КИШ или Коллекция известных шедевров

      Слушайте же историю о таинственном отшельнике, что жил в заброшенных лесах, сторонился деревенского люда, да и сам лес молчал о нём, заключив с договор о неразглашении. Имени его никто уж не знал, словно его и не было вовсе, как если бы человек тот родился в кустах и рос меж корней деревьев. Лишь самые старые из селян помнили, что некогда был он таким же, как и они, да чары злые или злосчастная судьба увели его в чащу.       Много лет минуло с тех пор, а он обитал всё в том же месте, средь холмов и оврагов, средь вечнозелёной травы. И приходил к нему лишь свет лунный, что ложился серебряной гладью на поверхность ручья, ведь солнце опаляло уставшие очи. Говорят, раздаются оттуда крики страшные, больше похожие на вой зверя, терзаемого голодом.       "Я вынужден жить вдали от людей," - шептал человек сам себе, вглядываясь в звёздное небо, которое помнило больше, чем ему хотелось знать.       Сколько раз, сидя на холодном камне в своём убогом убежище, мечтал он вернуться к человеческому теплу, но звала его туда лишь боль воспоминаний. Тьма же, что окутывала лес, принимала его, а он, устав от борьбы, уже и не мог представить, что среди людей есть место тому, кто каждую ночь теряет облик свой и обретает звериную душу.       Так, скрываясь от чужих глаз и пытаясь заглушить в себе беспросветное одиночество, отшельник всё ждал, когда, быть может, настанет миг, что освободит его от тягостного проклятия.       Было время, когда жил человек тот среди людей, и сердце его, полное огня, знало сладость и горечь любви. Девушка была у него - кроткая, сильная духом, красивая. Полюбил её отшельник той горячей страстью, что оборачивается бедой, если ей не суждено стать явью. Носил он к её дому полевые цветы, шептал ей речи нежные у реки, любя под медным светом луны, где одни только звезды видели жар, исходящий от двух тел.       Но как бывает в старых сказаниях, не ему была она суждена, а другому - богачу деревенскому, чьи руки тянулись к ней вовсе не из любви. И случилось так, что в день её свадьбы, полупьяный и измученный, скитался брошенный парень по лесу, теряя себя меж деревьев, и, взглянув на луну, что сияла на небе полной и яркой, проклял её с гневом, что бил в сердце его. Слова, слетев с губ, смешались с хищным ветром, да разнеслись по лесу, пробуждая в нём силы, о коих даже древние не помнили. В тот самый миг лунный свет коснулся его кожи, и кровь закипела, а сердце затрепетало, точно зверь, пойманный в силки. Крик его разнёсся по полям, переходя в душераздирающий рёв, от которого деревья склонялись, вынуждая птиц покинуть свои гнёзда. Облик его, некогда человеческий, исказился, и вместо прежнего лица проступило волчье, волосатое, озлобленное.              С того времени суждено несчастному быть рабом своего собственного проклятия - зверем в ночи, что жаждал лишь крови и мести. С заходом солнца душа его наполнялась ненавистью, а в груди загорался гнев, смешанный с ревностью, неконтролируемый и неуёмный. Ни малейшего отблеска тепла не осталось в нём, и он, скитающийся среди деревьев, потерял всякий покой и всякое утешение, зная, что нет для него прощения…       В первую же ночь после своего превращения, почудилось ему, что насмешливый голос возлюбленной зовёт к торжеству, где ему не надобно бы присутствовать. Сила волчья, ещё не приручённая и неукротимая, увлекла обратно в деревню, где, под завывание ветра, собрались все для веселья. Но не то веселье ждало их, ибо тьма вырвалась из царства своего, приведя зверя, в которого обратился человек при свете полной луны.       Затаив дыхание, крадучись, как вор, приблизился он к месту пиршества, и янтарные глаза сверкнули, выдавая в человеке зверя. Мерцал во дворе костёр, отбрасывая искорки на собравшихся вокруг гостей, что кружили в хороводе. Жених, остановившись на долю секунды, обернулся, услышав шаги неуклюжие, но поздно было что-либо говорить – ни одно слово не сорвалось с уст, только взгляд застыл от ужаса. Зверь прыгнул, как раскалённый уголь из костра, в сердце праздника, и звуки торжества затихли.       Крики, полные первобытного ужаса, вырвались из грудей, но ни один из гостей не успел спастись. Блеснули клыки, и жених упал, выдавив один только сдавленный стон от когтей, что вонзились в живот, раздирая тот на мелкие куски. Но невесту зверь выделил взглядом среди всех - та, что была некогда светом его очей, стала магнитом для ненависти. Луна, ныне союзница дикого зверя, выхватила лик невесты, осветив страх, отразившийся на её лице, и зрелище это подпитало волчий гнев. Он глядел на неё, пожирая жениха, видя не образ любимой, а символ горечи и предательства. С шипением рванулся он к ней, и кровавая пелена разделила безмолвие, поглотившее даже вздох безутешной девушки.       Исполнилось пророчество, что он сам же и изрёк в своем безумном гневе: пусть сдохнут все, кто явится на торжество!       Под утро, как только первый свет коснулся опустошённого застолья, очнулся оборотень. Предстала перед ним картина мерзкая – одна только кровь, вместо вина разлитого, а на холодной траве – нагие тела да останки обглоданные. Охватил человека страх тошнотворный, когда понял он, что деяния эти - его рук дело. Память хранила лишь отрывки, но достаточно было и того, чтобы осознать: ночью был он чудовищем, окаянным и жестоким. И нет ему прощения, и нет пути в мир людской.       Схватив покрывало с окровавленных рук невесты, скрыл он свою наготу и бросился прочь, в лес, в самую его глубину, убеждая себя, что с того дня никогда не подступит к людям.       Много лет прошло с тех пор, как обрёк себя оборотень на вечное изгнание. Лес был ему и домом, и тюрьмой - день за днём, ночь за ночью не знал он иной компании, кроме луны, что возрождалась каждый месяц, дабы вновь и вновь сводить его с ума. И там, среди гор гигантских, обрёл он вторую сущность, звериная сила, что бушевала в нём, стала привычной второй кожей.       Но вот, в одну из ночей, когда луна стояла в своём полном сиянии, крадучись по лесу, почувствовал он присутствие незнакомое, чуждое - человеческое. Скрытый в роще, увидел он её, девушку с ликом ангела, и напомнил он зверю про давно забытый мир, где жил он когда-то. Струился на путницу лунный свет, осеняя голову, как нимб, и воспылало в груди зверя странное тепло, оставившее человека давным-давно. Завибрировала кровь, пробудились когти, сверкнули клыки, да вот сердце сжалось, не позволяя волку взять верх. Болью отозвалась нежность забытая, и встал он, не сводя с девушки глаз, как загипнотизированный собственной жертвой. Она шагнула ближе, и, глядя на неё, ощутил человек желание не растерзать, но защитить, спрятать в своей берлоге.       - Дивное чувство… - вырвалось у него сквозь рык. И впервые за долгие годы волк внутри него поколебался.       Боясь, что станет он путнице прекрасной угрозой неминуемой, отступил зверь в чащу, подавляя инстинкты первобытные, да только завидела его девушка и с криком отчаянным ринулась прочь бежать.       От вопля человеческого капнула слюна вязкая, и замер волк. Вонзились когти в землю, готовые рвать всё, что станет на пути преградой, и помчался зверь за жертвой безобидной.       Не защищал лес бедолагу: корни подступали, тянулись к ногам, подчиняясь воле неукротимого волка, что охотился, движимый слепым голодом. Он слышал её дыхание, усиленное и сбившееся, видел, как колыхался белый подол её одежды, и волк внутри человека ликующе завыл. Он охватил жертву взглядом, и в этот миг всё человеческое внутри уничтожилось.       - Беги, беги быстрее, - хотел было он сказать, но слова замерли в его сердце, не находя выхода. Всё в нём было теперь лишь криком зверя.       Девушка обернулась, и в её взгляде мелькнуло нечто большее, чем страх – жалость, а, быть может, надежда… Но сердце зверя не откликнулось, оно било в такт с её собственным, пока лунный свет управлял им, как хозяин своим слугой. Не в силах продолжать побег, упала девушка на колени, нашёптывая слова молитвы, и рванул к ней проклятый, внутри которого ни человек, ни волк не знали покоя. Одержимый чуждой силой, уже не ведая себя, подошёл он ближе, и дыхание его обжигало несчастную, как ветер пустынный, а зверь внутри разрывал его самого на части, подчиняя разум голоду. Руки, ещё полные памяти человека, коснулись женского плеча, и он склонился над ней в объятиях, да облик звериный обманом оторвал кусок плоти.       Сорвалась ткань платья, и восторжествовал зверь, вкушая сладостный запах крови, омывший рану, но в сердце его, далеко, за толстыми прутьями клетки проклятой, человек звал, желая спасти от боли девушку. И в тот миг, когда он почти вогнал клыки острые в тело хрупкое, пронзил его зов жалости: не тронь её, не погуби, ибо в этом вечное проклятие твоё!       Прорычав, разжал зверь с усилием лапы свои, позволяя жертве покалеченной упасть на земле, но, склонившись над ней, слов не нашёл. И вырвался вместо них очередной рык, полный раскаяния, и бросился зверь к ногам женским, склоняя голову, и слёзы, давно забытые, заструились по глазам, падая каплями на окровавленные руки. Протянула к нему ладони несчастная да принялась по голове гладить, и от ласкового прикосновения её, затрепал зверь, как под рукой хозяйской. Отдав не громогласное прощение, ушёл волк прочь в ночной лес, что есть мочи, дабы запах крови не вёл его вновь к одинокой девушке, ведь лишь одиночество могло искупить его вину и боль.       С первыми лучами солнца, когда проклятие отпустило человека, очнулся он, лежащий на росистой траве, и обрушился на него ужас, не веданный ранее. Примятая трава, ветви, сломанные, словно кости, отпечатки когтей на земле - всё вокруг несло следы его ярости, и знал он, что едва не прикончил другого человека! Застыла в нём мысль, ударяя в голову: звериное сердце его, не знавшее покоя, могло бы погубить её - ту, что отозвалась в сердце неприкаянном. Любовь, что едва теплилась в груди его, превратилась в проклятие, тяжкое, как оковы.       Опустил он взор к земле, прошептал слова, еле слышные, и, глядя в ту сторону, где вчера мелькала её тень, осознал: нет для него ни любви, ни тепла - есть лишь клеймо тьмы, оставшееся навечно. Вырвался из груди последний трепет света, оставив в его душе лишь пустоту.       С той поры, отрёкшись от мира и света, обрёк он себя на вечное изгнание под покровом лесным. И, пробираясь всё глубже и глубже, уходил он под сень деревьев, где его не найдёт ни человек, ни луч светлый, ни само чувство, некогда согревавшее его.       По сей день в лесах можно встретить человека, что бродит в одиночестве, и слухи гласят, что шерсть его волчья – ничто иное, как проклятая душа человека, что потерял себя во имя любви.