаю, — авторитетно заключает Эд, — никакой ему ебли. Никогда. Давайте «Пилу» пересмотрим?       — И ты, Брут? — Антон подушку хватает из-под спины и в друга лучшего её швыряет. — Помяни моё слово: если не будет ебли у меня, я и тебе её обломаю, — и ржёт снова, когда Эд прямо лицом своим ошалевшим «снаряд» ловит.       — Придурки вы все, — усмехается Серёжа. — Эд, брат, пока не сел, возьми ещё по банке пива всем, — машет рукой на стол. — Я за «Пилу», а вы как?       — А мне всё равно, — Антон улыбается, руки к Арсению тянет, к себе под бок приглашая. — Иди ко мне, паника моя ходячая. Сил у меня на тебя никаких нет.       Арсений глаза картинно закатывает в молчаливом воздании к праотцам, но улыбается абсолютно изнеженно так и мягко, что у самого от этой эмоции мурашки по телу бегут. Такое странное и приятное ощущение дома, Арсений его раньше никогда не испытывал. А с появлением в его жизни Антона — начал. А когда ещё и ребята рядом в такие весёлые моменты, комфортно неимоверно. Арсений на такую идиллию в своей жизни и не рассчитывал никогда, думал, что долгие годы придётся только на свои силы полагаться, опорой для самого себя быть, оплотом защиты и безопасности.       Арсений уже говорил, что с Антоном планировать что-то заранее просто не получается? Говорил. А сейчас мягко рядом плюхается, к Антону поближе, смущённый этим публичным проявлением чувств, но всё же тулящийся в родные объятия, выдыхая неслышно совершенно за переговорами ребят и шорохом открывающихся пачек чипсов: «люблю тебя».       А потом тянет из чашки своей пиво чинно, будто там и не хмельное нечто вовсе, а, как минимум, какой-нибудь кофе «Kopi Luwak», и на экран открывшегося ноутбука посматривает без энтузиазма и веры в лучшее. Три голоса против одного — заведомо проигрышная позиция. Поэтому просто молчит, подумывая о том, что в другой раз он обязательно пропихнёт в юные и неокрепшие умы установку «посмотреть артхаус с элементами психологического триллера». Нужно приучать ребят к прекрасному, а не вот это вот всё.              — А вы как ваще, — Эд голос внезапно подаёт, плюясь набившими рот чипсами на не по осторожности усевшегося рядом Серёжу, — дальше жить собираетесь? Братанами притворяться? Или васильками-говносеками?       — Честно? — Антон делает глоток пива, прижимает Арсения крепче к себе и следит внимательно за Серёжей, который уже активно в ноуте ковыряется, фильм ища. — Мне похуй, что о нас остальные думать будут. Друзья, геи — какая разница? Вы только помалкивайте, что правду знаете. Я серьёзно, никому ни слова, или у Арса проблемы будут.       — Ды мы чё по твоему, пиздаболы какие? — Серёжа руками разводит. — Мы понимаем.       — То-то мы, блять, без твоей рекомендации, уже всем всё за это время распиздели, — Эд активно помогает в поиске фильма, усердно так, с энтузиазмом, чуть пиво на ценное оборудование не выворачивая под аккомпанемент испуганного аха Арсения. Это не его правда ноутбук, Антона, но он всё равно, как за своё теперь боится и волнуется. — И всё-таки пидор ты, Тох, надо было тех омег хорошенько прижучить. Сломанная мобила, конечно, кайф, но фотки по чатам гуляют только так. Они накосячили, им и править.       — Да меня совершенно эти фотки не волнуют! — Арсений встревает незамедлительно, ладонь нежно на бедро Антону укладывает, успокаивая поглаживаниями. Ему таких титанических усилий стоило уговорить его, чтобы они просто обоюдно забыли про этот случай, и Антон не рисковал своим местом в институте и выигрышным положением в сплетнях, как несчастный натурал, которого Арсений в оборот взял, что слова Эда заставляют тихо тушиться на медленном огне. Так и до точки кипения недалеко.       — Надо было, — кивает Антон, руку Арсения перехватывая и в своей сжимая. — Но я Арсу обещал, что меня не выпрут из института раньше времени за избиение парочки альф и запугивание парочки омег. Это овца и так в деканат ходила, жаловалась, мол, какой плохой Шастун, телефон ей разбил просто так. Короче хуй забили и живём дальше. Эти фотки забудут через время. Да и мне похуй совершенно, что они думают все и говорят, сказал же уже. Если нужно я публично признаюсь, что люблю Арсения. По-хуй, — чеканит по слогам.       — Она потом ко мне тайком подходила, кстати, хотела договориться. Я подтверждаю перед деканом, что Антон — варвар, портит чужую технику, а они перестают обо мне дурню всякую распространять… — обнимая Антона за шею от прилива чувств и облегчения. Арсений уже даже на Эда злобно не косится, отошедший от гнева и перекинувшийся на милость мгновенно, как только убедился, что Антон не собирается вестись на «будь альфой» провокации. — Это уже была просто неслыханная наглость. Поэтому у нас теперь вроде как… пародия на нейтралитет? Они продолжают шушукаться, но больше… меня руками не трогают. Как-то так.       — Сука, а давайте я им патлы на вентилятор накручу? Мне вообще похуй исключат или нет! Я вроде как в контору одну рэперскую затесался, так шо терь точно поебать ваще!       — Эд, да не нужно, правда, зачем? Я в порядке. Они не стоят ваших нервов и рисков.       — Я тебе по шее дам, похуй ему, — сопит Антон, на друга косясь. — Ты меня сюда притащил, вот и будешь до конца со мной эту лямку тянуть, понял? Забей, по-братски. Мы же уже сказали, что нам всё равно на эту ситуацию. Если они ещё раз к Арсению подойдут, я им точно глаза на жопы натяну, а пока пусть пиздят.       — И то верно, — Серёжа банку вверх поднимает. — Давайте уже фильм посмотрим и забудем об этом дерьме, Всё пучком будет. Мы все тебя в обиду не дадим, Арс.       Арсений на это только фыркает смущённо, в молчаливой благодарности и под задорные смешки протягивая Серёже лимонный кекс, — последний! А на экране тем временем уже пестрит главная заставка, фильм начинается, Эд специально привстаёт с кровати и гасит свет. Арсению тепло, не только физически, но ещё и душевно, и даже перспектива глянуть нелюбимый жанр кино уже совершенно не огорчает. Если ребята хотят, почему бы и нет? Свет клином на артхаусных триллерах не сошёлся.       Зато сошёлся на Антоне. И Арсений мягко клюет его в колючую щёку под присвистывание Эда и фуканье Серёжи, кидает трескающемуся Антону: «Ой, да иди ты!», — оказываясь в желанных объятиях.       Хорошо. Лучше не бывает.