Непорочные

Спустя пару недель.

Время неумолимо шло вперед, тревожная атмосфера в монастыре росла. Военные заняли поместье Романовых и ошивались в городе, явно чувствуя себя если не богами, то хозяевами. Ежедневные службы, повторяющиеся по несколько раз, стали казаться Малене не привычной спокойной рутиной, а невыносимо тоскливым бременем. Она не видела Бориса уже какое-то время и каждый божий день едва могла сдержать себя, чтобы не явиться без приглашения и даже вестей. Зато… Видения становились хуже. Они давили на черепную коробку и грудную клетку, превращая способность мыслить и, как следствие, отличать реальность в неразборчивое месиво из жестоких обрывков того, что происходило с тем созданием. Малене то и дело казалось, что его, а вместе с ним и ее, дерут на части кровожадные твари, напоминающие отродий, и едва ее вены приходили в прежнее состояние, как разбухали тьмой вновь. Хорошо, что монашеские одеяния все это великолепие скрывали. Поговаривали, что отряд вот-вот покинет Ротков. Признаться, Малене было плевать. Ее разум эгоистично вопил о том, что, если это вернет ей Бориса, то так тому и быть. В эту ночь ей не спалось. Монахиня, накинув на сорочку длинный халат из того же материала, тихо, чтобы не разбудить Лайлу, покинула келью. Она знала, что погрязла во грехе. Чувствовала, как с каждым днем вязнет в нем больше и больше, вспоминая предложение Бориса покинуть монастырь и остаться с ним. Поэтому то, что она собиралась сделать сейчас, — так, пшик, детский лепет. Миновав женское крыло, Малена прошла через общие коридоры, что разветвлялись здесь на мужское крыло, трапезную и проход к церкви. Именно там, у самого входа в подвал, находился винный погреб. Монашка, поглощающая вино для причастий. И смех, и грех. Но она должна заглушить все это — и терзающие воспаленный разум голоса, и изводящую душевную тоску. Захватив с кухни штопор, Малена спустилась в погреб. Здесь затхло пахло, было сыро и прохладно, а единственным источником света была церковная свечка, которую держала девушка. Выудив с пыльного стеллажа сразу две бутылки, монахиня засобиралась назад — хотелось верить, что Лайла разделит ее настроение. Ангел и сама казалась помрачневшей с того дня, как к ним заявились бессмертные из отряда. Они ведь тоже с тех пор так и не появлялись. Проходя мимо кельи трудницы Лидии в женском крыле, Малена на мгновение притормозила — оттуда отчетливо были слышны тихие стоны и шлепки. Монахиня поежилась. Она знает, что в их деле важны мистерии, но также догадывалась, что Иосиф и Авраам стали к девушке неравнодушны. Как, впрочем, и друг к другу. Бутылки вина, что Малена держала под мышкой, двусмысленно звякнули друг о друга. Не монастырь, а обитель греха. Вскоре она тихо юркнула в их с Лайлой келью. Зажгла ещё несколько свечей, расставив лампадки по облезлой столешнице и холодному каменному подоконнику. Не без усилий откупорила одну бутылку, разбудив этим звуком Лайлу. Заметив, что подруга смотрит на нее, Малена улыбнулась. Улыбнулась надломленно, горько, почти язвительно — так, как обычно не умела. — Знаешь, а я ведь никогда не напивалась, — сообщает монахиня, протягивая открытую бутылку ангелу, чтобы самой взяться за вторую. — Но когда-то попробовать стоит. Лайла же улыбается мягко, хотя и не совсем убедительно. Приняв бутылку, на мгновение девушка принюхивается, но потом прикладывается к горлышку и делает несколько глотков. С непривычки вино обжигает горло, и Лайла закашливается, но останавливаться не собирается. Может быть, так у нее получится забыть горящие алые глаза и огромные белоснежные крылья, преследовавшие ее каждую ночь с момента их встречи. Как бы Лайла не старалась, насколько неоднозначным не был бы их разговор и его поведение, она не могла забыть Каина. Странный ангел, слишком грешный и ядовитый для того, у кого белые крылья, быстро стал навязчивой идеей. Она не могла перестать думать о нем. Не могла перестать прокручивать каждое слово, в которое, определенно, было вложено больше, чем она заметила сразу. И Лайле действительно… хотелось разгадать его. Ощущая странную, может быть, не совсем логичную связь с ним, Лайла отчаянно ждала новой встречи. Падший ангел? Отступник? Что заставило его почти ненавидеть и Небеса, и людей, что заставило его самого сделать себя чужим для всех? Но он не приходил. Каин, вероятно, брезговал сырым помещением архива и людьми, которые прикрываются верой. Несколько раз им позволили выйти в город, но Лайла видела лишь военных, смертных — ни одного бессмертного. Она бы с удовольствием поговорила даже с демоном, но… Каин, подобно представителям другой стороны, показал ей искушение. И теперь, как самый настоящий демон, забрал его, забралсебя, заставляя мучиться и едва ли не лезть на стены, продолжая изводить себя желанием коснуться его снова. Лайла не знала, что сказала бы, если бы увидела его. Может, вино даст ответ? Или хотя бы… заставит ее забыть? — В последний раз я пила в Школе, — тихо смеется Лайла. Она все еще старалась не говорить о своем происхождении слишком громко — в монастыре у всего есть уши. — Знаешь, у нас раньше была традиция… Мы собирались в заброшенном поезде на территории. Насколько я знаю, его принесли из мира людей. Тогда действовал Закон Неприкосновения — ангелы и демоны не могли вступать в отношения друг с другом и Непризнанными, но в поезде мы забывали о границах. Глифт лился рекой, а мы просто были… свободными. Она качает головой, снова делая глоток вина. И продолжает с наигранной беззаботностью: — Глифт — это что-то. Есть два варианта, алкогольный и безалкогольный. И если перебрать с первым, у-у-у… Малена бы хотела разделить веселье подруги. Правда бы хотела. Но даже когда она делает несколько более, чем приличных глотков вина из второй бутылки, легче не становится. Гул в голове, напротив, только растет. На череп словно давят, будто он — гранат, готовый дать трещину и истечь таким же красным соком. Монахиня упрямо пьет ещё. Ножом по сердцу вспоминаются слова Бориса. То, каким тоном он говорил с ней, называл милой, предлагал остаться, пустил в свою постель. В то утро Малена проснулась одна, и она не знала, спал ли он с ней вовсе. Люба накормила ее завтраком, а позже сам Романов проводил ее через лес до монастыря. Малена пропустила утреннюю службу и половину дел. И впервые он было откровенно плевать. Может, она бы могла даже получить наказание в виде плети, чего прежде ей не доводилось испытывать, если бы не предостерегающий взгляд Бориса. Под ним богослужители тут же сжимались и прятали глаза. Так почему же он больше не приходит? — Я устала жить в лишении, — вдруг признается Малена. И звучит тихо, низко, почти утробно. — Если я умру сегодня, обо мне никто ничего не сможет рассказать. И самое обидное — у меня перед глазами будет нечему пронестись. У меня не было жизни. Может, в ней просто пробудился грех зависти, стоило услышать ностальгический тон Лайлы? Самой ностальгировать не по чему. Долгое время у Малены была лишь Авдотья, мать-настоятельница местных монахинь, пока она не умерла при первых катаклизмах. Причем внезапно даже своей смертью — инсульт. Хрупкое здоровье старушки не выдержало давления. — Борис предложил мне покинуть монастырь, — продолжает Малена, пустыми глазами глядя в трещину на стене. — Везде учат, что монахини — невесты Христовы. Но я знаю , что предназначена для иного. Чего-то темного. Она ведь так и не говорила никому о том видении. — Послушай, — предательски дрогнувшим голосом шепчет Лайла, а сама ежится машинально — как будто что-то темное действительно окружило Малену, не давая возможности к ней подойти и заставляя как-то невольно отводить взгляд, — знаешь, чем мне всегда нравились люди? Правда ведь, нравились. Среди бессмертных было принято смотреть на людей свысока, как на подобие себя, но Лайле они были по-детски интересны. Когда в Школе их отправляли с заданиями, она, рожденная бессмертная, с интересом изучала их быт, находя одновременно и множество сходств, и еще больше — отличий. Не думала ведь никогда, что станет одной из них. Вспоминаются слова Каина о смертных, а потом мысли уходят дальше, и она вновь вспоминает его теплое дыхание на своей коже, и… — Люди могут изменить свою судьбу! — восклицает Лайла, как будто это могло помочь убедить подругу. Или просто сама пыталась забыть? — Понимаешь? Судьба бессмертных предрешена. Если ты ангел, ты должен служить на благо Небесам. Если ты демон, твой удел — Ад. Но люди… люди могут все изменить. Просто потому, что этого хотят. Я очень завидовала этому раньше. Малена, милая… Она даже не догадывается, какую болезненную струну задела в душе подруги. Игнорируя странное ощущение присутствия чего-то извне, Лайла пересаживается на кровать Малены и аккуратно касается ее плеча. — И даже сейчас, — продолжает Лайла. — Разве… ты не хотела бы уйти с ним? В монастыре слишком много зла, но с Борисом… Сначала она относилась к нему очень настороженно. Не понимала мотивов. Но шло время, и Борис показывал себя исключительно с хорошей стороны. И быть может… так будет гораздо лучше для Малены? Я предназначена для иного… — Борис сможет тебя защитить. — От преследований монастыря, в первую очередь. — Ведь… кто, как не ты, должен писать твою судьбу? Стала бы она говорить об этом так настойчиво, если бы не так давно Каин не задал роковой вопрос, что держит саму Лайлу здесь? — Тогда где он? — едва ли не огрызнулась Малена. Но тут же схватилась за виски — голову прострелило болью. Из глаз брызнули слезы, словно кто-то ударил ее по затылку. Привычный для монастыря аромат ладана сменяется запахом копоти. Но, кажется, это чувствует лишь Малена. — Прости… — уже мягче просит она у подруги. — У меня просто очень болит голова. И вопреки тому, что это делать сейчас явно не стоит, Малена вновь прикладывается к бутылке. Опьянение действует на нее странно — чертов забродивший виноград, предназначенный быть кровью Христа, но ставший глупой попыткой утешения, словно будит в монахине самые темные стороны. А перед глазами у нее мелькают огромные бордовые крылья. — Зря я это, — остервенело мотает головой Малена, подскакивая с кровати. — Грех. Все это — грех. Бутылка выпадает из ее рук, с глухим стуком ударяясь о холодный пол, и вино течет по каменной кладке уродливым пятном. Голову от самой макушки до левого глаза вновь прошибает спазм, похожий на удар молнии. Монахиня растерянно смотрит на образовавшуюся бордовую, почти черную лужу. — Я… Я… И как раз в этот момент в коридоре слышится топот и возгласы сестры Николины — ещё одной монахини, желавшей быть в культе на передовой. Она долбит в каждую из дверей, вопя: — Они нашли ее! Они нашли! Монастырь следил за отрядом, и в эту ночь именно Николина должна была проследить за ними до разлома. Выходит… Она говорит о Книге Апокалипсиса?.. Монахи, послушники, трудницы — все священнослужители повыползали из своих укрытий. Малена следует на шум чисто инстинктивно, тянет за собой и Лайлу. А у самой сердце заходится в лихорадочной дрожи — необходимо сообщить об этом Борису. И она готова бежать хоть прямо сейчас. Вот только момент неподходящий — именно так за нее решает сама тьма. Проснувшиеся служители церкви собрались в общем зале, где Николина, активно жестикулируя, продолжала говорить о Книге Апокалипсиса, а Малена, еле стоявшая на ногах, сделала шаг вперед… И опасно пошатнулась, привлекая к себе всеобщее внимание. Ей казалось, словно из нее качают силы. Ощущение похоже на то, что она испытала тогда в гостевой спальне охотничьей усадьбы. И со своей стороны юная монахиня никак не могла увидеть, понять, что глаза ее налились чернотой, а вены вновь вздулись скверной. Над ее головой сверкнул ореол, сотканный из самой тьмы, как извращенная пародия на нимб. — Это знак… — завороженно прошептала трудница Лидия, нашаривая ладонь Иосифа, что и сам, в свою очередь, не сдержался: — Святая… — Мне… Надо… К Борису… — успевает вымолвить сама Малена, прежде чем падает на пол без чувств… …Чтобы прийти в себя лишь на рассвете, не помня, как оказалась в своей келье. В нос ударяет кислый запах пролитого ночью вина. Малена приподнимается на локтях, болезненно морщась, и пытается сфокусировать взгляд хоть на чем-то. Хочет позвать Лайлу, но подруги в комнате нет. Вместо нее здесь был кто-то другой. Он не предпринимает никаких попыток к действию. Просто смотрит на нее. Неотрывно, слишком внимательно. Рассматривает. Это взгляд хищника, впервые за долгое время вырвавшегося на свободу. Он не верит в то, что его выпустили. Хочет бежать, нестись вперед,лететь, готов напасть, если его остановят. Он насторожен, пытается понять, в чем подвох. Он еще не осознает, что свобода эта — эфемерна. Что стоит только сделать шаг ей навстречу, как клетка снова захлопнется, отправляя его во тьму. В глазах рябит от буйства красок, показавшихся кислотными. Он оглушен яркими запахами, ощущением грубой ткани постельного белья чьей-то кровати, на которой он сидит. Его ведет от устойчивой опоры под ногами, от лучей солнца, робко пробивающихся сквозь окно. Но по-настоящему его занимает лишь она. Та самая смертная, энергию которой он чувствовал не так давно. Та самая, что отдавала ему свою силу. Благодаря ей он смог зализать раны — старые и совсем свежие. Только шрамы остаются напоминанием. Благодаря ей он смог дать отпор скоплению тварей, налетевших на него скопищем бесформенных темных тел. Они раздирали его плоть, терзали клыками и когтями, и это мог быть его последний бой, если бы не ее энергия. Теперь он стал по-настоящему серьезным противником. Благодаря ей. Мальбонте был заинтересован. Он поднимается на ноги. Внушительная фигура занимает почти все пространство комнаты, огромным крыльям нет возможности раскрыться, но это — лучше, чем все те клетки, к которым он привык. Мальбонте подходит ближе и… опускается перед ней на корточки, чтобы посмотреть ей в глаза. Даже так он все равно выше смертной. Грубые, израненные в постоянных сражениях пальцы тянутся к ее волосам. Мальбонте пропускает светлую прядь сквозь них. Мягкие. Как шелк. Такие же, как унее. Болезненная судорога проходится по лицу бессмертного, и он отдергивает ладонь. Это — не она. Не его утраченная… Нет. Мальбонте не может произнести это слово, пугающее его, монстра Небес, до странного холода по спине. Он вновь смотрит ей прямо в глаза. Злая усмешка искажает губы, и Мальбонте хрипло спрашивает: — Это он тебя послал? Малена не может понять, почему ейтакфизически плохо. Может, все дела в похмелье, ранее не испытанном, а, может… Все происходящее кажется не более, чем очередным сном, холодным миражом, галлюцинацией воспаленного разума. Последнее, что она помнит — это одно емкое слово Иосифа. Святая. — Кто? — сипит монахиня, а в глотке так сухо, что она невольно закашливается. Она не испытывает страха. Впрочем, никакого благоговения тоже нет. Пока. Ведь Малена не верит в реальность происходящего. А во сне ведь можно все. Поэтому она медленно принимает сидячее положение, борясь с головокружением и не отнимая завороженного взгляда от черных глаз незнакомца. Сейчас она точно не в силах осознать, что вновь сидит перед мужчиной в тонкой, почти прозрачной сорочке. Малена тянет руку к нему точно так же, как он до этого тянул к ней. Но она касается не волос, не лица, а крыла. Перья у него длинные и жесткие, но, если провести ниже, ближе к основанию, то попадаются совсем мелкие и даже шелковистые. — Кто ты? — все так же тихо хрипит девушка. — И… почему я? Его инстинктивной реакцией становится нападение. С раздраженным рыком Мальбонте отводит крыло в сторону, сворачивая что-то с низкой тумбочки, не давая ей касаться перьев, а сам перехватывает девушку за подбородок. Пальцы сжимают крепко, немного грубо, лишая возможности отвернуться или отвести взгляд. Он сейчас находится и не на половине своих сил. Но даже этих жалких по прежним меркам крупиц достаточно для того, чтобы снести все преграды в ее сознании. Они — слабые, скорее естественные, чем поставленные целенаправленно, и Мальбонте крошит их в пыль, бесцеремонно перебирая ее воспоминания. Отбитые колени от молитв, в слова которых она не верила. Ладан. Огонь свеч. Беспросветное отчаяние и попытки убедить себя в обратном. Единственное яркое пятно в беспросветной серой массе ее памяти — блондин с елейной улыбкой. Влюблена? Все не то. Мальбонте отшвыривает воспоминание за воспоминанием, но не может найти то, что его интересует. Ему приходится идти глубже. Присматриваться к деталям серой унылой жизни смертной девчонки, которая почему-то оказывается связана с ним. Это его судьба? У нее нет крыльев. Нет тех голубых глаз. Она не была той, кто вызволил его из Башни, она не заботилась о нем, когда в мире существовала лишь одна его половина. Она не рискнула ради него всем и не правила с ним вместе на протяжении десяти лет. Но именно с ней Мальбонте сейчас ощущает особуюсвязь. Ее энергетический поток сам приводит его к нужному эпизоду. Были ли это ее воспоминания? Или это сам Шепфамалум, чье присутствие Мальбонте неизменно ощущал рядом, направил его? Только яркие пятна. Блеснувший нож. Теплая кровь, брызнувшая на ребенка. Капли попадают ей в рот, а маленькая девочка все продолжает надрывно кричать. Он возвращается в реальность резко и так же грубо выпускает девушку из своей хватки. Это затратило у него гораздо больше сил, чем сам Мальбонте ожидал изначально. Тем не менее, он еще может оставаться здесь. И даже ощущать это странное гнетущее чувство в груди, когда говорит: — Твоя мать. Все дело в ней. Мальбонте все еще помнит. — Я — не тот, кого они хотят призвать. Малена дезориентирована. Голова кружится пуще прежнего, воспоминания ворохом пролетают перед собственными глазами, и, как она и думала, она и сама не видит в них ничего, что стоило бы помнить. Кроме Бориса. Ее мутит. Трещины на тонких стенах, пятно от вина на полу, почерневшие от времени оконные рамы — все эти темные детали словно пульсируют, с треском растут, истекая мазутной смолью. Малена кое-как снова фокусирует взгляд на своем невольном госте и чисто инстинктивно, чтобы не завалиться обратно на слишком твердую подушку, хватается уже за его плечо. Та же грубая ткань, что и в ночь у Романова в усадьбе. — Тогда почему… ты… Но она не может ничего из себя выдавить. Подбородок ноет от его жесткой хватки, и этого оказывается достаточно для того, чтобы девчонку сломить. На глазах блестят совершенно искренние слезы. Малена не хотела быть избранной. Не хотела быть святой. Она хотела лишь к Борису, но разве теперь монастырь не отпустит? — Я все видела, — как в бреду шепчет монахиня, даже не осознавая, что все же цепляется за мужское плечо. — Он издевался над тобой с самого детства. Это же был ты… Это был ты. Возможно, что в чем-то они похожи. Малена по-прежнему не знала его имени, не знала, что он из себя представляет, но она знала его историю. В детстве она познала тяжесть телесных наказаний и жизни в клетке. Лишь когда она стала старше, от нее отстали. И сейчас она на него смотрит ошалело совершенно, только в моменте осознавая реальность происходящего. И теперь руку не убирает намеренно. А ведь Мальбонте мог забрать все сразу. Она бы и не успела ничего осознать — он бы забрал всю ее энергию, до последней капли, оставил пустой сосуд, а потом предпринял бы безумную попытку вырваться из своей темницы. Но Мальбонте не так глуп. Ему нужно беречь силы. Силы, которые он будет забирать у нее. Медленно, давая ей время на восстановление, но… Мальбонте умеет ждать. И так он сможет вырваться. Ритуал. Все снова возвращается к ритуалу. Это кажется даже забавным, и Мальбонте усмехается, когда вдруг прижимается к ее лбу своим и прикрывает глаза. Та тьма, что оказалась внутри нее из-за него. Ему под силу использовать ее во благо. Он жил за ее счет. И потому Мальбонте заставляет ее ожить. Растечься по венам девчонки сладким ядом, приносящим успокоение и облегчение. Он ведь должен не только забирать. Пусть. Она ему нужна. Пока Мальбонте не может сказать, какая ошибка закралась в ритуал, что именно связало их души. Но он цепляется за возможность выбраться на свободу и готов ради этого на многое. К тому же… Он понимает, кого именно они звали. Он ведь не только «любимый мальчик», но и самый опасный враг, потому что знает слишком много. Нельзя. Мальбонте не позволит. Для этого ему понадобится смертная. — Это был я, — подтверждает он чуть погодя и даже позволяет ей продолжать цепляться за него. А ведь в последний раз о его прошлом стало известно… ей. — Мальбонте. Наши души связаны… Ма-ле-на. Красивое имя. Смертная девчонка, от которой сейчас зависит так многое. Мальбонте не привык быть настолько слабым. Не хотелсновабыть зависимым от смертной, которая вновь копается в обрывках его души. Все так же, как было тогда. Но Мальбонте как никто другой умеет выживать. И он не упустит возможности вырваться из своей вынужденной клетки. Он не знал, какая ошибка закралась в их ритуал, что именно смешало поток энергий, направляя посыл не к Шепфамалуму, а к самому Мальбонте. Но он вырвется. Даже если ради этого снова придется… довериться. Он уже обжегся однажды. История повторяется? — Этот ритуал призывает демона-покровителя. — И не столь важно, что он является демоном лишь на половину. — Тебя окропили жертвенной кровью. Так мы оказались связаны. А теперь… ты нужна мне, Малена. А она тяжело сглатывает.Мальбонте. Возможно, в ней говорит сочувствие — сестра милосердия ведь, но монахиня готова помочь ему. Малена никогда не думала, что сможет сравнить себя с бессмертным, но она, действительно, чувствовала некое… родство? Из-за детства, полного лишений и жестокости. Поэтому сейчас она только судорожно кивает, отчего-то всхлипывая. Нужно довести ритуал до конца. Теперь не только ради верований Бориса. — Я помогу, — выдавливает из себя она. — Я… Но в следующее мгновение реальность вновь искажается — открывается дверь, и в келью входит сестра Николина. Мальбонте словно и не было здесь — Малена лишь чувствует отголоски его касаний и запах застоявшейся крови. А строгий взгляд второй монахини цепляется за пятно на полу. Николина фыркает, заглядывая под кровать — и правда, пустая винная бутылка закатилась в самый угол. — Если бы не твоя святость, тебя бы уже выпороли, — пренебрежительно сообщает она. Но Малена не реагирует. Она растеряна. Даже потеряна. Рефлексия причиняет боль, вызывая новые спазмы, а обсессия растет в геометрической прогрессии— она должна помочь Мальбонте. Может, тогда их ждет идеальный мир? Завершив ритуал, она сможет… уехать с Борисом? — На вечерней службе нас всех ждет важное объявление, — тем временем, продолжает Николина. — И ты должна прилично выглядеть. От тебя вином за версту пасет. Может, ей тоже нужно было согрешить и напиться, чтобы стать особенной? — Малена? Ты меня слушаешь? Но Малену бьет крупной дрожью. Она так и сидит на кровати, снова вглядываясь в трещину на стене. А если бы она прям сейчас разодрала пальцы в кровь, ломая ногти, и просто… Выбралась отсюда? Сбежала? Но тут Николина дергает ее за руку, рывком заставляя встать. Малена шипит от боли в предплечье. — Я должна отвести тебя в купальню. Монахи не пользовались услугами городской купальни — за счет генераторов, работающих на солнечной батарее, что добыл для них Романов, у них были свои помещения для согрева воды. И Малена не сопротивляется — собирает полотенце, свежую сорочку, накидывает халат на плечи, чтобы не идти по коридорам в просвечивающих ночных одеждах. Она чувствует себя почти зомбированной, тотально оглушенной. Потому что внутри скребется что-то темное, неприятное. Оно неумолимо воет, что так ей придется задержаться в монастыре, чтобы быть ближе к святым местам. К залу жертвоприношений и священным руинам в лесу. Можно… Забыть о переезде к Борису? Николина носится с ней, как с маленьким ребенком. Ведет ее за собой через коридоры, раздевает в купальне, помогает забраться в подобие бассейна с водой, нагретой бойлером, садится на колени у бортика, перебирая волосы своей… святой. А Малена едва дышит, едва подает признаки жизни. — Когда ты впервые почувствовала… это? — вдруг интересуется Николина. Не получив мгновенного ответа сыплет вопросами: — Он говорит с тобой? Объяснил, как так вышло? Конечно, она интересуется сама знает кем. Но потому и хочет разобраться. Но Малена упрямо молчит. Она не собирается делиться ни своими секретами, ни Мальбонте. Всю жизнь их скрывала, так с чего вдруг ей делиться сокровенным? А Николину это только злит, заставляя ядовито цедить: — Что, думаешь, что теперь особенная? Что это твое личное таинство? Нет, это касается всех нас! — Я ничего не думаю, — хрипло бубнит себе под нос Малена. — Решила поиграть в надменность? Зазналась уже? Николина почти рычит.Это должна была быть она. Она была сильнее, тверже характером, у нее был стержень, а у этой девчонки — нет. Она им все испортит. Грех зависти опутывает Николину, подобно змеям, туманит мысли. Конечно, никто не просил ее отвести Малену в купальню. Это было ее личное решение. И уже в следующее мгновение она с силой давит ей на плечи, заставляя погрузиться под воду. Малена инстинктивно брыкается, упираясь в дно неглубокого бассейна, но в нос и рот успевает попасть хлорированная вода. — Что… ты… — обрывисто сипит она в те краткие моменты, когда ей удается вынырнуть. — Это буду я, — озверев, едва ли не брызжет слюной Николина. — Он поймёт, что ты — слабая. Что ты — ничтожество. Он выберет меня! Малене удается громко выкрикнуть, позвать на помощь, прежде чем старшая монахиня вновь принимается ее топить. Она давит ей на лицо, не позволяя подняться, игнорируя то, что та в ответ, хаотично размахивая руками, царапает ей лицо. Малена наощупь хватается за апостольник Николины, и вместе с тем — за волосы. Она в ответ остервенело визжит, давит сопернице на лицо сильнее, оставляя на ее щеках борозды от своих ногтей. А Малена захлебывается. Вода проникает в дыхательные пути, добираясь до легких, едко выжигая альвеолы… Пока дверь не распахивается. Трудница Лидия со своими верными послушниками услышали шум. Мужчины тут же хватаются брыкающуюся предательницу, что верещит, словно одержимая, а Лидия рывком достает Малену из воды. Та заходится в приступе кашля — внутри все дерет. Трудница помогает ей вылезти, дает опереться на себя и тут же заворачивает в грубое полотенце. Ноги Малену не держат, колени дрожат, а перед глазами, что страшно чешутся, рябит. — Ты ответишь за это, — морщится Авраам, обращаясь к Николине, и с размаху прикладывает неверную головой о каменную стену, чтобы следом отдать приказ: — Иосиф, отправляйся за Борисом. *** Она была именно такой, какой Каин ее запомнил. Вот только Лэйн его не помнила. Нестрашно. Так даже лучше. Этой ночью отряд наконец достиг успеха — ангел смог вытащить Книгу Апокалипсиса с разрушенной базы, и теперь его могли бы пригодиться взятые из монастыря книги, если бы не решение Дмитрия покинуть Ротков сегодня же. Даже жаль. Ведь ему так и не выдалась возможность вновь поговорить с Лайлой. Каина была трудно заинтересовать — неоспоримый факт, но с бескрылой он почти почувствовал себя живым, что не могла сделать даже Лэйн. Лэйн, предпринявшая глупейшую попытку побега через окно и чуть не разбившаяся по итогу. Каину вновь пришлось ее спасать, но дерзкая криптограф предпочла унестись на кладбище. Для него было очевидно, что она захочет увидеть памятник. Ангел мог бы перехватить ее по пути прямо сейчас, но не стал. Он чувствовал, что грядет буря — зоркость глаз бессмертных никто не отменял. Но предпочел умолчать. Что-то интуитивное подсказывало, что их дела в Роткове ещё не закончены. Или он просто нашел повод посетить церковь при монастыре. Вспорхнув с городской площади, Каин оказался на святой земле за считанные минуты. Шел на отголоски светлой энергии, как ищейка по следу, пока не понял, что ведет его к собору. Будто сама ждала встречи. Он распахивает массивные двери, входя в просторную церковь. Сразу выцепляет взглядом Лайлу, стоящую у алтаря. Молится? А ведь сама знает, что молиться больше некому. Вместе с Каином в помещение врывается снежный вихрь, и он спешит прикрыть двери — сам замерзнуть не может чисто физически, но почему-то вдруг думает о девушке. На одной из дальних лавок он замечает сложенными те книги, что Лайла собрала для него ещё в первую встречу. Не убрала. Каин усмехается, позволяя глазам вспыхнуть: — Так меня ждала? — Да. Ответ с ее губ срывается быстрее, чем Лайла успела задуматься о сказанном. Но она не жалеет. Лайла оборачивается к Каину, и в этот момент она — абсолютное воплощение тревоги. Даже расстояние, разделяющее их, преодолевает слишком быстро, остановившись лишь тогда, когда их разделял всего шаг. Решение рассказать ему пришло не сразу. Произошедшее с Маленой не выходило из головы Лайлы. Этот темный нимб над ее головой, чернота, струящаяся по венам, головные боли, кошмары и абсолютная уверенность в том, что она предназначена для чего-то темного. Реакция людей в монастыре тоже вызывала вопросы. Одни звали ее святой и боготворили. Иные — завидовали и ненавидели. Сестра Николина… Лайла болезненно вздрагивает, вспоминая о ней, все еще не готовая принять то, что люди могут пойти натакое. А еще она с трудом давит в себе абсурдное желание прижаться к Каину всем телом, прося у него защиты. Ведь Лайла понимала, что одна справиться не сможет. — Ты говорил, что здесь слишком много зла. Ты чувствуешь, что что-то изменилось теперь? — лихорадочно шепчет она. И, не дав ангелу ответить, так же сбивчиво продолжает: — В ночь, когда вы… нашли Книгу Апокалипсиса… Теперь понятно, зачем ему были нужны эти книги. Многие верили, что в труде, написанном Шепфа, кроется ответ на вопрос, как спасти весь мир, который неизбежно идет к разрушению. Лайла слышала о книге, когда была одной из узниц базы, но не верила в то, что люди смогут совладать с тем, что оставил сам Бог. И все же, она снова вернулась к людям. Более того, Каин, очевидно, собирался работать над переводом. Не так уж и сильно ты не любишь людей, да? — Моя подруга, — продолжает Лайла уже спокойнее. Сейчас, находясь к ангелу ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, она даже чувствовала себя способной рассуждать. — В ту ночь что-то в ней среагировало на книгу. Ее отметила сама Тьма, понимаешь? Я сама видела темный нимб, то, как Тьма текла по ее венам, как у нее потемнели глаза, и я… Выдохни. Просто выдохни. — Что-то происходит в монастыре. Что-то, связанное с книгой. Каин, я…я прошу о помощи. На мгновение в его глазах даже читается изумление, но ангел быстро берет себя в руки, возвращая прежний скучающий вид. Он обходит Лайлу, медленно двигаясь меж скамей к алтарю. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — хмыкает Каин, обернувшись. — Ты сама знаешь, что мы не всесильны.Особенно перед первородной тьмой. Вот и выдал себя. Выдал, что что-то об этом знает. Но язык прикусывать поздно. Ведь это больше не знание, скорее… Витающее в воздухе ощущение. Предчувствие. — Воистину уникальное место, — беспристрастно продолжает он. — Здесь даже земля говорит сама за себя. И ему бы не слишком сильно хотелось в это лезть, но, кажется, от него это ждут все подряд — отряд, Лэйн… Лайла. Но почему-то именно ее просьба отзывается в нем. Хотя Каин и по-прежнему не считает, что в силах решить ее проблему. Но, тем не менее, все равно нехотя соглашается: — Я скажу тебе, если что-нибудь узнаю. Но ты же не ради этого меня ждала, верно? И вновь в его глазах мелькает лукавая алая вспышка. Теперь он сам, вдоволь нагулявшись по церкви, возвращается к Лайле и останавливается почти впритык к ней, глядя сверху вниз. — Мы должна сегодня покинуть Ротков, — и хоть Каин знает, что они этого не сделают, он все равно интересуется, играючи касаясь самыми кончиками пальцев щеки девушки: — Ты бы этого хотела? Для себя. Не подруги. Кажется, Лайла вдруг перестает дышать. Ей следовало его разговорить, да? Ведь Каин сам сказал — первородная тьма. Он явно имел в виду не обычного демона. Он явно понимал, что именно Лайла имела в виду. И на мгновение от тревоги сжимает горло, трясущиеся руки сжимаются в кулаки… Мысль вновь не успевает оформиться четко. Или, может быть, Лайла, как и любой ангел, хоть и бывший, просто не может признать и осознать реальность происходящего. Принять, что то зло, которым ее пугали в детстве, оказалось настолько близко. Но потом абсолютный в своей человечности ужас отступает так же быстро, как и появляется. Лайла и сама не замечает, как тянется к нему ближе. Так, чтобы прикосновение невольно стало настойчивее, так, чтобы ярче почувствовать чужое тепло. И губы шевелятся как будто сами по себе, словно она под чужим воздействием находится: — Да. Я бы этого хотела. Она знала демоницу, которая обладала даром к соблазнению. Объект воздействия полностью подчинялся ее воле, говорил то, что она хотела, делал, думал. И Лайле в моменте действительно проще поверить в то, что Каин ее, теперь смертную, а значит слабую и жалкую, просто околдовал, чем в то, что она вдруг стала такой зависимой от чужих алых глаз. Раньше весь мир был у ее ног, стоило только сказать. А теперь возможность просто озвучить свои желания ощущается такой необычной. И Лайла цепляется за это яркое, шальное ощущение, когда продолжает говорить какие-то совершенно сумасшедшие вещи: — Я думала об этом. О том, чтобы сбежать. Я знаю, что если останусь здесь, я умру. Умирать не страшно, особенно во второй раз, но… я не хочу в небытие. Я хочу снова почувствовать небо. Что она несла? Ей нужно было остановиться, перестать быть настолько откровенной с ним, но слова льются потоком, который Лайла оказалась не в силах прекратить. Или… на деле, не так уж и хотела? — Я бы сбежала отсюдаза тобой. И я подумала, что ради хотя бы краткого мига свободы можно и умереть снова. Если… позволишь. И действительно не осознает, что завороженно делает шаг навстречу, сокращая и без того маленькое расстояние между ними до минимума. Каин смотрит на нее сверху вниз с азартом. Вообще-то изначально он имел в виду нечто иное — провоцировал Лайлу, говоря, что уезжает он и его отряд, не намекая на то, чтобы забрать ее с собой. Но бескрылая… Его поразила. Поразила своей жаждой мнимой свободы в разрушенном мире. Поразила отчаянным желанием быть… рядом? Он ведь спросил ее, хочет ли она, чтобы он уехал. А она сказала, что хочет уехать с ним. Иронично. Сам же загнал себя в капкан. И сейчас Каин водит длинными пальцами уже обеих рук вдоль ее скул почти невесомо. Заправляет почти такие же белые, как у него самого, пряди волос за уши. А глаза его горят. — Я посмотрю, что можно сделать, — внезапно для самого себя вполне искренне сообщает он, хотя лукавство из взгляда никуда не исчезает. — Позже. Потому что мы не отбудем сегодня. И словно в доказательство его словам витражные стекла дрожат от порыва ветра. Пурга приближается, готовясь накрыть небольшой, но такой странный город непроглядным белым полотном. — Ты расскажешь мне? — просит Каин. — Что с тобой случилось. И делает внезапный шаг назад, едва не лишая Лайлу опоры. Поддерживает ее за талию, но отпускает довольно быстро. Все потому, что раздается механический треск — это его рация. Дмитрий требует найти Лэйн и Анну. И Каин вновь ухмыляется, кивая на балкон с органом: — Хочешь послушать, как я играю? Лайла не могла избавиться от ощущения, будто она одурманена. Известный факт — бессмертные по определению привлекательны для людей, но обычно только в физическом плане. А к Каину ее тянуло почти что магнитом, и притяжение было такой силы, что Лайла не могла устоять. Не могла сдерживаться и действительно хотела быть ближе. А хотела ли она вообще сопротивляться?.. За окнами шумит поднимающийся ветер, и лучше будет переждать окончания непогоды, ведь в сплошном белом полотне будет слишком легко заблудиться. Или встретить кого-то не того. После того, как Малена была отмечена самой Тьмой, Лайла не чувствовала себя в безопасности нигде. Но с Каином было так… спокойно. Он сказал, что попробует узнать о метке. Сказал, что что-нибудь сделает с ее заключением. А она была так по-детски счастлива, как будто он заберет ее прямо сейчас. И даже… поверила ведь. Лайла, познавшая боль и разочарование, вдруг безоговорочно верила странному ангелу, которого видела второй раз в жизни. Но кому, как не бескрылой рожденной бессмертной, верить, что иногда в дело вмешивается судьба? — Хочу, — признается Лайла совершенно честно. — В монастыре редко играют. Но орган… это красиво. Она успела услышать, что некий мужской голос в рации просил Каина найти девушек. Однако он, очевидно, никуда не торопился. И это так злорадно, но вместе с тем так сладко грело душу, что на мгновение Лайла даже улыбается, хотя и просьба рассказать о том, что с ней случилось, ставит в невольный ступор. Но одного взгляда в полыхающие глаза Каина достаточно для того, чтобы почти невозмутимо выдать: — Я умерла. Оказалось, что это даже не страшно. Да и погибнуть на войне почетно, да? Люди так считают… И я считала. Пока нас с братом не вытянули из Небытия. Он был одним из советников Цитадели, и Чума хотела заполучить его поддержку благодаря мне. Не смогла. По ее приказу я оказалась на Земле. Шрамы на спине начинает жечь. Лайла нервно заводит руку назад, пытаясь коснуться их. Как будто это могло чем-то помочь. — Все просто. Я оказалась… ценным экземпляром.Онатак говорила. Моя кровь обладала исцеляющей силой, и она забирала ее, чтобы… насколько я понимаю, разработать оружие против бессмертных. Мое исцеление использовали для уничтожения. А потом… Ладно, все же не получается так спокойно. Лайла отводит взгляд, в кровь кусая совершенно сухие губы. В горле тоже песок, поэтому заканчивает она, почти сипя: — Ей было интересно, насколько бессмертные отличаются от людей. Узнав о способности выращивать новые крылья, она отрезала их. Но мой организм уже был слишком слаб. Я не смогла. Она продолжала изучение. А потом крушение базы, монастырь… Глупая, глупая история. Прости. Каина же передергивает. Он едва заметно морщится, неприятно ведя крыльями.Он знает, на что способна Донован. Он, отверженный Небесами, тоже попал в эту ловушку. И сейчас ангел, уже собиравшийся вспорхнуть к балкону, меняет траекторию, возвращаясь к Лайле. Выходит, это ее крики он слышал тогда? — Это не глупо, — достаточно жестко говорит Каин, но жестокость эта направлена отнюдь на девушку. — Мне жаль. Но он не давит на нее. Не просит показать шрамы — и не только потому, что знает, что скоро она покажет их сама. Что Лайла отдаст ему всю себя, а он не будет знать, что с этим делать. А надо ли? Может, нужно просто отдастся течению? Время все решит за них. И Каин вновь очерчивает ее линию челюсти совсем невесомо, заставляя ее приподнять подбородок. Смотрит в ее глаза своими заалевшими и усмехается. — Я же говорил, что мы с тобой похожи гораздо больше, чем ты думаешь. Рация вновь противно трещит, заставляя его закатить глаза. Генерал уже не просто приказывает, от требует. И Каин нехотя отходит от Лайлы, одним взмахом крыльев оказываясь на балконе у органа. Разминает длинные пальцы и опускает их на клавиши. Церковь заполняет тяжелая, тревожная мелодия. Это действительно красиво. Лайла так и замирает, смотря на ангела. Внутри все сжимается, скручивается от тревоги, а она просто любуется. Тем, как длинные пальцы порхают над клавишами, как сам Каин уходит в мелодию, то подаваясь ближе к инструменту, то, наоборот, отклоняясь от него. Как трепещут белоснежные крылья, как будто бы передавая настроение своего хозяина. И вместе с тревогой в душе возникает такое странное, щемящее чувство… Может быть, она сошла с ума. Лайла не исключала этого — рассудок смертных не способен выдержать столько же потрясений, сколько может перенести бессмертный. Но сейчас, смотря за его игрой, прокручивая в голове каждое сказанное ей слово, до сих пор фантомно ощущая его прикосновения, Лайла была уверена. Она ему не соврала. Если бы не внезапно нагрянувшая пурга, если бы отряд действительно сегодня покидал Ротков, Лайла бы ушла за ним. По сугробам, через отродий и зараженных, не имея навыков для выживания, Лайла бы ушла за Каином и умоляла бы ее не оставлять. Сумасшедшая. Это точно. Но как можно было оставаться в здравом уме, когда Каин говорит с нейтак? Когда касается, смотрит, когда говорит то, во что ей хочется безоговорочно верить. Как зачарованная, она даже не сразу замечает, что двери церкви снова открываются, принося с собой порывы ледяного ветра и снег. Реагирует лишь тогда, когда одна из незнакомок окликает Каина: — Ты мог хотя бы сделать вид, что ищешь нас! Высокая темноволосая девушка в очках проходил дальше, не заметив Лайлу — или лишь сделав вид, что не заметила. Она цепляется взглядом за оставшиеся в церкви книги и продолжает ворчать: — Ты даже не собрал вещи… — Добро пожаловать в церковь Роткова, Анна и Лэйн! — подает голос Лайла, и сама не замечает, что он звенит от напряжения. — Прошу вас вести себя здесь тише. Это священная земля. Лэйн все это напоминало страшный сон. Вся жизнь и была им еще с тех пор, как начались первые катаклизмы, но очнуться у разлома с тварями, не зная, куда делись три года твоей жизни, — вот истинный кошмар. Криптограф разглядывает своды церкви, Каина и девушку, отчитавшую Анну, абсолютно безучастно. Она словно смотрит сквозь них. А ангел, уже вставший со скамьи у органа, подходит к краю балкона. Анна заметно насупилась, хмуро глядя на Лайлу, что не укрылось от Каина. Он почти беззвучно перемахивает через перила и так же бесшумно опускается вниз — только крылья мягко хлопнули. — Мы в эпицентре снежной бури, — спокойно напоминает он. — Привлечь ваше внимание было проще всего. Но кое в чем ты права — я, действительно, не торопился. Каин оглядывает Лэйн лишь мельком — убеждается, что с девчонкой все в порядке. Руки-ноги целы. На том его полномочия заканчиваются, пусть Дмитрий и требовал найти ее живой или мертвой. И как раз в этот момент сквозь побитые витражи церковный зал озаряется вспышкой молнии. И тогда Лэйнвидит. На кафедре лежала та самая Книга Апокалипсиса — Каин носил ее с собой с того момента, как обнаружил ее прошлой ночью, и незаметно отложил ее лишь тогда, когда собрался играть на органе. У Лэйн подкашиваются ноги, сознание отключается, она хватается за голову и падает на колени — Каин инстинктивно хватает Лайлу за запястье, отводя в сторону. Его интересовал вопрос — вспомнила ли нашедшаяся криптограф его? Но… Это не было первостепенно. Куда больше его забавляло, что они, жертвы «Сибири», собрались здесь втроем. — Я ее знаю, — вдруг шепчет Лайла, неосознанно вцепившись в ладонь Каина. Та высокая девушка суетится над упавшей, пытаясь привести ее в чувство, но она не откликается. Только болезненная судорога искажает действительно красивое лицо — очевидно, что у девушки не получилось познать блаженное небытие, а Лайла все смотрит на нее, и наконец…понимает. Почему не обратила внимание сразу? — Это ведь… Лэйн… По крайней мере, так ее называла Донован. А она даже не сразу поняла… Лайла ведь, на самом деле, ярко помнила это красивое лицо. Только сейчас девушка изменилась. Стала взрослее. И более… пустой?.. Иногда она появлялась, когда ее приковывали к креслу. Зафиксированная тогда еще бессмертная не могла дать отпор и вынуждена была вести диалог. Да и Донован была весьма настойчива… Не оставляла выбора. Лайла переводит взгляд на кафедру. Значит это была она? Все это время… Книга Апокалипсиса была на расстоянии вытянутой руки от нее? А она даже не поняла… Лайла помнила, как Лэйн пыталась выведать у нее хоть что-то, показывала обрывки текста, просила перевести. Этот язык был Лайле совершенно не знаком, и тогда девушка принялась расспрашивать о языке ангелов, об их культуре и быте, о мифологии Небес. Образованной Лайле, сестре одного из советников, было, о чем рассказать, пока не стало понятно, что все бесполезно. После этого вернулась Донован. И ее опыты стали в сто крат более болезненными, чем было до этого. Лэйн не была плохой. Наверное. События, произошедшие после появления Всадников, окончательно размыли границы между добром и злом. Получается, Лэйн переводила именно книгу? Значит хотела всех спасти… Но и зло, которое происходило прямо на ее глазах, предотвратить не пыталась. И в моменте Лайла даже хочет ей помочь. Делает шаг вперед от Каина, словно реально могла бы оказать какую-то помощь… И вдруг останавливается. Осознание прошибает ее с новым порывом ветра, и Лайла говорит Каину: — Но ведь она должна была погибнуть… когда случился обвал… Почему она здесь?.. Она говорила привычно тихо. По крайней мере, Лайле так казалось. Но у Анны всегда был слишком острый слух, и даже сейчас, в стрессовой ситуации, она была очень внимательной. И потому сейчас она поднимает внимательные голубые глаза на Каина, глухо спрашивая: — Каин? Что это значит? На лицо ангела ложится тень. Он почти строго смотрит сначала на Лайлу, а затем и на Анну. — То и значит, — емко отвечает он. Почему Лайла не могла смолчать и обсудить с ним это наедине? Соскучилась по экспериментам? По жестким кушеткам и ремням? Ведь отряд не будет к ней лоялен, если узнает, что последние три года она просто отсиживалась в монастыре. — Возможно, у меня слишком длинный язык, — жестко усмехается Каин. Лэйн смотрит на него с недоверием. Анна — с ещё большим. Так они и поверили, что о сложившейся ситуации ангел разболтал местной сам. Но Каину плевать — он смотрит на Лайлу с предупреждающим огнём в глазах. Молчи, молчи, молчи. — Я полагаю, мы задержимся в Роткове, — продолжает он. — И будем видеться часто. Потому что Лэйн явно пригодятся те книги, что подобрала для Каина Лайла. И сейчас он, как ни в чем ни бывало, направляется к выходу из церкви. По пути тормозит на мгновение, чтобы вновь коснуться Лайлы, успокаивающе погладить по щеке, скрывая свой жест от Лэйн и Анны за крылом. *** Весь оставшийся день Малену никак не оставляли одну — то с ней были монахини, то Авраам следил за ее самочувствием лично. Послушник привел священника, и тот прочитал о церемонии возведения в святые. Так связь должна окрепнуть ещё больше — по его мнению. — Это чудо! Чудо! — пастор продолжал скакать вокруг. Пока сама Малена, лежавшая под тонким одеялом, едва сдерживала дрожь. Глаза все ещё щипало, а трахея все ещё горела, словно внутрь налили раскаленного до температуры плавления железа. Веки слипались, но ее никак не могли оставить одну. В келье холодно. Настолько, что волосы за несколько часов не высохли, оставаясь сырыми, и только намочили подушку. Малена едва не стучала зубами, ее клонило в сон, но она не могла себе позволить уснуть… Не могла… А уже в следующее мгновение, когда она, как ей казалось, прикрыла глаза всего на секунду, рядом оказался Борис. Перепуганная Малена вновь решила, что бредит. И, тем не менее, она все равно подрывается на постели, чтобы вцепиться в Романова мертвой хваткой и отчаянно всхлипнуть куда-то ему в шею. Настоящий. Он здесь. — Тише, тише… Я здесь, я с тобой… — самым ласковым тоном шепчет Борис, гладя ее по спине. И позволяет жаться к себе, цепляться за меховой заснеженный воротник, потому что хочется, чтобы ей стало легче. Знает, что не будет. Но он все равно попытается, ведь Романов как никто другой знает, что из себя представляет предназначение и каким тяжким грузом оно может свалиться на плечи. Он не хотел всего этого. Он пытался покинуть Ротков, не боясь ни зараженных, ни встреч с отродьями. Он не хотел ритуалов, смертей, призыва демона… Он не хотел такой судьбы длянее, хотя и начал догадываться, когда увидел темноту в ее венах в ночь в своей усадьбе. Теперь Малена стала еще более ценной. И Борис пытается внушить ей эту мысль через прикосновения и какие-то ласковые слова, сути которых сам не понимал, через мягкую улыбку. Он пытается уложить ее обратно в постель исключительно для того, чтобы накрыть дрожащую девушку одеялом. Заболеет же еще… И потому получается такой яркий контраст, когда Борис почти рычит куда-то в сторону: — Принесите полотенце. И горячий чай. Ее нужно согреть. Исполнять его приказ летит сам пастор, все еще слишком взбудораженный новостями, но в коридоре его перехватывает вездесущая трудница Лидия, которая решает сама принести все необходимое. Тем не менее, Борис одним взглядом приказывает священнику скрыться, пока Романов не вспомнил, что с собой у него любимое ружье. Священнослужитель понимает все и без слов. В келье остаются лишь сама Малена, Борис и послушник Авраам. — Кто? — В этот раз тон Романова звучит опасно спокойным. Ведь нет ничего хуже тихой ярости, да? Он перехватывает тонкую руку Малены, оставляя мимолетный поцелуй на ее ладони. Авраам, в присутствии Бориса исключительно покорный, даже отводит взгляд, отвечая коротко: — Сестра Николина. Она будет наказана. — Я хочу ее голову, — продолжает Борис все тем же тоном. И Авраам снова понимает. Конечно. Им нужна новая жертва. Сестра Николина хотела быть избранной? В таком случае… она получит желаемое. — Немедленно. Послушник покорно кивает, хотя в момент, когда склоняет голову, невольно морщится от повелительного тона, но перечить не смеет. Лишь задает вопрос, стараниями Николины мучивший всех в монастыре: — Что делать с девушкой? Ее возведут в святые, чтобы связь окрепла еще больше, но… Он, в глазах Бориса скользкий червь, лебезит перед ним и с наигранной тактичностью опускает главное. Никто не знает, что потребует демон. Сам Авраам полагает, что он может пожелать смерти своей святой. Почему нет? Бессмертные все еще оставались загадкой для людей… — Уйди. В этот раз в голосе Бориса звучит уже откровенная угроза. Авраам, поклонившись вновь, покидает комнату, а Романов снова возвращает внимание Малене, обещая: — Они тебя не тронут. А ей хотелось взвыть. Она смотрела на мужчину, на единственного, кого так искренне и самозабвенно любила, что была готова жизнь за него отдать, если понадобится. И она просто не могла. Не могла не любоваться им, сквозь пургу пробившимся, чтобы… защитить ее? Малена вновь пытается привстать, но вместо этого обессилено валится обратно на подушку. Познав, как хорошо может спаться в усадьбе Романова, тяжело отказать самой себе в позорном побеге. Но она теперь не сможет, да? Она должна помочь Мальбонте. Ее собственные желания всегда идут позади чужих. И сейчас она тянет руки к Борису, цепляется за мех воротника, чтобы своевольно потянуть его на себя, заставить нависнуть над собой, сократить расстояние по минимума, чтобы их носы почти соприкасались. И ее голос вновь дрожит, когда она признается: — Я устала. Я очень устала. Быть здесь. Быть собой. Что-то в Малене отчаянно рвалось на свободу, но тут же она ловит себя на мысли, что… Ведь Мальбонте тоже хочет свободы. Которую, получается, ему может даровать лишь она? Даже невзирая на то, что он сказал, что культ призвал не того. Но ведь тогда все закончится? И Малена сможет остаться с Борисом навсегда. В келье горят свечи. Ночь ещё не наступила, но из-за пурги сумерки кажутся особенно темными. В какой-то момент за окном сверкает молния, принося с собой раскат грома, от которого содрогаются стены — и Малена вместе с ними. Не думая ни о чем, она обнимает Романова за шею, позорно сдаваясь своим потаенным желаниям. Греху. — Позволь мне… Пожалуйста… Она так хочет познать вкус его губ. Только звучит это как последняя просьба умирающей. Борису не впервой сталкиваться со смертью. Иногда люди рядом с ним умирали телом. Иногда — душой; и Романов знал, что когда человек не хочет бороться внутри, его не спасет даже идеальное физическое здоровье. И сейчас, слыша ее надломленный голос, Борису казалось, что Малена умерла душой. Он больше не видел в ней ту девушку, что краснела от любого его взгляда, а стоило ему только отвернуться — смотрела на него, как на божество. Он видел в ней… себя? Ее дыхание обжигает губы. И даже сейчас, пока Тьма внутри Малены не являет себя, Борис ее ощущает. Это то, что звало его продолжить дело семьи. Это то, что привело его обратно в Ротков и внушило мысль — ты не сможешь изменить судьбу. Как оказалось, не только свою собственную. И потому Борис наклоняется ниже. Их губы соприкасаются, но Романов старается действовать осторожно, чтобы не спугнуть. А можно ли ее вообще напугатьим? Но он все равно осторожен. Медленно, неспешно заставляет ее губы приоткрыться, касается языка языком, направляя, показывая, как правильно, ведь… очевидно, это ее первый поцелуй? И Малена предпочла отдать его Борису. Он не знает, сколько времени прошло до момента, как дверь кельи снова открывается. Кажется, Малена инстинктивно хочет подорваться, но Борис не дает. Все равно его спина скрывает от вернувшейся Лидии происходящее, хотя он не сомневается, что трудница прекрасно все понимает. Слишком сложно было не заметить, как смотрит на нее Авраам. Даже для Бориса, который считал, что не способен на любовь и что его самого не за что любить. Малена, очевидно, была уверена в обратном. Поэтому Борис отстраняется не сразу. Но потом садится на кровати, смотря на трудницу. Одного властного взгляда достаточно для того, чтобы Лидия поняла, что будет с ней, если она решит заговорить с кем-то об увиденном. Если задумает представить Малену в порочном свете. Но Лидия — умная девушка, у которой есть и свои секреты, поэтому она молча оставляет все, о чем просил Борис, на тумбочке, и исчезает, словно ее и не было. — Я помогу тебе подняться, милая, — мягко продолжает Романов. — Тебя нужно согреть. И всем своим видом демонстрирует, что поцелуй — это нормально. Его ничего не смущает. Но для начала — ей нужно согреться. Поэтому, помогая Малене сесть в кровати, Борис отдает ей кружку с чаем, ненавязчиво ее придерживая. А сам — садится еще ближе, бережно вытирая полотенцем ее светлые волосы. И никому, кроме нее, не было суждено узнать, что Борис умеет быть заботливым. — Я все еще могу тебя забрать, — после недолгого молчания говорит он. — Они нам не помешают. А Малена млеет. И отнюдь из от горячего, почти обжигающего чая, согревающего тело. Она млеет от касаний Романова, от его слов, от того, что только что произошло, и от мысли о том, что он все ещё готов… Быть с ней? Поцелуй же… Это же не просто так, не просто потому, что она его практически вымолила? И вот она уже готова отказаться от всего — от миссии, от всего чертового культа — лишь бы быть рядом с Борисом. Но ее тут же остужает мысль о том, что он не откажется от того, что было начато еще его дедом. И сейчас Малена отставляет железную кружку на тумбочку, чтобы вновь схватиться за воротник Бориса и впервые открыто заглянуть ему в глаза. — Я хочу, — тихо, но так самозабвенно признается монахиня, почти клянется, наконец обнажая душу, вываливая все то, что так долго на ней томилось. — Я хочу этого больше всего на свете. Я ненавижу это место. Я люблю… Только тебя. Во всем этом забытом богом мире. И ластится, как может, водит кончиком носа по его щеке, мажет губами по линии челюсти, просто наслаждаясь Борисом, его присутствием, запахом, тем, что она вольна касаться его. Что он дает ей все это. Внутри нее все замирает просто от факта его близости. Мысли лихорадочно путаются, разум уступает место глупому и такому эгоистичному сейчас сердцу — она мигом забывает про свое обещание о помощи Мальбонте. Одержимая, но отнюдь не бесами. Одним самым прекрасным на всем свете человеком. И Малене удается впервые заставить Бориса растеряться. Он прижимает ее к себе еще ближе, гладит по спине и волосам, порывисто прижимается губами к макушке. Она уже не такая холодная, как до этого. Согрелась. Только теперь самому Борису кажется, что он мертвый. Остывший труп, в котором лишь теплятся отголоски жизни. Как будто прямо сейчас, говоря ему такие важные слова, Малена одновременно с этим вонзила ему нож в спину, а он даже не сопротивлялся. Сам об этом просил, да? То, что сейчас происходит между ними — начало конца. То, что сейчас происходит между ними, уничтожит обоих… и одновременно с этим сделает счастливыми. Он умирал рядом с ней. Он жил рядом с ней. И в итоге Борис отстраняет Малену от себя, но лишь для того, чтобы снова импульсивно поцеловать. Все еще ласково, осторожно, как будто стараясь напомнить, что она — не просто связанная с Тьмой, не новоиспеченная святая. Она — Малена. Девочка, которая просто устала. — Люба будет счастлива, — усмехается Борис, вскоре отстранившись. И это уже даже не предложение, а факт. Он ее заберет. Сегодня же. Конечно, совсем расстаться с монастырем не получится. Но… все будет по-другому. — И мы заставим тебя есть мясо. И хотя сам Борис не говорит того, что, скорее всего, хотела бы услышать от него Малена… действия говорили гораздо больше, чем слова, верно? А сама она расцветает на глазах. Сейчас Малена, действительно, чувствует себяпоцелованной Богом. Отмеченной солнцем, что было редким гостем в заснеженном Роткове, и даже Тьма внутри почти не зудит, душа не чешется, призывая разодрать себя ногтями в кровь. Ее спасение — это он. Борис — ее все. Она в этом уверена. Стекла вновь содрогаются от порыва морозного ветра. За окном не видно ничего — сплошное белое месиво, и Малена решается предложить: — Лучше переночевать в монастыре. Переждать бурю. В другом крыле остались комнаты для паломников… И можно мне остаться с тобой? А самой не верится, что она это говорит. Что она тоже важна Борису. Ее губы все ещё горят после второго поцелуя, и ей так предательски сильно хочется почувствовать его губы ещё раз, что она снова дрожит. И вообще хочется целовать его вновь и вновь, раз за разом растворяясь всю сильнее, словно Малена могла вселиться в него, могла поселиться у него за ребрами и быть максимально близко. Быть в безопасности. Ведь только с ним она чувствовала веру в лучшее. Ветер продолжает биться в окна, как будто бы отчаянно желая их выбить. В последнее время природа демонстрировала свое превосходство над людьми. Даже волки, живущие в лесах, научились отбиваться от отродий — Борис видел собственными глазами, как стая терзала черное уродливое тело, а когда звери увидели его, то просто… ушли. Словно поставили его перед очевидным фактом, что люди — никому не соперники. Борис смотрит на Малену, и за ребрами болезненно ноет. Что-то, что заставляет его снова натянуть привычную улыбку, поцеловать ее в макушку и беззаботно поинтересоваться: — Я предполагал, что это само собой разумеющееся. Разве нет? В монастыре не одобрят его своевольного решения забрать у них только что обретенную святую. Но с кучкой ведомых монахов он разобрался бы легко. Гораздо хуже те, кто стоит над ними. Кто выше Авраама, возомнившего себя всесильным, для кого и сам Борис — лишь пешка. Это — лидеры культа, чьи паучьи сети простерлись далеко за пределы самого Роткова… И Тьма. Мотивы бессмертных для людей — потемки. Непонимание друг друга заложено в основе их существования, но… То, что культ так давно пытается призвать, по каким-то причинам выбрало Малену и, очевидно, обозначило свои права на нее. И оно ее заберет. Ощущение того, что это начало конца, не было обманчивым. Но сейчас ничего не имело значения, кроме девушки, которая так отчаянно в нем нуждалась. — Я не оставлю тебя здесь одну, — продолжает Романов. Не после попытки нападения, во время которого Малене лишь чудом повезло позвать на помощь. Или… быть может, сама Тьма благоволила ей? — Тем более, в этой комнате. И, даже не предупреждая, поднимает ее на руки. Только в одеяло все равно кутает. Холодно. И чтобы не смущать. Сам-то благородно даже и не смотрит на ее тело. Пока сама не захочет.