КИШ или Коллекция известных шедевров

      Слушай же рассказ о брате, что, вернувшись из странствий долгих, обрёл не покой в стенах родного дома, но страх неистовый, что охватил жизнь его, как змей, опоясывающий дерево в саду Эдема.       Сестра его, девица светлая, была некогда златом сердца и утешением очей всех, кто взирал на неё. Волосы её, длинные и тёмные, спускались водопадом чёрного шёлка, что блестел под светом дня, а в локонах тех лилась сама ночь. Лик её был свеж, как весенний рассвет; щёки румяные, улыбка светлая и чарующая, а взор ясный да лазурно-голубой, как вода в горном источнике. Была она нежна да ласкова, как ветерок в жару испепеляющую, несла запах цветов и смеялась звонко, как ребёнок малый.       Но ныне стояла перед парнем та же фигура, но будто не было сестры его вовсе. Лицо прежде живое, бледностью покрылось, а кожа обрела оттенок мертвенной белизны, как если бы холод зимний укрыл её тонкой вуалью, коронуя в царстве ледяном. Свисали волосы засаленные, как нити жесткие, лишённые прежнего блеска, а в глазах дыры тёмные, засасывающие свет в недра свои. Глядела на брата девица, как существо далёкое от мира сего, которому чужды радости и людские заботы. Двигалась девица угловато и прерывисто, будто кукла, чьё тело оставили в неестественно застывшей позе. Вся она была, словно создана из пластмассы, и свет дневной вместо того, чтобы ласкать её, отступал прочь, обнажая хрупкие, лишённые жизни черты.       Следил парень за сестрой своей, точно вор ночной, ступая по тёмному мрачному коридору на цыпочках, якоже зверь на охоте. И в часы ночные, когда луна взбиралась на небеса, видел он, как сестра ложе покидает, обернувшись к окну, на котором стоит в ожидании зова из мира потустороннего. Бесплотной она казалась, а губы шевелились в речах непонятных.       В одно из таких мгновений, видя, как девица встала на подоконник и подняла руки к небесам, точно хотела она ускользнуть из мира сего, ворвался парень в комнату её и с криком по имени окликнул, да не отреагировала сестра, стоя на границе миров, откуда нет возврата. И схватила рука мужская за плечо её, удерживая от падения, и обернулась зачарованная, глядя на брата глазами, полного голода зверского.       - Сестрица моя, - прошептал он голосом дрожащим полного не то ужаса, не то жалости, - что ж это за сила ночная, что бесовским обликом затмила лик твой? Кто же посмел обмануть тебя, изменив черты до неузнаваемости? Отвечай мне, как брату своему!       Да теплясь в руках его, смотрела девушка, разглядывая его будто сквозь стекло мутное, и, только когда он дёрнул её, шевельнулись губы пересохшие:       - Братец мой… Пусто в сердце моём… и темно… Но больше всего - есть хочется, так, что сил нет терпеть!       - Что за жажда эта, неведомая, что за голод? Не бес ли, обманом тебя мучащий, питает пустоту в тебе?       - Не знаю, братец мой… Тянет что-то в лес, влечёт, а голод, как яма бездонная – ничто насытить не может. Ем, и ем, а все кажется, что не впрок.       - Да как же это так, милая моя? Не ты ли та девица была, что светом лица своего всех согревала? А ныне от тебя исходит лишь морок, и глаза твои чужие, как у той, что с нечистью связалась! Поведай мне, случилось что? Аль кто ведёт тебя по пути, от Бога далекого?       - Не помню я… - прошептала она, качая головой. – Лишь слышу в порыве бессоннице, как ночь зовет, как кроны шумят, и ныне жажду чего-то другого, как зверь дикий!       И, не сдержавшись, шагнула девица к брату, да замерла, заметив на руке его каплю крови. Потянулись руки худые к ране свежей:       - Как заполучил? Не больно ли тебе?       - Хлеб резал я, руки не уберёг, - ответил он, отступая назад, испуганный лицом исказившимся, взгляд которого к окровавленной повязке устремился. – Пустяки, заживёт, не беда!       Но едва успел он слова эти вымолвить, как сестрица его, не сказав ни слова, развернула бинты и прильнула к ране, жадно втягивая кровь. Испугался парень, ведь не сестра его стояла впереди, а существо иных миров, и руки его задрожали, пока он с силой грубой оттягивая пиявку противную.       - Что творишь ты, сестрица?!       Но лицо её, искажённое от наслаждения, не выражало ни капли раскаяния. Подняла она взгляд одурманенный, полный безумия неистового, и, не делая попытки жажду сокрыть, зашипела:       - Дай мне ещё… Ещё каплю, всего одну!       Схватил парень простынь с кровати деревянной да накинул на сестру, что тянулась к нему, жаждая растерзать плоть на куски. Крепко обмотал он тело её, запутав в пеленах, как в паутине, дабы ни шагу не могла ступить, ни руки поднять. Заключённая в оковах тряпичных, извивалась пленница чар тёмных, моля о крови, но брат подхватил её, плотно опутанную, и, сняв с себя ремень кожаный, обвил тело крепко, дабы больше не имела сил она высвободиться.       Преодолев сомнения, да поборов любовь братскую, пришлось юноше спустить самое сокровенное в подвал сырой. Запер он дверь, точно затворяя там саму тьму, зная, что отныне сестра его, любимая и дорогая, стала узницей сил неведомых. И проникся он испытанием великой братской любви, которой, быть может, суждено исчезнуть.       Минули дни, минули ночи, а сестра его, некогда светлая и родная, оставалась затворницей в подвале сыром. Брат, с мукой в сердце своём, спускался к ней каждый вечер, неся в руках кувшин с водой и ломоть хлеба чёрного, да только взор её, потускневший, не видал этих даров. Губы её, побледневшие и сухие, шептали одно:       - Плоти… Плоти человеческой хочу… Да кровью запить бы мясо жёсткое!       Не поддаваясь зловещей мольбе, брат оставлял пищу на каменном полу, а сам уходил, закрывая за собой тяжёлую дверь. И вот однажды, спустившись к ней, застал он сестру свою за деянием ужасным.       Поймав крысу, что шмыгнула под ноги, впилась девица в бедное животное зубами, и не стыдясь да не цураясь, пила кровь её, смеясь, как безумная, прямо брату своему в лицо. Не звук смеха, а визг противный врывался в самую душу, заставляя сердце замирать, и, не в силах вынести бесовщины дурной, бросился парень прочь, пока скорбь за сестрой милой разрывала его изнутри.       Дни шли за днями, и, измученный видением, что горело в его разуме, он начал искать ответы. Как одержимый, пока спала его сестра в час дневной, проводил он долгое время над книгами старыми, вчитываясь в строки, исписанные мудрецами. Ибо одна лишь мысль не давала ему покоя: что же это за проклятие, что терзает её, как зверь терзает пойманную добычу?       Сказывалось, что бывал он и в храмах, где советы святых отцов принимал с благоговением, но не ведал им, что сестра его - узница подземная, та, что потеряла свет. Боялся он, дабы не навлечь беду страшную на неё и не навлечь на родной дом свой тёмного проклятия. Но как-то раз, листая страницы пожелтевших книг, нашёл он упоминание о Леснике мудром, старце, что обитал в глубинах лесных, тех, что не любили путники. Лесник сей был, как говорилось, знатоком тайн тёмных и светлых, старше самих вулканов, что спали под небесами необъятными. Узнав о силе и знании его, решился брат наведаться к старцу, дабы выведать, что есть за силы, что окутали его сестру, и вернуть её к свету былому.       Снова спустился парень к сестре своей, и в руках его сверкал крест серебряный, что носил он с детства, как оберег от сил нечистых. Видя, как лежит сестра на полу каменном, безвольно, словно марионетка, вздохнул он тяжело и, опустившись рядом, стал молвить:       - Серебро чистое, свет небесный, изгони зло лукавое, что снедает её душу, - шептал он, обводя крестом лицо женское и очерчивая круг над её телом. Но, едва коснувшись крестом её лба, отпрянул он, будто бы сама тьма оттолкнула его от дитя своего.       Вскрикнула девица, руку протягивая.       - Уходи, братец, не изгоняешь ты зло, а лишь тревожишь его, - прохрипела она, и голос её был уже не человеческий, а полный рыка. Но когда солнечный свет проник в маленькое окно, блеск адский в её глазах исчез, лицо обрело прежние черты, и она, осознав намерение близкого человека, кинулась к его ногам, вновь став девицей, той, что он знал с детства. - О, брат мой, не оставляй меня! Если душа моя ещё жива, так спаси её, выведи из мрака! Обещай, что вернёшься, обещай, что не оставишь меня во тьме этой….       - Вернусь, сестрица, но если нет силы во мне, то найду того, кто сможет. Ухожу я в леса густые, искать того, кто знает тьму и свет, того, кого зовут Лесником.       И оставил он её в сыром подвале, словно душу свою на дне мрачного колодца, зная, что путь его непрост, что леса те сторожат тайны и не каждому открываются.       С рассветом отправился парень в чащу, и лес, покрытый росой, встретил его тишиной зловещей, и лишь ветер, играющий в кронах старых деревьев, приветствовал путника.       Лес становился всё гуще, тропы его петляли запутанные, и чудилось юноше, будто бы наблюдают сами птицы за шагами его, а земля дышит, уводя всё дальше, всё глубже. Он слушал шорохи, пока наконец не увидел хижину, скрытую под густыми ветвями.       Подошёл он к двери старой, и, переведя дыхание, постучал, ведь знал, что ныне перед ним жилище не простое, но пристанище хранителя сил могучих.       Дверь отворилась бесшумно, и предстал старец перед юношей:       - Чего ищешь ты, путник? - спросил он.       - Заблудился я, ища того, кто носит имя Лесника.       Старец улыбнулся.       - Нашёл ты меня, дитя. Что ж, входи в дом мой. Будь как дома, путник, я ни в чём откажу.       Беседовали они о том о сём, пока юноша не поведал старцу о беде своей.       - Вижу я, что сестру твою тьма поглотила, но тьма та чуждая, не по воле своей страдает, а куклой остается под рукой властной. Есть у нас тут один проклятущий, да одержимый - колдун, что ходит вокруг да около. Ходил слух, был он однажды дураком, пытался молнию поймать, что бушевала над лесом. Да, говорят, всё-таки поймал… Наградило его то испытание силами неземными, с тех пор бродит он, то мертвецов из могил поднимает, то жертв феям приносит, а те мухам скармливают души несчастные.       - Что ж такому от сестры моей надобно?!       - Куклы он собирает, души женские губит, ищет невесту себе, что будет с ним вечно. Ох, не одна уже попала в его сети…       - Скажи мне, Лесник, как сестре помочь? Как избавить её от дурного, что разум затмил?       - Да никак, юноша! Нет спасения. Обречена она на вечный мрак, и что ни ночь, так и будет облик нелюдимой меняться, ведь приятель её не таков, как все. Будет он управлять ею, волю подчинять себе.       - Да как же так, старец?! Разве нет ни одного пути?! Неужели мне теперь, брату родному, просто стоять и взирать на её муки?       Старец вздохнул и взглянул на лес, что горел в пламени заката:       - Одно лишь средство избавления есть - меч направить на неё, да освободить душу её бренную, но знай: и после того мраку конец не придёт. А тот, что её мучает, тот, кто её обратил, сам к смерти непричастен. Никакая рука смертного не уничтожит колдуна, и сам он смеётся, когда тьма делает его сильнее. Если ты решишься на это, то в день тот останешься одинок, обременённый тягой к праведности и клятвой по её спасению.       Завыли волки за оком, пронизывая сердце парня иглой страха. Прищурился Лесник и усмехнулся, глядя на юношу.       - Ну уж нет, - отозвался тот, - мною волкам твоим не лакомиться!       Достал он из сумки своей несколько туш овечьих и, бросив на стол их, произнес:       - Вот тебе благодарность моя за беседу долгую, чтобы волки твои сыты были.       Дрогнули уголки губ Лесника в добродушной улыбке, да закивал он:       - В добрый путь, путник. Пусть удача тебе сопутствует.       Юноша поклонился низко, как надобно прощаться с духом леса, и, отвернувшись, вышел в тёмную чащу. Ветер поднялся внезапно, застонал, провожая парня на исход, неведомый и мрачный. Дул он с силой, рассказывал старые тайны деревьев и гонял листья, точно стаю ночных духов, пока шагал путник в сторону родного дома с мыслями тягостными, что терзали его. Истина, которую открыл ему Лесник, кровью обливала сердце, но, чем ближе он подходил к родному порогу, тем яснее звучал его внутренний зов: спасти сестру любой ценой.       Наконец, добравшись, замер он, окинув взглядом ставни распахнутые и двери, что ждали, пока он переступит порог. В груди его сжалось, сердце беду предчувствовало - вся обитель была пуста, тишина стояла, как в часовне заброшенной. Со всей скоростью бросился он вниз, в подвал сырой, и, влетев туда, замер, испугом поражённый: нет там сестры его, нет ни следа, что выдал бы её присутствие.       Поднял он глаза к маленькому оконцу и увидел: там, на краю поля, уже возле леса, колдун, молодой да дерзкий, вёл её за руку, куклу свою послушную, обратно в глубь чащи, в ту бездну, откуда не выбраться. Глаза его, налитые жаждой мщения, узнали во мгле облик знакомый - тот самый, что некогда приходил к ним в дом, к ногам её бросался, руки да сердца просил, но был отвергнут им, братом, как недостойный его сестры. Не предчувствовал тогда, что явится он за сестрою тайком, решив утащить её силою своей, коли не вышло по согласию.       Стиснув крест в руке, бросился парень в ночной мрак, и, настигнув колдуна, поднял атрибут святой, заслонив сестру собою:       - Не пущу её в бездну твою, исчадие! - выкрикнул он, тыкая крестом перед собой. - Ты, что соблазнил её к тьме, падёшь от света, ибо праведен я в намерениях своих!       Колдун лишь засмеялся да молвил:       - Падёшь скорее ты, воин света. Отвергнув меня однажды, не вернёшь сестру к дому.       Расправил плечи юноша, готовый к последнему бою, но поднял колдун руку, и вспыхнула молния яркая, озарившая селение на краткий миг. Заметались молнии, и гром пронзил воздух, раздирая пространство вокруг. Одна из них устремилась к парню, да не дрогнул он, а выставил крест перед собой, и, ударившись о него, молния рассыпалась искрами, не смея пробить защиту святую.       Взревел колдун, и, вновь вскинув руки, пробормотал заклинание древнее. Восстали мертвецы, потянулись руками хищными к телу человеческому, но и тут не испугался парень:       - Ради неё, - прошептал он, глядя ввысь, прямо к звёздам, - и самому не страшно пасть!       В ответ на слова искренние, зашелестели листья, и ожили силуэты славных предков, воинов света, что восстали позади юноши – фигуры, сотканные из сияния луны, великие защитники, некогда павшие в жестокой борьбе с тьмой. Заметив появление сил света, взревел яростно колдун, протянув руку к земле и в короткое мгновение из-под ног его зашевелилась большая орава трупов. Пальцы гнилые цеплялись за воздух, поднимаясь к луне, а лица, искорёженные, всматривались в живых, полные жажды разрушения. Они двигались медленно, направляясь к воинам света, но и те не дрогнули, не отступили ни на шаг. Оголив мечи, сверкающие, как само небесное пламя, обрушили они удары на мертвецов, разгоняя мрак нечистый.       Вспыхнули мёртвые, оборачиваясь в прах, но продолжали воины рубить исчадия восставшие, не зная пощады; освещало лезвие чащу лесную ярче молний колдуна, ведь соткано их оружие из чистого света, и пронзало оно неживых, возвращая обратно в землю.       В тот же миг звери лесные, преданные Леснику и парню, накормившего их на закате, подались вперёд. Волки, оскалив зубы, впились в ноги колдуна, валя его оземь, а лисы заметались вокруг, не давая ему найти дорогу к бегству, и рёв их был страшен, как крики самой природы, что пробудилась, дабы выгнать тьму со своей земли.       Колдун, исступлённый от боли и гнева, попытался взмахнуть руками, взметнуть молнии над головой, но свет воинов был ярок, как солнце, и слепота охватила его; заметался тот в панике среди деревьев, и взревел от боли острой, и раненный, в страхе, кинулся наугад вглубь чащи, заблудившись среди троп, что отныне стали чуждыми.       Битва, ожесточённая и героическая, продолжала бушевать. Воины света да звери лесные сражались с мертвецами, что без устали поднимались из глубин, окутанные злобой, желающие утолить голод. Угасали от боя долгого силы юноши, и мёртвые, ведомые магией зловещей, окружили его, раздирая плоть, как гончие, не знающие пощады. Падая в смертельном кругу, выкрикнул парень, обращаясь к свету:       - Не меня спасайте… её… её одну!        И пал несчастный смертью храбрых, а воины света, восприняв крик его как просьбу, двинулись к месту, где лежала сестра его, окружённая зверями. Встав вокруг, зачитали воины молитву сильную, от которой земля содрогалась, а огонь и реки расступались в стороны. Руки их, сложённые над ней, возносились к небесам, и свет, сходящий от них, рассеивал тьму, душу отравляющую. Под ударами свечения святого, взывающим к силам небесным, поднялась душа, покинув бренное тело, и устремилась ввысь подобно птице освобождённой, лишь плоть её, прикованная к чарам могущественным, обращалась в нечто ужасное, но прекрасное для тёмных.       Совещались воины светлые, что делать с порождением тьмы, и решили они, что единственный путь - бросить его в колодец старый, бездонный, дабы тьма не могла вновь обрести силу в теле её измученном. И бросили они остатки человеческие в бездну каменную, и поглотило эхо их без следа, и была душа несчастной куклы спасена, а колдун – повержен.       Старый колодец, безмолвный свидетель бед людских, принял тело девушки, что некогда была светом, а обратилась во тьму неведомую. И затихло всё вокруг, будто лес сам, услышав это, вздохнул, свершив правосудие над обманом и колдовством. Неведомо, сколько веков будет колодец хранить её останки - те, что больше не смогут ни вздохнуть, ни восстать, ни затащить другого в тень, быть может, только если одинокий мужчина канет в глубь беспросветную и отыщет там девицу в платье летнем.       Но с тех пор, говорят, если в полночь подойти к краю этого колодца и вслушаться в шёпот ветра, можно услышать печальные голоса. Считается, что это слёзы души спасённой, что шепчет молитву благодарности брату своему за дарованный покой. Иные же шепчут, будто видели в глубине колодца свет нездешний - отблеск пламени, последнего следа колдуна, что пал, но силу свою до конца не утратил.       Так и стоит колодец, как память о тех, кто любил, кто сражался, и кто в этот лес принёс свет, затмевающий тьму.