Пес и Кот

      Их, прибившихся друг к другу моровых сирот, гонят с каждого подворья.       Порою — замахиваются кнутом.       Однажды — бросают ломоть хлеба, из милости травленый мышьим зельем.       — От людей — одно только зло, — говорит Иржик со странною, по-взрослому серьёзной ненавистью.       Иржик прав.       Они обходят стороною всякое жильё, держатся больше окольных троп, перепутанных, будто хвосты огромного мёртвого змея из старых сказок.       Мареку чудится: из каждого пустого окна, из каждого отражения в высыхающих колодцах на них скалится Мара-Смерть, что пришла в Закатные Земли вслед за своим братцем-Голодом и сестрицей-Чумою.       Днём их не приметить, однако ж ночью…       Стоит Мареку забыться тяжёлым сном, как перед взором его встают три тощих костяных всадника.       Исполинские, закутанные в погребально-белое, они скачут по городам и посадам, и там, где копыта их костяных лошадей касаются земли, жизни больше не остаётся.       Голые суставы их стучат друг о друга, как тысяча зверьих зубов.       Марек знает: пройдёт много-много зим, едва ли не втрое больше, чем ему сейчас, как сюда вместе с чёрными степными войниками явится всадник четвёртый, и случится… что-то очень страшное.       Страшнее, чем день, когда Мара-Смерть забрала маму.       Тогда … уйдёт кто-то такой же важный.       Много важных.       Тогда… тогда Марек останется совсем один.       Марек не хочет… один.       Боится… один.       Боится — и кричит уже наяву, странным криком, не людским и не зверьим, полным незародившейся ещё огромной да злой последней боли.       Мама в такие мгновения утешала его, укачивала ласково, прижав головою к своей холщовой рубашке, расшитой бусинами да матово-белой рыбьей чешуёю.       Иржик же пугается крика, крепче вцепившись в кусок грязной рогожи, что служит одеялом им обоим.       Иржик дитя тоже, хоть и старше на пару годин.       Рогожа почти не греет, и они дрожат от холода да жмутся друг к другу осиротелыми котятами, погибающими на осеннем ветру.       — Опять… опять жар, братец Марек?       Марек украдкою косится на названого брата.       Мама с внимательностью выслушивала сны, говоря, что быть ему сказочником.       Соседских мальчишек… слова его скорее пугали.       Матери да отцы их и вовсе кричали о проклятом семени да чёрном сглазе.       Иржик не такой, как они.       Он… поймёт.       — Нет, не жар. Я иногда вижу… что будет. Всякое вижу, но чаще — дурное, нехорошее.       Иржик не сердится и не насмешничает.       — А к чему страшиться? Увидел что дурное — стало быть, знаешь уже, как его обойти! А доброе… видишь?       Марек оборачивается к нему, сделав страшные глаза.       — Да! За нами придёт чёрная Звярова Рысь и заберёт нас в свой лес!       В его снах и правда была рысь, огромная и чёрная, будто топь, со злыми красными глазами, похожими на уголья.       Наяву же… уже утром дорогу им преграждает старец, обряженный во всё тёмное.       Звяров волхв-перевёртыш.       Взгляд у него пристальный, тяжёлый, не людской и не зверий.       Старец худ, как мёртвое дерево, и так высок, что Марек не достал бы ему до подбородка, даже забравшись на Иржиковы плечи.       За спиною тёмного волхва — призраки тех, кто принял смерть от его заклятия, клыка или когтя.       В руках его — колдовской посох.       В тени его — тени тысячи зверей и чудовищ Звяровой Чащи, путь в которую заказан всякому смертному.       Однако Марек… не видит в нём угрозы.       Иржик — тоже.       Не сговариваясь, они берутся за руки.       — Здравствуй, господарь… старче Рысь.