Непорочные

Вечернее богослужение прошло тревожно. Малена не могла этого объяснить, но на протяжении всей службы она ощущала смутное беспокойство, словно ее душу терзали острые когти отродий. Все происходящее казалось далеким и туманным, и молодая монахиня была искренне рада возможности вернуться в келью, где ей предстояло совершить ежедневное обязательное келейное правило. Авраам, за которым хвостиком таскались Иосиф и Лидия, сегодня был мрачнее тучи — это всегда значило либо проблемы, либо появление Бориса, что, в принципе, послушник ставил в один ряд. И Малена молилась. Молилась, по сути, в пустоту, ведь Лайла поведала ей правду о смерти Шепфа. Но монахиня не оставляла надежд, что некто может ее услышать, может спасти ее от грехопадения. Она и родилась-то во грехе — ее мать, сестра Клавдия, так же была монахиней, так и не раскрывшей тайны зачатия дочери в стенах монастыря. Официальная версия — умерла при родах. Но Малена знала правду. Клавдия была принесена в жертву. И подобная участь может ожидать и ее отпрыска. Все за то, как Малена смотрит на него . Борис Романов не слишком часто появлялся в монастыре, предпочитая решать вопросы культа с Авраамом на нейтральной территории, но каждое его явление становилось для Малены светом в окошке в стенах холодного, мрачного монастыря. Она ведь и не знала жизни вне Роткова. Признаться, монахиня даже не заметила разницы после наступления конца света — постапокалиптический мир был слишком похож на обычный. Как Малена была пленницей святого места, полного ограничений, так и осталась. Даже случае заражения в Роткове были редкостью. Чем-то новым стали лишь отродья, вырвавшиеся из разлома на месте базы «Сибирь». Малена иногда видела их парящими в тяжелом небе. После девяти часов вечера монахам полагалось свободное время, которое она планировала потратить на сон, в котором исполнялись ее греховные желания, но который, в свою очередь, оберегал ее от их свершения наяву. Но у ее соседки по келье оказались иные планы. Лайла вошла с аскетично обставленную комнату как раз в момент, когда Малена поднималась с колен после обыденных молитв с привкусом горечи. Девушки соседствовали уже три года, с самого крушения научной базы. Лайла не была монахиней, в монастыре считали, что она — несчастная, потерянная девушка, нуждающаяся в крове и пище. Но Малена знала правду . Видела шрамы от… крыльев на ее лопатках. — Авраам что-то говорил? — немедленно уточняет она у ангела . — Почему он смурной весь день? Что-то случилось? Или же… Явится Борис, способный подарить Малене краткий миг радости от простого созерцания? — Это не то, о чем ты подумала, — тихо заявляет Лайла в ответ. Ведь все было понятно. У бедняжки так загорелись глаза… — Кое-что действительно произошло. И сама не замечает, как начинает нервно заламывать пальцы. Кости хрустят, отзываясь на ее движение, а Лайла до сих пор не могла привыкнуть к этому звуку. К тому, что ее тело… более не такое совершенное, как прежде. Теперь она может болеть. Истекать кровью. Испытывать голод так ярко, как не было раньше. Стареть. Но основная проблема была не в этом. Даже сейчас, присаживаясь на кровать с неестественной для человека идеально прямой спиной, Лайла все еще старалась оставить место для крыльев. Крыльев, которых у нее больше не будет никогда. Только уродливые шрамы, бугрившиеся на лопатках, что иногда расходились, обнажая гниющую плоть и напоминая о том, что она потеряла навсегда. Небо. Свободу. Себя настоящую. Не смертную тень, существование которой она вела себя, не то уродливое изломанное чудовище, которым она стала. Того ангела, что верила во власть Шепфа, святость Небес и несла только добро. — Это отряд военных, — продолжает Лайла медленно. И слова даются так тяжело — она как сейчас помнит,чтомогут принести с собой военные. Ведь… это Лайла знала точно — они с ней. Той смертной женщиной, что до сих пор была ее ночным кошмаром. — Они говорили с Авраамом. Их лидер желает получить доступ к архиву и монастырским книгам. Но… Она сглатывает совершенно человеческий ком, подступивший к горлу. И в итоге заканчивает глухо то, что взволновало ее гораздо больше, чем появление незваных гостей: — С ними бессмертные. Двое ангелов и демон. Я не успела рассмотреть их. Но крылья… — О… — только выдыхает Малена. — Лайла, милая, мне очень жаль. Она помнила, как израненный ангел, принятая всеми за простого человека, появилась на их пороге в день крушения базы. Они не выбирали быть соседками, так распорядился настоятель монастыря, но девушки быстро сошлись характерами и даже подружились. Так Малена узнала тайну Лайлы. И сейчас она подходит, опускается на холодную постель рядом с подругой, сочувственно касаясь ее плеча. Спину не трогает, чтобы не задеть лопатки. Малена знала, что бессмертные способны терять и отращивать крылья, но Лайлу лишили даже этой способности. Должно быть, для небожительницы это было невыносимо. — Я надеюсь, на эту Донован снизойдет кара, — продолжает монахиня. — Знаю, верующий человек так размышлять не должен, но… Но и они здесь не были святыми. Были бы таковым, не шли бы на поводу у планов Романова. А Малене большего и не надо. Она последует за Борисом куда угодно, потому что верит в него и его идеи, пусть они и не ясны ей до конца. Все верно. Вера Малены слепа, как и любовь. И хотелось бы как-то подбодрить ангела, но монахиня не могла найти слов. Ее жизнь была монотонна — она провела в монастыре всю жизнь, не зная иного пути, не зная тепла с тех пор, как начались катаклизмы, и Ротков накрыла вечная зима. Она могла лишь представлять, насколько Небеса отличались от мира, к которому привыкла она. Малена могла тосковать лишь по той жизни, которой у нее никогда не было. У нее ничего не отбирали. Ей ничего не дали изначально. — Все в порядке, — ломко улыбается Лайла в ответ. Она накрывает ладонь Малены своей, мягко сжимая ее, все еще не в полной мере понимая, как правильно преподносить то, что ты ценишь другого человека, но действительно старалась. Иногда — просто, едва ли не по инструкции, повторяла за своей соседкой. За три года начало получаться относительно… неплохо. — Правда. Если опустить вопрос того, что старые раны напоминают о себе, полагаю, я… я была рада увидеть кого-то из бессмертных. Она не была там так давно. Казалось, что с момента, как Лайлу пленили люди, прошла целая вечность. Вечность, полная боли, яда и унижения. После появления Всадников бессмертные стали чаще контактировать с людьми, но в Роткове Лайла оставалась единственной. Может, к лучшему — ведь именно благодаря Лайле в том числе появилось и главное оружие против них, и важное лекарство. Тем не менее, она скучала. И потому появление ангелов и демона пробуждали внутри что-то забытое. Знание, что когда-то все было хорошо. Возможно, еще будет? — Я не желаю Донован кары. Думаю, она хотела… лучшего? В ее системе ценностей. Я слышала, что люди раньше таким образом проверяли лекарства и косметику? На животных. Всегда нужен кто-то подопытный. И… Она не успевает договорить. Особый стук по дверному косяку заставляет встрепенуться. Выждав некоторое время, которое понадобилось бы девушкам, чтобы привести себя в порядок, послушник Авраам врывается в келью раздраженным вихрем. Он все еще чернее тучи и становится лишь мрачнее, когда видит Лайлу. Она замирает, вжав голову в плечи, и опускает взгляд с невольным стыдом. А ведь когда-то они находились совершенно на разных ступенях. Но сейчас для него Лайла — даже не монахиня, а, можно сказать… никто. И потому то, что она стала свидетельницей столкновения Авраама с гостями и частично слышала их разговор, не прощалось ей так же, как и другим. — Полагаю, ты уже в курсе, — цедит Авраам. — Нам нужно предупредить Бориса об…этих. Малена, отправляйся прямо сейчас. Для него не было секретом то, что Романов испытывает странную привязанность к этой девушке. Что-то заставляло его испытывать к Малене интерес, и для Авраама, привыкшего быть в курсе всего, это оставалось загадкой. Поэтому сейчас у него не было сомнений в том, кто отправится к Борису. — Я могла бы… — начинает Лайла осторожно, но оказывается перебита: — Нет. Отправится Малена. Монахиня кротко склоняет голову. Она прекрасно понимает тактику послушника — гонцу с плохой вестью отрубают голову, и лучше подставить именно ту, что может отделаться малой кровью. И ему плевать, что низкорослой хрупкой девушке предстоит одной идти по снегу через лес. Не попасться бы отродьям. — Да, Авраам, — послушно соглашается Малена, хотя у самой сердце и сходит с нормального ритма, пропуская удар за ударом. Борис Романов вернулся в Ротков не так давно после долгих лет отсутствия и тут же продолжил дело своей семьи — все они искали связи с неким высшим демоном. Малена знала, что и сама должна была стать жертвой ещё с младенчестве — сразу после рождения, если быть точной. Мать-настоятельница пожалела ребенка, решив, что жертвы в виде грешной матери достаточно. Но никто не учел того, что младенец был искупан в жертвенной крови сестры Клавдии. Никто не знал, что Малена с детства терзается ночными кошмарами. Она видела, как маленький крылатый мальчик переживает издевательства черной тени с жуткой улыбкой, как раз за разом умирает, взращивая в себе ненависть. А с недавних пор, с самого Апокалипсиса, Малена во снах постоянно падала. Долго летела в бездну, полную неведомых монстров, и сопровождали ее черные глаза… того мальчика? Это кара ей за то, что не стала необходимой жертвой? Послушник уходит. Он даже ещё не был полноценным монахом, но спеси в Аврааме было много. Все потому, что приближенный Бориса. Малена поправляет рясу, кожаный ремень, стягивающий талию. Пояс, означающий символ обуздания плоти и подчинения ее духу. Вот только дух ее был слаб, так слаб. Монашеские облачения представляли собой «капусту» — сорочка, подрясник, ряса, апостольник, скрывающий волосы, сверху на улицу надевали мантию. Но, тем не менее, ткани достаточно тонкие, несмотря на свою многослойность, и Малена дрожит всем телом, стоит ей покинуть стены монастыря. Солнце давно село, температура опустилась ниже с наступлением темноты, а ей предстояло пробираться через свежие, только наметенные сугробы. Но Малена принимает свою миссию смиренно. Ведь она увидит Бориса. Освещая себе путь тусклым фонариком, монахиня добирается до охотничьего домика Романова лишь спустя почти час. Продрогшая, она берется за холодный кнокер и стучит в массивную дверь. В пути небольшая прядь волос выбилась из-под апостольника и теперь покрылась инеем. Хорошо, что губы не посинели. Кажется. Отпирает замки Люба, тотчас принимающаяся хлопотать: — Ох, девочка моя, что ж ты одна, ночью и в такую стужу. Ну-ка проходи скорее, давай. Своими сапогами Малена нанесла в просторную прихожую много снега, но домоправительница не ругается. Напротив — по-матерински заботливо растирает гостье плечи. — Неужто случилось что? — суетится старушка. — Меня прислали с вестями, — признается монахиня, стуча зубами. Продрогла совсем. — Ох, что же это я, — ворчит Люба себе под нос, тут же поворачиваясь в сторону гостиной. — Борис! К нам гостья из монастыря! Он появляется даже слишком быстро. И в моменте красивое лицо, держащее на себе маску привычной участливости, искажается от искреннего беспокойства, заставившего и самого мужчину растеряться в глубине души. Только есть ли она у него? Самому Борису казалось, что нет. Но хрупкая девушка, остававшаяся все такой же прекрасной даже несмотря на лишения, с которыми приходилось сталкиваться в монастыре, пробуждала в нем что-то… странное. И вот уже не Люба, а сам Борис растирает ее промерзшие плечи. Тело, никогда не знавшее мужской руки, реагирует слишком ярко даже на такое невинное прикосновение, и это заставляет Романова инстинктивно сделать небольшой шаг назад. У него было все материальное, но при этом он был лишен чувств, за которыми так отчаянно гонятся многие. У нее не было ничего, но душа ее испытывала такую непередаваемую гамму эмоций лишь от того, что он просто ее коснулся. — Пойдем. Тебе нужно согреться, — говорит ей Борис мягко, и в этот момент его тон звучал почти дежурно. Ключевое слово -почти. И вот он уже ведет ее к огню, подавая знак Любе, чтобы принесла горячий чай. И, кажется, еще должна была остаться ее восхитительная похлебка?.. Шаги домоправительницы затихают в районе кухни. Она хозяйничает, гремит посудой, напевает какую-то песню. Борис смотрит на Малену и вдруг так искренне жалеет о том, что хочет ее коснуться. — Аврааму нужно напомнить, где его место, — негромко начинает Романов издалека, ведь сомнений в том, кто отправил юную монахиню к нему в ночи, сквозь темный лес, в котором угрозой могут стать как звери, так и активные в последнее время отродья. Будучи приближенным к Борису, Авраам, очевидно, забывал, что ценность каждой пешки лишь временная. У него ведь тоже однажды может недоставать какой-нибудь части тела. — Что произошло, милая? Расскажи мне. Малена смотрит на него во все глаза, до сих пор ощущая тепло его рук на своих озябших плечах, и в груди томится огненное желание протестующе застонать оттого, что Борис ее больше не держит. Она поспешно усаживается в кресло, параллельно избавляясь от уличной мантии, потому что, несмотря на собачий холод да стенами дома, сейчас девушке становится до дурноты душно. От тона, каким с ней говорит Романов. — Простите, что я так явилась так поздно и потревожила вас, — выдавливает из себя Малена, еле шевеля непослушным языком, словно и не заметила явной угрозы Аврааму, что… заставила ее почувствовать себя настолько неправильно значимой. — Дело в том, что сегодня в наш монастырь явились военные. Должно быть, вновь будут пытаться искать Книгу Апокалипсиса. Они просили о доступе к нашей библиотеке. Вот и вся новость, ради которой Малена неслась через лес. Ее внимание привлёк резной часовой шкаф. Большие напольные часы глухо тикали, отмеряя время, и сейчас стрелки задержались почти на одиннадцати часах вчера. Ещё не глубокая ночь, девушка ещё может уйти обратно в монастырь — свою задачу она выполнила. Но… Внутри Малены вновь зреет что-то совсем не целомудренное, когда она совершенно искренне надеется, что Романов не отпустит ее обратно в темную зиму. От одной мысли о возможности переждать ночь в его доме ее щеки зарделись, и монахиня обратила взор к камину. Языки пламени с треском лизали поленья, и на мгновение Малене показалось, что в огне она вновь увидела ту тень, что преследовала ее во снах. Тень, что делала ему больно. Смахнув наваждение, она вновь смотрит на Бориса, и в ее больших голубых глазах читается столько всего не высказанного, что самой страшно. Слаба. Так слаба и духом, и плотью. Он этот взгляд замечает, но не выдерживает его долго. Борис отворачивается к огню, и языки пламени вырисовывают причудливые тени на его красивом лице, делая его старше и мрачнее. Тени… Кто они? Демоны? Ангелы? Или нечто гораздо хуже, то самое существо, ритуал призыва которого был начат еще до рождения самого Бориса? В этот момент его разум занимает лишь одно. Мысли об исполнении плана захватывают сознание, вытесняя из него робкие ростки чего-то теплого, что пробуждала в нем Малена, смотревшая на него своими глазами олененка. Глупые оленята чаще всего попадают в жестокие капканы, заставляющие их испытывать адскую боль. Борис, как охотник, знает это наверняка. — Вот как, — говорит Романов по итогу, и в короткую фразу вложено гораздо больше, чем могло бы показаться. Он знает, что Малена поймет. Девочка, запертая с самого рождения в клетке, была гораздо умнее всех тех, кто ее окружал. Борис понял это сразу. И чем дольше она находилась рядом, тем больше информации получала… и тем больше ей открывал сам Борис, сам того не замечая. Чужаки. Они могут как сыграть на руку, помочь в достижении главной цели культа, так и спутать ему все карты. Среди серой массы Борис еще никогда не встречал кого-то, представляющего интерес больше, чем жертва, которую расчленят на ритуальном столе. Но, возможно, среди пришлых военных окажется кто-то интересный? Кто-то, кто сможет понять… Нет. Таких, как Малена, больше нет. И не будет. И теперь уже Борис смахивает наваждение, смотря на девушку более осознанно. Еще дрожит. Гонец с плохими новостями. Плохими ли? Вероятно, Борис может устроить все так, что прибывший отряд остановится в его бывшем поместье… — Оставайся, — говорит Романов после недолгого молчания. У него даже получается улыбнуться. — Прошу, милая. Я не могу позволить себе отпустить девушку одну в лес, в темноту. — Спасибо, — быстро лепечет Малена, словно и не ждала этих слов, как на иголках. — Вы очень добры… ко мне. К этому моменту подоспевает и Люда с подносом. Как всегда охает, суетится, расставляя на столике тарелку с грибной похлебкой, блюдо со свежеиспеченным хлебом и вяленой олениной и чашечки для ягодного чая, заваренного в пузатом чайнике с позолоченными узорами. — Что вы, не стоило, у нас была трапеза перед вечерней службой… — вежливо улыбается монахиня. — Да и мясо… — Что ж, я ребенка голодным оставлю? — добродушно хмыкает Люба. — У нас здесь нет таких строгих правил. А оленя этого Борис сам поймал. Малена вновь робко улыбается, беря в отчего-то дрожащие пальцы аккуратную чашечку. Ягодный чай источал прекраснейший аромат, как, впрочем, и предложенные яства, и девушка посчитала, что просто не может вести себя невежливо под испытующими взглядами двух пар глаз. Отхлебнув немного чая, она ставит чашку обратно на блюдце и берется на ложку. Люба ещё какое-то время мнется рядом, смотрит то на Бориса, то на Малену с истинной материнской любовью и вдруг, подмигнув своему хозяину и воспитаннику, удаляется из гостиной, на ходу обещая подготовить гостевую спальню. Малена тихо ест, периодически поглядывая на Романова. В голове вертится ворох вопросов, которые она могла бы ему задать, множество тем, которые хотела бы обсудить, но девушка теряется под натиском смущения и желания. Она давно оставила веру, как таковую. Ещё когда грянули первые катаклизмы, и когда люди поняли, что спустившиеся с Небес бессмертные им не друзья. Когда стало ясно, что того самого Бога, любви к которому ее учили с малых лет, и нет вовсе. Вера Малены оставалась эфемерной. Стоило Борису посмотреть на нее, и она была готова обратиться целиком в веру лишь в него одного, обращаясь к Небесам лишь по слепой привычке. И вот она уже ест мясо. Вкушает оленину только потому, что это — его добыча. Но ведь и сама Малена, своего рода, добыча Бориса, разве нет? — Вам не бывает одиноко здесь практически одному? — вдруг спрашивает монахиня, но тут же прикусывает язык, когда понимает, как это звучит. Будто она на что-то намекает. — Что? Ее вопрос вызывает у Бориса невольный смех. Однако далеко не уничижительный или насмешливый — он, вероятно, и сам не понимал сейчас, насколько тепло звучал. Ведь ее очаровательно-невинный вопрос пробудил в груди что-то странное. Что-то, что неизменно просыпалось внутри, когда Малена оказывалась рядом. И в эту секунду Романову кажется, что… если бы потребовалось, она прошла бы путь до его охотничьей усадьбы еще несколько раз. За все это время Борис и сам не понял природы столь странного чувства. Со стороны Малена могла казаться лишь одной из многих. Сколько их здесь, несчастных душ, навеки запертых в Роткове? Конечно, кое в чем она отличилась — Борис знал историю, кочующую по монастырю городской легендой, о девочке, что лишь чудом избежала смерти. Но… она была хороша собой, однако это меркло на фоне скромного одеяния монахини, призванного усмирять дух и плоть. Она была умна, умела задавать действительно правильные вопросы, но ограничивала себя из-за принципов веры, в которой выросла. Борис бы одел ее в меха и дорогие ткани. И снимал бы их с не меньшим удовольствием. Но лишь этим ничего не ограничивалось. Он мог найти… многих. После того, как мир безвозвратно изменился, многие женщины, познав голод и отчаяние, торговали своим телом. Многие бы мечтали хотя бы об одной ночи с ним. А действительно интересна ему была лишь пташка, запертая в далеко не золотой клетке. — Ты недооцениваешь прелесть одиночества, милая, — справедливо заявляет Борис и садится рядом с ней. Слишком близко — так их плечи и ноги соприкасаются, а Малена, кажется, забывает, как дышать. — Когда ты окружен людьми, которые не слышат и не видят тебя, одиночество остается единственным возможным вариантом. Ведь так сложно найти человека, который сможет… понять. И как будто бы даже в лице меняется. Спина чуть горбится, Борис сам запускает руку в волосы, растрепав их. И в такой обстановке выглядит почти домашним. Таким, каким его лишь изредка его могла увидеть Люба. Таким, каким он позволял себя видеть Малене. Почему? — Я повторю свое предложение по-другому, — вдруг говорит Романов со странным надрывом в голосе. — Оставайся. Не только на эту ночь. Малена роняет ложку — та звонко стукает о тарелку, едва не расплескав похлебку. Внутри что-то словно оборвалось, а сердце загоняло кровь по телу с особым шумом и давлением. Монахиня поднимает взгляд на Бориса и может лишь глупо хлопать ресницами. Одно из поленьев в огне с громким треском ломается, обрушиваюсь вниз, и Малена вздрагивает. — Я… Ну что вы… — лепечет она. — Я не могу вас стеснять, и я дала обет, должна быть в монастыре, на службах, я… Едва не заикается. Приходится заставить себя на мгновение прикрыть веки и несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. И после Малена сама не замечает, как отказывается от привычного обращения на «вы». — Почему ты это предлагаешь?.. Она ведь сама не находила в себе никакой ценности. Просто девчонка, запертая в маленьком городе на отшибе, в сырых и холодных стенах монастыря. Малена просто… Не в силах поверить, что способна заинтересовать такого, как Борис. — Назовешь хотя бы одну причину, почему не должен? Ему действительно интересно. Потому что Малена умела задавать правильные вопросы. Потому что у самого Бориса впервые не было логического объяснения собственному поступку. Возможно, все дело в том, что это было желание. Не холодный расчет, не коварный план, не привычка. Даже, в общем-то, не жизненная необходимость. Ему просто так хотелось. Ведь Малена оказалась права и в первом своем вопросе. Иногда одиночество тяготило. Не потому, что Борис отчаянно нуждался в чьем-то обществе. Он хотел понимания, и по какой-то причине дать его могла только несчастная девочка из монастыря, смотрящая на него сейчас своими оленьими глазами. Капкан все-таки захлопывается. Только кто в него попал? Борис мог оставить ее здесь силой. Едва ли в монастыре хватились бы пропажи. Хотя Малена говорила о своей соседке… Впрочем, Авраам смог бы уладить этот вопрос. Возможно, на что-то подобное он и рассчитывал, отправляя монахиню через лес. Если ее не погубят волки или отродья, с этим справится Борис… и она еще будет об этом умолять. Однако Борис, вероятно, слишком благороден для Роткова. Даже несмотря на то, что в общепринятой системе ценностей и морали он добивается и будет добиваться своей цели весьма не благородным образом. Но это все — позже. Сейчас, пока она смотрит так, Романов готов на мгновение — лишь на мгновение! — позабыть о планах культа. И он награждает Малену ответным взглядом глаза в глаза, непривычно мягким и теплым, и продолжает: — Впрочем, я не буду настаивать. Ты не сменишь одну клетку на другую. И в сказанном было очевидное двойное дно. «Я не буду настаивать, ведь однажды ты сама попросишь об этом». — Помни о моем предложении, милая. Договорились? — Д-да, конечно, — кивает Малена. Хотя и заранее знает, что этот бой, бой с собственными желаниями, позорно проиграет. Откажется от всего, к чему привыкла, откажется от остатков, совсем крохотных крупиц веры, полностью отдаваясь омуту Романова. Однако… Что-то внутри скреблось и взывало остаться в монастыре. И это желание явно шло извне — Малена чувствовала, словно ее продавливают, словно требуют быть ближе к ритуалам, что вскоре вновь возобновятся. Может ли она признаться Борису в том, в чем не признавалась ни на исповедях, ни даже Лайле, ближе которой у юной монахини не было никого? — Борис, — обращается Малена и сама же вздрагивает от того, как его имя звучит на ее устах. — Отряд не должен помешать цели, я… Мне кажется, что мы на верном пути, я… Чувствую это. Возможно, я чувствую приближение и даже связь. Но почему другие нет? — Конечно, — лишь мягко улыбается ей в ответ Борис. И хотя по сравнению со всеми предыдущими разами, когда они общались, сегодня был сделан колоссальный шаг — Малена ушла от извечного официоза и даже назвала его по имени, — улыбка получилась скорее дежурной. — Я рад, что ты веришь… в культ. Он почти сказал «в меня». Где-то в глубине души Борису действительно хотелось, чтобы в него кто-то верил. Особенно Малена. И все же, несмотря на маленький, но такой яркий огонек души Малены рядом, что-то тяжкое заняло мысли Бориса. Он тоже был уверен в том, что все получится. Ведь если всю жизнь его так настойчиво вело сюда, это значит, что именно Борис должен был закончить ритуал призыва? Но появление военных и правда могло как сыграть на руку, так и уничтожить все. И вдруг тени по углам, неподвластные огню камина, словно обретают форму. Клыкастые пасти злорадно скалятся, красные глаза сверкали, и вкрадчивый шепот говорит о том, что он умрет. Что он не доведет начатое. Что это не он будет показывать Малене жизнь за стенами монастыря, а кто-то… другой. В моменте Романов перехватывает руку Малены. Сжимает ее ладонь, крепко, но не так, чтобы сделать больно. И глаза лихорадочно блестят, как будто у него вдруг поднялась температура. Однако в моменте, когда Борис собирается что-то сказать, вновь появляется Люба и мягко зовет: — Все готово, моя дорогая. Тебе нужно отдохнуть. — Отлично, — соглашается с ней Борис, шумно выдыхая. Пальцы, сжимающие ладонь Малены, разжимаются, и рука повисает почти безвольно. — Тебе правда нужно отдохнуть. Доброй ночи, Малена. А ему просто… нужно было подумать. Монахиня не сдерживает рваного, разочарованного выдоха.Так близкок Борису, как сегодня, она ещё не была никогда. Он предлагал ей немыслимое, но столь желанное, что Малена была готова задохнуться. И все-таки она, сжав кулак ту ладонь, которую держал Романов, так, чтобы ногти впились в кожу, поднимается на ноги и коротко кивает: — Доброй ночи, Борис. Люба провожает ее на второй этаж, по пути добродушно сообщая, что спальня Бориса располагается на другом конце коридора, а ее собственная прямо напротив, если Малене что-то понадобится ночью. Но ей не было нужно это знание — оно лишь соблазняло, толкало на грех, ведь только одна мысль о том, что Романов будет с ней в одном доме всю ночь, сводила девушку с ума. В гостевой спальне просторно. Все здесь, как и в остальном доме, отделано в светлых тонах. И точно производит впечатление уютнее кельи Малены и Лайлы. И ведь… У нее теперь, получается, есть возможность остаться здесь навсегда, покинуть стены родного монастыря? Придавленная тяжкими мыслями, Малена снимает апостольник, позволяя светлым локонам рассыпаться по плечам, а затем, расстегнув сковывающий тонкую талию пояс, снимает рясу и подрясник, оставаясь лишь в бледно-бежевой сорочке. За большим резным окном витают снежинки, и именно это зрелище помогает монахине успокоить раздерганную душу. Постель здесь мягкая, простыни нежные — совсем не из тех грубых материалов, что выдают им в монастыре. Малене почти удается уснуть, обняв большую перьевую подушку, когда вдруг появляется… ощущение. Она распахивает глаза, обнаруживая, что свеча, оставленная Любой, потухла. От фитиля вверх поднималась тонкая струйка дыма. А затем Малена услышала шорох… перьев? А вот он замечает ее не сразу. Граница между мирами стерта, она ощущается тонкой вуалью, которая колышется от любого дуновения легкого ветерка. Но для него сейчас мир вокруг — бесконечная тьма. Тьма и холод, которые давно убили бы его, если бы это было самым худшим, что он повидал в своей жизни. Но потом он… чувствует. Именно ощущает, а не видит в полной мере. Слабый огонек смертной души кажется факелом, и он идет ему навстречу, ведомый жаждой тепла, в которой и сам себе не смог бы признаться. Очень высокая и широкоплечая мужская фигура почти заслоняет собой свет из окна, а тревожно распахнувшиеся крылья закрывают окончательно. Сейчас они почти черные. Как кровь, которая запеклась на его боку и пальцах. Ран было так много, что он не успевал восстанавливаться. Ноона… Он останавливается на полпути. Крылья шумно хлопают, когда он отшатывается назад. Смотрит на свои окровавленные пальцы, вдруг так ярко представляя, как их сжимала бы нежная девичья ладонь, и почти рычит. Губы кривятся в усмешке, так похожей на ту, которой он встречал трудности раньше, а глаза ярко вспыхивают. Всего мгновение, но этого достаточно для того, чтобы напомнить самому себе — он еще жив. И он будет бороться. Он победит. А она — уже давно не смертная вовсе. Он сам сделал ее Несущей Равновесие. Неужели Шепфамалум не осознал этого в краткий миг их встречи? Но биение чужой жизни заставляетгореть. Оно больше не дарит надежду. Оно лишь злит. И это чувство как будто дает ему сил, заставляя расправить плечи. Он смотрит в упор туда, где горел этот странный огонь, и яростно обещает: — Тебе меня не обмануть. Я выберусь. Я все еще жив. Малену словно прошибает током. Она подрывается с кровати, беспомощно выставив руки перед собой. В первое мгновение ей кажется, что явился кто-то из бессмертных из новоприбывшего отряда военных — Лайла говорила, что их трое. Но потом… Монахиня чувствует странную пульсацию в районе солнечного сплетения, и страх исчезает. Испаряется, словно все идет так, как и должно. Словно все под контролем. Она не видит его лица, но она знает — это то существо, к которому взывало ее нутро с рождения. Тот, кто из раза в раз являлся ей в туманных видениях. Там была лишь тьма, лишь сажа и пепел, лишь Темный Бог и одно крылатое создание. Видение не четкое и сейчас — высокая, широкоплечая фигура с размашистыми крыльями то и дело растворяется и собирается по крупицам снова. Малена делает несколько неуверенных, шатких шагов к нему. Подойдя совсем близко, она понимает, что достает ему лишь до плеча. За ребрами мечется беспокойное сердце, будто она чувствует его боль. Ее ведет. Ведет так, что пространство вокруг плывет, и Малена не может понять, спит она или нет. Тем не менее, ей чудится, словно она достигла своего предназначения. Действует чисто инстинктивно, когда протягивает руку и касается грубой ткани на груди то ли ангела, то ли демона. В темноте спальни мелькает огонек в его глазах, когда Малена и сама наконец понимает, что делает. Жизненная энергия из ее тела медленно струится в его. Завороженная, монахиня смотрит, как вены на ее руке набухают, впитывая в себя само зло. Они чернеют, а сухожилия начинают ныть. Сустав в запястье сводит. Малена действовала так, словно ее околдовали, заворожили, заставили ощущать божественный трепет, и она подчинилась без боя. И в следующее мгновение их взгляды встречаются. В темноте по-прежнему ничего не разобрать, но девушка чувствует его взгляд. И тут же он растворяется в дымке, словно и не было его здесь никогда. Рука лишается опоры, и Малена едва не падает вперед, еле удерживая равновесие, а потом… Потом она сама не замечает, как выбегает из комнаты в одной тонкой сорочке, несется через коридор туда, куда до этого указала Люба. Она взбудораженно долбит в дверь спальни, будучи не в силах осознать, насколько громко и безумно сейчас себя ведет. — Борис! — зовёт Малена. И лишь когда дверь открывается, монахиня застывает. Странный шепот в голове убеждает пока молчать. Не рассказывать ничего так же, как не рассказывала всю жизнь до. — Я… Прости. Мне приснился кошмар. Но очевидно, что простой кошмар не мог взволновать ее так сильно. Борис еще не спал — ворох беспокойных мыслей не давал ему возможности отдохнуть даже тогда, когда на и без того сумрачный Ротков спускалась ночь. Появление в городе новых лиц, определенно, не могло пройти бесследно, и в интересах Романова было сделать так, чтобы незваные гости поспособствовали достижению его целей. Неплохим шагом могло быть… его бывшее поместье. Так отряд узнает о нем. В худшем варианте, они станут жертвами ритуала. В лучшем… его союзниками? Борис умел быть убедительным, очаровательным, а главное — умел этим пользоваться. Союзники извне были бы очень кстати. А еще Борис Романов был одинок. И умен. Может быть, даже слишком. Крик Малены поначалу застиг его врасплох, как и ее неожиданное появление, как и ее почти обнаженный вид — Борис благородно игнорирует пышную грудь, вздымающуюся в скромном вырезе сорочки. За счет этого у него получается в полной мере рассмотреть лицо. Романов мягко касается ее щеки, которая кажется почти впалой. Под глазами пролегли странные тени, губы побледнели больше обычного. Они не виделись, вероятно, около часа — он не следил за временем. Но что произошло? А потом Борис невольно все же опускает взгляд. С губ срывается шумный вздох, когда он берет запястье Малены, поднимая его к глазам. У нее очень бледная кожа — монахи видели солнечный свет даже реже, чем остальные жители Роткова. И потому так ярко выделяется странный след, который на первый взгляд можно было принять за один из первых признаков заражения. Но Малена была цела, когда появилась в его доме. К тому же… Создавалось ощущение, словно сама тьма растеклась по ее венам. Но Борис не боится. Лишь нежно оглаживает тонкое запястье, особенно задерживаясь на черных линиях, и говорит так, как будто озвучивал очевидный факт: — Сегодня ночью тебе лучше остаться здесь. — А потом, более искренне и чуть встревоженно: — Вряд ли это был просто кошмар. Я волнуюсь за тебя. Он не знает, что это. Ее кровь не заражена — Борис просто…знает. Едва ли о природе странного явления сможет рассказать Малена — промолчит, как и о том, почему на самом деле так сильно испугалась. Очевидно лишь то, что это нечто, недоступное смертным. Некая… сила? Потому и Борис не задает глупых вопросов о том, что произошло. Малену нужно было успокоить. — Проходи. Это знак. Только победы или поражения?.. А она чувствует себя окончательно ошалелой, раз соглашается, судорожно кивая, и проходит в спальню Романова. Только сейчас осознает, в каком виде явилась, и стыдливо прикрывает руками торчащие сквозь тонкую ткань соски. — Спасибо. Благодарю, я… И мнется пару мгновений. Она ляжет с Борисом в одну постель? О, Боже, она вообще сейчас находится в его комнате посреди ночи. И ещё… Но Малена не может вернуться к себе. Ее напугало не столько видение, сколько собственная инстинктивная реакция. Желание отдать крылатому существу всю свою жизненную энергию, словно она и была для этого предназначена. Как батарейка. Рядом с Борисом ей сразу становилось и спокойнее, и волнительнее. Вот только в этом случае волнение было обусловлено чем-то гораздо более обыденным, чем то, что произошло в гостевой комнате. Но здесь, рядом с Романовым, девушка засыпает даже быстрее, словно и не случилось ничего. Должна бы ворочаться от переживаний, от его близости, но его присутствие действует на нее убаюкивающе. Малена знает, что с Борисом она в безопасности. *** — Я не понимаю, для чего нам нужны их архивы, если Книга Апокалипсиса погребена под завалами, — фыркнула Анхея, когда они с Каином уже приближались к старой католической церкви за кладбищем, к которой и принадлежал монастырь. — Дмитрий отдал приказ, — безучастно хмыкает Каин в ответ, но сразу после его светлые глаза загораются провокационным алым. — Ты разве не следуешь им беспрекословно? Анхея одаривает его испепеляющим взглядом. Он же знает, что их с Пилеоном помощь людишкам — лишь необходимость, чтобы выжить. Пока основная часть отряда сгрузила снаряжение в здании, где Дмитрий решил обосновать свой кабинет, большинство направилось расставлять в лесу звуковые ловушки для отродий. Это было тщательно продумано — так они обезопасят и себя, и заставят городских жителей быть с ним расположеннее. В конце концов, они их защищают. В монастырь Каин и Анхея отправились без демона, чтобы теоретически не смущать богослужителей. Но кто знает, кому они здесь поклоняются, верно?.. Но и Анхея скоро отправится в первый патруль после тяжелой ночи, когда ее рана вновь открылась. Каин останется с монахами один. Но его это отнюдь не пугало — общество Анхеи и Пилеона он не жаловал. Вчера вечером послушник Авраам развернул отряд, наказав прийти на следующий день. Это они и сделали. И неважно, что прервали дневную службу. — Ждите здесь, — процедил послушник Авраам, выставив ангелов за дверь. Казалось, их небесное происхождение совершенно его не трогает. — Я пошлю к вам кого-нибудь, кто отведет вас в архив. Церковью можно пользоваться, только когда она пуста. Решение напрячь именно Лайлу приходит само собой — она не монахиня и в богослужениях не участвует. Простая сирота, живущая за их счет. Пусть будет полезной хоть в чем-то. Посему Авраам отправляет за ней Лидию, а сам возвращается в храм к Иосифу и остальным. Какое-то время Каин просто смотрит в смурное, тяжелое небо, равномерно сыплющее пушистыми снежинками. Ангел не чувствует холода, только не на земле. Но куда хуже холод иного рода — тот, что сковал его грудную клетку ещё в тот момент, когда он покинул Небеса. У него свои причины нахождения в отряде. Он не ранен, как другие бессмертные здесь. Ему просто… Нужно. И тут Каин чувствует слабые отголоски почти родной, когда-то давно пылающей мощью, а ныне угасшей энергетики. Он оборачивается, отвлекаясь от созерцания сплошного белого полотна над их головами, и видит идущую к ним девушку. — Ангел, — почти изумленно шепчет ему Анхея. Она тоже это почувствовала. — Была им, — поправляет Каин, цепко рассматривая девушку вновь вспыхнувшими алым глазами. Подходя к ним, Лайла рефлекторно опускает голову. Когда-то давно она блистала. Успешная выпускница Академии ангелов и демонов, красавица, прекрасно воспитана, обладательница исцеляющей крови — этот дар так редко встречался среди бессмертных, — сестра одного из членов совета, которой любящий брат позволял иногда, возможно, слишком много. Утрата младшей сестры сплотила их, и Эрагон сквозь пальцы смотрел на то, как Лайла летала в небесах, не погруженная ни в какие заботы. Потом была война. Оказалось, что умирать — это не страшно. Больно, неожиданно, мерзко, но не страшно. Кажется, ее загрызли субантры — иногда она будила Малену криками, потому что чувствовала фантомные клыкастые пасти, раздирающие ее плоть. Но после настало блаженное Небытие, где уже не было больно. Пока их не призвалаона. Воскресив ее, Чума рассчитывала добиться верности Эрагона. Но Лайла, крича от нестерпимой боли в ногах брата, знала, что так она его не сломит. Эрагон не из тех, кто позволит манипулировать собой за счет близких. Он не повелся на провокацию. Эрагон стал одним из лидеров Ордена сопротивления. Взбешенная Чума отправила Лайлу на землю. Там она стала… как это говорят у людей? Подопытной крысой? Там ей тоже пришлось учиться быть послушной. Молчать. Забиваться в углы. Опускать глаза. Это могло помочь избавиться от боли хотя бы на краткий миг. Ты начинаешь возводить в абсолют, ценить каждую секунду, когда тебе просто… не больно. А потом ее лишили крыльев. И тогда больно было всегда. — Добро пожаловать, уважаемые гости, — почти шепчет Лайла, все же на краткий миг поднимая глаза. У нее перехватывает дыхание, когда она видит красную радужку мужчины… и огромные, белоснежные крылья. — Меня зовут Лайла. Я сопровожу вас в архив. В монастыре тоже нужно было быть послушной. Непослушание здесь жестоко наказывалось публичной поркой, и Лайле уже посчастливилось узнать, как долго срастается разошедшаяся от ударов кожа смертного тела. И сейчас все ее существо, вся некогда бессмертная суть вопит о том, чтобы броситься мужчине на шею и буквально умолять забрать ее из этого Ада, но Лайла больше не верит в спасение. Лайла больше ни во что не верит. А мужчина так странно напоминает ей брата. Она не слышала ничего об Эрагоне с момента, как покинула Небеса, но… сейчас, рядом с незнакомцем со странно красными для ангела глазами, Лайла вдруг впервые почувствовала себя так же защищенно и спокойно, как было раньше с братом. Почему? — Прошу за мной, — ломко улыбается Лайла. — Некоторые книги находятся на руках у жителей города, но я думаю, что мы сможем найти то, что вас интересует… Каин кивает и цепко следит за ней, пока Анхея закатывает глаза — ей было чуждо понимание жизни бессмертных среди людей. Подсознательно она понимает, что за отсутствием крыльев и силы стоит нечто болезненное, долгая история, но ей, признаться, все равно. Анхея просто сама хочет выжить и вернуться домой. А для Каина понятия дома просто не было. Бессмертные лишь предполагали, что с ним случилось, почему он покинул Небеса. Иногда Пилеон позволял себе распускать язык, упрекая Каина, но тут же проявлял свою трусость, стоило ангелу припечатать его к стене. Каину нельзя злиться.Злиться по-настоящему. Пока они молча идут по территории монастыря, многие здешние обитатели взволнованно, а иногда и почти презрительно оборачиваются, перешептываясь. И это подтверждает догадку Каина — здесь поклоняются далеко не почившему Шепфа. У самого входа в архив, что, просел и скорее, напоминал подвал, Анхея тяжело вздыхает — у нее трещит рация. Дмитрий холодно и почти грубо приказывает ей немедленно присоединиться к Пилеону. Отряд заметили отродья. А она и рада уйти из этого богом забытого места. Ей не нравились ни Каин, ни монастырь, ни эта уж слишком покорная Лайла, в которой явно нет запала на борьбу. Каин вновь кивает — на этот раз Анхее, молча показывая, что она свободна. Ему ее помощь не нужна. А сам, стоит крыльям вынужденной напарницы хлопнуть, взметая снег и поднимая ее в небо, обращается к Лайле с совсем не ангельской ухмылкой: — Это несколько забавно, что люди сохранили извращенное подобие веры, не находишь? — и подходит чуть ближе, смотря на нее сверху вниз и одновременно закрывая крыльями от посторонних взглядов, чтобы куда тише и вкрадчивее продолжить: — Но ты не одна из них. Одновременно сделал намек на то, что все понял, но одновременно не сказал ничего, сразу поправляя себя: — Ты не монахиня. Не носишь ни рясу, ни апостольник, ни крест. Лайлу выдает судорожный вздох. И немой вопрос в глазах — разве такое возможно? Она стала смертной незадолго до крушения базы. Ничтожный срок для небожителей и огромный — для людей. Лайла почти привыкла воспринимать время иначе. Но за этот срок сила, данная ей от рождения, должна была окончательно покинуть тело, больше для нее не предназначенное. Слишком хрупкое, слишком слабое, болезненное, уязвимое… Но как онпонял? Он же понял, да? Неужели в ней осталась… хотя бы крупица былой мощи? Лайла сама не замечает, как распаляет себя эфемерными надеждами. Как порывисто вцепляется в предплечье ангела и едва не воет от отчаянного желания прикоснуться к его крыльям. Пропустить белоснежные перья сквозь пальцы, прижаться к ним щекой, почувствовать их мощь. Умолять его… снова почувствовать небо. Самое чувствительное место там, где они соединяются с лопатками, поэтому прикосновение к ним считается почти что интимным. Только бессмертные знают это. Теперь Лайла почти не дышит. Окруженная коконом мощных крыльев, она чувствует себя такой болезненно-счастливой, какой не была давно. И потому она вдруг даже признается слишком тихим шепотом: — Они должны думать, что я одна из них. Несмотря на то, что незнакомец защищал их от посторонних глаз, Лайла невольно подскакивает, когда мимо проходит кто-то из монахов. Она сама отходит, лишь мимолетно задев одно крыло, и подлетает к двери архива. Заледеневший замок не поддается, просевшая дверь отказывается открываться сразу, и Лайла едва не шипит от досады — раньше ей ничего не стоило бы ее выбить, а теперь пришлось ждать помощи от ангела. Ангела… Она снова смотрит на него, изучает внимательно, но стараясь делать вид, что все происходит случайно. Лайла помнитего. Мальчика, из-за которого погибла их сестренка. Мальчика, который вырос в непонятого никем монстра. Мальчика, перевернувшего все устои. Она не видела в Каине метиса. Но его красные глаза… Наконец они оказываются в архиве. И когда дверь закрывается, Лайла сама не замечает, что облегченно выдыхает. Только холодно — она подносит ладони ко рту, пытаясь согреть их дыханием, когда продолжает все так же тихо: — Какие именно книги вас интересуют, господин? Я помогу. Как будто бы сама только что едва не молила о помощи. А он в ответ морщится: — Каин. Не нужно звать меня господином. Размах его крыльев задевает просыревшие стеллажи, когда он проходит вглубь архива. Здесь пахнет плесенью и морозом — из-за влажности кажется, что в помещении едва ли не холоднее, чем на улице. Каин смотрит на Лайлу и невольно качает головой, выдыхая облачко пара. Он снимает свою форменную белую куртку аккуратно, чтобы не задеть крылья молниями в прорезях, и накидывает ее девушке на плечи. Досадно смотреть, как некто, кто ранее мог все, теперь не способен даже контролировать температуру своего тела. Так по-человечески. — Меня интересует все, что касается древних языков и христианской демонологии. А вообще-то… Тащи все, что так или иначе касается религии, кроме художественных произведений. Из того… — он, вновь едва заметно морщась, оглядывает потертые, плесневелые книги на прохудившихся полках. — Что сохранилось, разумеется. Все эти книги нужны мне в вашей церкви. Потому что работать в этом подземелье он не собирается. Они найдут Книгу Апокалипсиса — иначе и быть не может. И, черт возьми, понадобилось же Шепфа зашифровать ее так, что она не поддается никому. Вернее, поддалась… Лишь одной девушке. Но ее больше нет. И эта мысль вновь заставляет его глаза вспыхнуть. Всего на мгновение. — Что тебя здесь держит? — пространно интересуется Каин, лениво ведя в воздухе рукой. — Здесь зла больше, чем в аду. Не чувствуешь? Лайла отвечает не сразу. Несмотря на ужасные условия, в архиве она ориентировалась, как рыба в воде. И сейчас она ловко кружит между рядами, одной рукой придерживая чужую куртку на плечах, а второй — снимая с полок необходимые тома. В процессе они проходят тщательный отбор — Лайла отметает все, что слишком далеко от истины, и на деле является лишь художественным вымыслом. Действительно стоящих экземпляров в итоге оказывается не так много, но Лайла уверена, что это пригодится. И она покорно не спрашивает, зачем. — Ты не похож на того, кого пугает зло…Каин, — чуть запоздало замечает Лайла, как будто пробуя его имя на вкус. Ей нравится. — Спасибо. В чужой куртке действительно теплее. Ей как будто лучше. Даже несмотря на то, что когда Лайла тянется к высоким полкам, молнии, предназначенные для крыльев, задевают ее шрамы. Она не чувствует боли, зачарованная слишком ярким блеском его глаз. Каин силен. Действительно силен. Достиг ли он какого-то статуса в ангельской иерархии? Давно ли он был на Небесах? Вопросы роются в голове, и ей так много хочется сказать, еще больше — спросить, но слова словно льдинкой застывают в горле. Вскоре Лайла вновь оказывается перед Каином, оставив все книги, что подобрала по его запросу, на покосившемся столе. Она теперь даже такую стопку поднять не сможет. Как же…отвратительно. — Я больше не могу взлететь, — в итоге признается Лайла. И не только из-за отсутствия крыльев. Изломанному, искалеченному существу и с ними бы не хватило сил подняться в небо. — После крушения базы… Мне нужно было зализать раны. И теперь я — одна из пленниц Роткова. Как и Малена. Малена, которая сегодня ночью так и не появилась в келье. Борис не дал бы ее в обиду — в этом Лайла не сомневалась. Но не обидел ли он ее сам?.. — Мне не выбраться отсюда, — продолжает Лайла. — Небеса снизошли на землю. Люди покорили бессмертных. Разве не так? — Покорили? — фыркает Каин, развалившись на ветхом стуле так, что его крылья стелятся по полу. — Люди все еще ни черта без нас не могут. Если бессмертные помогают им, то делают это исключительно из личных соображений. Но про свои он не скажет. Он осматривает книги, подмечая, что Лайла сделала настолько верный выбор, насколько это возможно. Скоро у него на руках будет Книга Апокалипсиса, и тогда все это непременно пригодится. Поиски будут начаты уже сегодня. А сейчас Каин с прищуром наблюдает за бывшим ангелом, решая поделиться толикой информации, что ему и самому известна лишь от третьих лиц. — Я не знаю, что сейчас на Небесах. Но едва ли там лучше, чем на Земле. Едва ли было лучшехоть когда-то, — и все же с головой выдает себя. — Так что не стоит печалиться, Лайла, — он тянет ее имя так же, как до этого она пробовала его. — Ты не многое потеряла, застряв здесь. Если, конечно, говорить не о… Крыльях и силе. — Небеса переоценены, — небрежно добавляет Каин. А сам все думает. Где-то он уже слышал это имя. Лайла. Лайла-Лайла-Лайла. Невзирая на собственное презрение к Небесам, что-то об их устройстве он помнил. Например, советников Цитадели. В момент, когда она заносит руку, Лайла не в полной мере осознает, что делает. У нее всегда был тяжелый удар, ведь Эрагон ставил его лично, и этот навык она не потеряла даже тогда, когда лишилась всего. И сейчас она хотела Каина ударить. Будь Небеса хоть трижды переоценены и отвратительны для него, для нее они оставались домом. Домом, который навсегда для нее потерян. И в моменте, когда ее рука должна была столкнуться с щекой Каина, Лайла останавливается. Она не бьет. Только мимолетно касается кожи, запоздало осознавая, насколько она теплая. Да и самой Лайле вдруг стало лихорадочно тепло. Внутри все горело. Странным, лихорадочным пламенем, выжигающим все внутри. Она злилась. Лайла успела забыть, что она вообще умеет злиться. Все это время каждую боль, каждый удар, каждую насмешку и оскорбление она воспринимала со смиренным покорством, не давая себе даже подумать о том, чтобы ответить. А сейчас вдруг разозлилась. Совершенно искренне. И это оказалось так… приятно. Может, красные глаза даны ему было не просто так? Может, за белыми перьями скрывается совершенно демоническая суть? Поэтому ее так к нему тянет сейчас? Лайла вздрагивает, отдергивая руку от его щеки слишком запоздало. Фантомное ощущение чужого тепла еще чувствуется под пальцами, а Лайла продолжает, и в этот момент у нее даже тон меняется: — Небеса недооценены. Для тебя. Забавно, как даже бессмертные могут перекладывать на других свой травмирующий опыт, да? И отходит назад. Не отшатывается, как сделала бы обычно. И даже руки не дрожат, как всегда. Оказывается, так приятно снова… быть сильной. Способной огрызнуться, а не покорно принимать сказанное. Я не знаю, что сейчас на Небесах. Едва ли было лучше хоть когда-то. Он не любит людей. Он сильный, дерзкий ангел. Ему нет нужды подчиняться смертным. Но Каин здесь. Он с людьми. Неясная мысль мелькает в голове, но Лайла не может ухватиться за нее. Он покинул Небеса до появления Всадников? — У меня здесь лучшая подруга. Одна из монахинь. Я хочу ее защитить, — говорит Лайла вдруг. — Но что-то держит здесь и тебя. Я права? Каин только усмехается, тут же поднимаясь на ноги и следя за ней уже с куда большим интересом. Она не изменила его мнения — Небеса все ещё переоценены. И нет, она его не задела ни своими словами, ни действиями, хоть и явно очень старалась. Но он не станет забирать у Лайлы этот маленький триумф — уж слишком она… засияла. Теперь он подходит к ней. Лениво, медленно, размашистыми шагами своих длинных ног. И тормозит четко за спиной, склоняясь к ее уху, чтобы прошептать: — Мы с тобой похожи гораздо больше, чем ты думаешь. И дело не в крыльях. Если б он мог — он бы даже с ней поделился. Ведь когда его захватывала слепая ярость… Из его лопаток проклевывались новые пары, а глаза светились красным перманентно. Он бы с радостью отдал бескрылой девчонке хоть пару. — Но я дам тебе совет, — продолжает Каин ещё более вкрадчиво, практически касаясь губами мочки ее уха. — Если хочешь ударить — бей. Не тормози в последний момент. И уже в следующее мгновение он от нее отпрянул, возвращаясь к столу, чтобы спокойно, без усилий взять сразу всю стопку книг. — Может быть, мне бы даже понравилось, — с провокационной ухмылкой добавляет он. — Проводишь до церкви? Лайла вдруг засматривается на его руки. Длинные пальцы были созданы для музыки. И в моменте она так ярко представила, как они порхают над клавишами органа, который расположен в церкви…и не только над ними. От собственных греховных мыслей, появление которых было необъяснимо для Лайлы, никогда не знавшей ничегоподобного, ее бросает в жар, и голос звучит на пару тонов выше, когда она запоздало отвечает: — Я запомню. Пойдем. Кожа еще горела там, где ее обожгло его дыхание. Скорее всего, ей не сносить головы. Она не только отдала Каину действительно ценные тома, ни в чем его не ограничивая, но и позволила ему самому диктовать условия и выбирать себе место работы, а не подстраиваться под монастырь. Отряд, с которым прибыл ангел, был в Роткове гостями, но Лайла позволила Каину быть хозяином ситуации. К тому же, ей следовало сделать соответствующие записи в учетной книге, но она выбирает другой путь. Лайла осознанно утаивает ото всех людей то, что только что произошло в архиве, то, чем именно интересуются военные. Или сам Каин? Она ведь даже не спросила… Только улыбается неожиданно лукаво, когда открывает Каину дверь, чтобы ангел с действительно роскошным размахом крыльев мог спокойно пройти в проем. А еще так, хоть и всего на секунду, они снова оказываются слишком близко друг к другу. И в миг, когда она снова оказывается скрыта за могучими крыльями, Лайла вдруг шепчет: — Здесь действительно слишком много зла. Добро пожаловать в Ротков, Каин. Вам здесь не понравится. Было очевидно, что появление военных в городе не пройдет бесследно. Но пополнят ли они ряды пленников Роткова или… смогут что-то изменить? Лайла не знала. Просто в этот момент ничего не казалось важнее, чем вновь вспыхнувшие кроваво-красным глаза.