Пес и Кот

      Чаща горит.       С неба, прямо из-под огромных копыт Всадника-Войны, падают молнии, похожие на кривых золотисто-белых змей.       Рождённое волей чужого бога пламя пожирает лес.       Падают, обгорая, могучие стволы.       Со скрежетом вспыхивает бурелом.       Страшным тоскливым криком, не людским и не зверьим, кричат охваченные огнём Звяровы воплощения, изгнанные из чащобной тьмы — прямиком под мечи да стрелы мёртвых степных поляниц, упавших из неба вместе с Всадником-Войною.       Коту… хочется кричать тоже, но он не смеет.       Стиснув зубы, он заклинает гибнущий лес, шепчет заговоры, путает мороками степных войников, толкая их в пламя, лишая разума их коренастых коротконогих коней.       Больно. Как же больно.       Предсмертная боль каждого воплощения ему — что своя, но та, самая первая боль, что пришла с началом боя — сильнее прочих.       Как будто… отхватили зверьими клыками цельный шмат от сердца, сковали цепью разум, тяжёлым степнячьим копьём располовинили душу ровно надвое.       Разве можно… жить с половиною души?       Кот знает: у него не так много времени, чтобы проверить это.       Колдовское степное пламя жжёт и его силы тоже, и мороки слабеют, рвутся, ускользают из рук, как нити материного рукоделья, которые он помогал разбирать дитятей.       Матери, что защищала его тогда от злых людей, уже нет.       Чёрен Звяр слабеет тоже, а без его тьмы… Кот не может ничего.       Он падает на колени, закрыв лицо руками, не слыша ни треска пламени, ни звона мечей, ни гортанных криков степняков.       Он… не смог даже спасти, оградить, уберечь того, кто… кого…       Признайся Кот ему намедни, признайся в том, что понимал сам не разумом, но одним только зверьим чутьём… это ничего не изменило бы.       Старое его видение, неверное, жестокое и гонимое прочь, перекрытое тысячей других, однажды всё равно стало бы явью.       Он… лучше других знает, что в сердце Пса жила одна только ненависть, и… другому — ответному — чувству в нём места не оставалось.       Пусть так.       Кот усмехается зло и отчаянно, встретившись взглядом с подоспевшим Куницею.       Других братьев-во-служении, других воплощений… он почти уже не чувствует.        Из самого сердца чащи, от Звярова алтаря, доносится рёв тысячи зверей и тварей, слитых воедино.       Чёрен Звяр схватился с Всадником-Войною, и он призывает детей своих.       Они с Куницей переглядываются без слов.       Им не под силу уж навести морок.       Не под силу спутать следы или заклясть умирающий лес.       Обратившись в своих зверей-воплощений, пусть малых, но всё ещё способных жестоко ранить чужого бога, они со всех лап несутся к поляне с чащобным алтарём.       Туда, где земля дрожит и стонет, вздыхая раненым зверем.       Туда, где упругие корни, вырванные из привычного чрева, хлещут в разные стороны злыми плетьми.       Туда, где Чёрен Звяр бьётся с Всадником-Войною и его мёртвыми жёнами.       Хозяин чащи любит облик огромного чёрного оленя, чьи рога упираются прямо в небо, но сейчас, в последнюю свою битву, он словно вбирает в себя всех лесных тварей, которым когда-то даёт жизнь.       Из тела его торчат туманные туши чёрных зверей.       Пасти их ревут на тысячу ужасных голосов.       Когда меч Всадника-Войны отсекает сразу десяток звериных да чудовищных голов, на землю густыми потоками льётся плавленое серебро, чуть отливающее алым.       Им с Куницей… не победить, но…       «Я иду к тебе, любовь моя».       Кот кричит последним тоскливо-яростным воплем и бросается вперёд, выпустив когти.