Пес и Кот

      Иржик просыпается, когда ветхие стены сеновала уже начинают тлеть. Сперва не понимает, что творится вокруг, отчего ему так тяжело дышать, будто на грудь давят лапы невидимого зверя. В растерянности он ворошит солому, в которой нашел себе прибежище на ночь, трет кулаками глаза — сильно-сильно, так, что на ладонях остаются больные слезы пополам с гноем.       Потом… легкие царапает горький дым.       Его… подожгли вместе с сараем?       Его… видели?       — Откройте! Откройте!       Деревня, которую ввечеру он принимает за пустую да брошенную, вовсе не такова, а значит, его вправду видели.       Его — и черные волдыри на его руках, ставших тонкими, словно молодые ивовые прутики.       — Кто-нибудь! Эй, выпустите меня!..       Иржик в отчаянии дергает дверь, но та не поддается. Подперли чем-то большим и тяжелым, как кабанья туша, однажды приволоченная с охоты отцом.       Нет у Иржика ни отца, ни матери, ни маленькой, едва народившейся сестренки. Нет дома возле речки и друзей с окрестных деревенек. Есть только чумные метки, черные жалящие поцелуи мора, расползшиеся по всему телу.       Иржик скребется в дверь, как котенок, брошенный злыми мальчишками в разожженную печь.       — Откройте! Откройте, вы!..       Под ослабшими, закровавившими пальцами трещит. На сеновал врывается холодный воздух, раздувая пламя, а Иржик, вдохнув поглубже, протискивается вперед, в дыру, в черную пасть меж острых деревянных зубьев.       Ночь встречает его всполохами: белыми, золотыми, красными, но эти яркие пятна, танцующие во тьме, сулят ему лишь смерть.       За ними трусливо прячутся лица. Когда Иржику удается их рассмотреть, страх захлестывает его с головой, как большая волна.       Равнодушие в их глазах — застывших и неживых, точно у лежалой рыбы, — пугает куда больше чумы и огня.       Этим людям все равно, что Иржику восемь зим, и что он просто хотел укрыться на ночь в теплой соломе.       — Жги заразу!       — Жги чумного!       — Пусть вас всех сожрет Черен Звяр! Пусть сожрет!.. — вопит Иржик. Мечется меж пустоглазых людей с факелами и вилами, а потом, когда кто-то, осмелев, пробует его схватить — ужом выскальзывает из рук. Бросается в толпу, в глубине своей — беззащитную, безоружную. Остервенело расцарапывает черную болячку, вымарывает в дурной крови ладонь и тычет ею в глупые лица.       Все отшатываются.       — Ненавижу! — кричит он, надрывая голос, и бежит прочь, бежит, покуда можно. Щеки жгут злые слезы. — Ненавижу!..              

***

             Иржик бредет всю ночь, а под утро падает без сил у частокола какой-то деревни. Ему уже все равно, живет ли тут кто-то, или дома заброшены, убьют ли его, когда заметят, или пройдут мимо, побрезговав.       Когда он открывает глаза, солнце уже высоко. Людского гомона не слышно: только щебечут птицы, да мычит скотина — голодная. Иржик умеет отличать по реву, когда корова не кормлена.       Коли повезет — наестся от пуза!..       Только… натыкается он вовсе не на корову.       На ближнем дворе возле почерневшего тела — женского — сидит мальчишка, по виду младше Иржика на две зимы. Не ревет, просто всхлипывает беззвучно, одни плечи дрожат.       Он как Иржик — тоже отмеченный мором и тоже еще живой. Стоит приблизиться — глядит исподлобья недоверчивым зверенышем.       — Ты кто?       — Иржик. А ты?       — Марек.       — А давай… вместе держаться?.. Вместе — лучше.       Марек ничего не отвечает ему, но встает — и вкладывает свою ладошку в его.